Помоги проекту - поделись книгой:
— Полагаю, кто-то из них мог бы быть полезен…
— Полагаю, на триста двадцать восьмом нищем, желающем получить пятьдесят дукатов, который что-то видел и слышал, ты бы, наконец, прозрел и понял всю глупость этой затеи. Лоренцо, оставь свои попытки быть полезным: как говорят, ростовщику судить о золоте, а карбонарию об угле. Когда будут новости, я дам тебе знать.
— И чем была плоха идея с патрулём? — спросил Лоренцо, повернувшись к брату.
— Чтобы найти иголку в стоге сена, нужна целая армия… муравьёв. Ровно столько же понадобится людей в патруль, чтобы обшаривать каждую ночь все закоулки. Лоренцо, повторюсь: оставь попытки быть полезным в этом деле. Просто жди. И… не мешай.
— Найди мне кого-нибудь, кариссимо! Любого бродягу, пьяницу, какого-нибудь преступника, вампира, наконец, которого можно вздёрнуть на пьяцца Романа. Мне нужно успокоить город.
— Кого-нибудь?
— Кого-нибудь. Главное — быстро.
Райнере развернулся и, превозмогая боль, направился к своей гондоле, отмахнувшись от слов Лоренцо. Он бросил последний взгляд на место преступления. Лепестки лежали на воде, и гондольер, махнув веслом, потянул их за собой, увлекая туда, где слабое течение вскоре отнесёт их к мосту. Площадь опустела, и на башне-кампанилле коротко звякнул колокол, возвещая наступление рассвета.
Ночь забрала свою жертву, и теперь жёлтые лепестки на тёмной воде выглядели как погребальный венок.
— Отчаливай, — коротко бросил Райнере гондольеру, и быстрое веретено лодки бесшумно заскользило по тёмной воде. — И подай фонарь.
Он положил трость рядом и открыл свой блокнот. Ему есть над чем поразмыслить.
Вернувшись в палаццо, он медленно поднялся в кабинет. Пока свежи впечатления, нужно всё расставить по местам. Сварил ещё кофе, достал блокнот, и вырвав листы, разложил их на столе. Взял рисунок с сегодняшней «бабочкой» и прикрепил на стену с фреской, на которой была изображена огромная карта Аква Альбиции со всеми каналами и мостами. Здесь уже висели зарисовки с других мест преступлений в сопровождении его заметок на маленьких клочках бумаги.
Четыре «бабочки»…
Четыре площади…
Это должно что-то означать… Послание? Но кому?
Лепестки жёлтой магнолии — послание дожу? Предупреждение об убийстве дожа? Грядущее покушение? Возможно…
А может они ничего не значат.
А может, ритуал? Но какой? И почему жёлтый цвет?
Он изучил в библиотеке все культы, известные на сегодняшний день учёным мужам, но не нашёл ничего похожего.
Больше всего раздражало то, что он не может уловить тонкие связи. Всё в этих убийствах слишком похоже, и нет ничего, что позволило бы оттолкнуться от очевидных улик и подняться над общей картиной. Его дневной план был разрушен, колено болело, и цейтнот, в который загонял его старший брат, требуя поймать хоть кого-нибудь, чтобы вздёрнуть на площади, раздражал, наверное, даже больше всего остального.
Райнере скрестил руки на груди и погрузился в глубокие раздумья. В раздумьях прошла половина утра и завтрак, который он проглотил, даже не заметив. В раздумьях он рассеянно отвечал своей экономке монне Джованне, в раздумьях разбил чашку, поставив мимо столика, и только появившийся ближе к полудню Лоренцо с очередным сомнительным предложением смог вывести его из этого состояния.
Предложение было не просто сомнительным, и даже не просто глупым, как идея развесить объявления по всей Альбиции. Сегодняшнее предложение было откровенно бредовым, особенно для главы города, хотя может быть, степенью бредовости теперь измерялось отчаянье Лоренцо?
Его, конечно, можно понять: никто не хочет расстаться с местом главы города из-за убитых путан и торговок бисером.
А суть предложения заключалась в том, чтобы привлечь к расследованию… потусторонние силы. Ну или как там это правильно называется?! Райнере от неожиданности сразу даже и не вспомнил.
— Цверра?! — спросил он, удивлённо воззрившись на брата и выслушав его внимательно.
— Цверра.
— Девушка?!
— Девушка.
— Гадалка?!
— Гадалка.
— Ты шутишь? Хм… Нет. Вижу, ты серьёзно… Нет… Я не верю своим ушам! Если я тебя правильно понял, кариссимо, ты предлагаешь мне воспользоваться помощью грязной девицы с засаленной колодой карт и бутафорским шаром, которая дурит доверчивых богатых старух рассказами о "небывалой удаче"? — Райнере даже повысил голос, настолько был поражён предложением брата. — Услугами шарлатанки с самого дна Альбиции, которая надевает на себя за раз все юбки и стеклянные бусы, которые есть у неё в гардеробе?! Хотя, что это я… какой там может быть гардероб! И… ты всерьёз предлагаешь мне пойти к ней просить о помощи?
— Ну зачем же идти, — спокойно ответил Лоренцо. — Она уже здесь. Прошу, входите, монна Росси.
— Ты притащил цверру сюда? Святой марангон! Советую тебе, дорогой брат, запастись средством от блох и велеть монне Джованне запереть серебро на ключ! — воскликнул Райнере, понимая, что кажется, порядок в мире рухнул окончательно.
Лоренцо притащил сюда цверрскую гадалку!
И хотя брат и сказал, что это девушка, но воображение Райнере всё равно нарисовало совершенно другой образ: жутчайшую старуху, каких он видел сидящими на кампьелло Бовиани. С глазами, подведёнными углем, и скрюченными пальцами, в которых веером топорщилась колода засаленных карт. Разноцветные юбки, надетые одна поверх другой, аляповатые стеклянные бусы в семь рядов, тюрбан с перьями, огромные серьги, браслеты и кольца из дешёвого чернёного серебра… Старухи сидели прямо на мостовых у воды, подогнув одну ногу под себя, и зазывали клиентов, ловко тасуя карты.
При них всегда орудовала орава детишек, которые лишь с виду выглядели страдающими ангелочками. Но пока ты тянулся с милостыней к одному из них, двое других уже срезали твой кошелёк остро заточенной монетой, чтобы затем растворится с добычей в хитросплетении переулков и дворов.
Райнере представил, как подобная старуха окажется в их гостиной, и решил позвать дворецкого, и велеть ему выставить цверру прочь, потому что ничто не заставит его пасть так низко, чтобы променять науку на бутафорский стеклянный шар.
— Ты зря старался, кариссимо, — произнёс он и посмотрел на дверь.
И даже разозлился оттого, что Лоренцо всё-таки удалось его удивить. Потому что воображение его подвело. И цверра, как и было сказано, оказалась вовсе не старухой, а молодой женщиной, вполне привлекательной лицом. Но… что это меняло! Юная шарлатанка — это же ещё хуже прожжённой старой ведьмы! Юности присущ ещё и длинный язык…
Зато всё остальное, что его воображение нарисовало перед этим, было при ней. Пёстрая юбка с множеством оборок, что-то красное сверху, бусы, браслеты и… волосы. Н-да уж, волосы, разумеется, «розовое золото»! И собраны в рыхлый растрёпанный пучок, перевитый красной лентой, который, впрочем, выглядел куда лучше, чем цверрский тюрбан. Лицо… лицо правда… было симпатичным. Даже очень. Даже чересчур для цверры. Зелёные глаза, светлая кожа… И можно было бы не обращать внимания на всё, что ниже шеи, но вот только над губой у девушки была прилеплена москета*. Святой марангон! Какая вульгарность!
Маленькую точку из кусочка бархата патрицианки могли приклеить на лицо только на маскарад. Нарисовать тушью дозволялось для балов и вечерних выходов, но никак не при дневном свете. А тут — средь бела дня! Эта девица будто пыталась выглядеть прилично, скопировав всё самое худшее от приличной синьорины.
Молодая женщина прислонилась плечом к дверному косяку, и Райнере совершенно отчётливо прочитал на её лице презрение. Несомненно, она услышала всё, что он о ней сказал. Ну и какая разница? Всё это правда, и Лоренцо, видимо, совсем спятил — притащил её в этом дом, да ещё и с такой идиотской целью!
— Вижу, кариссимо, ты совсем отчаялся, раз не спросив меня решил взять в помощники… хм… эту… милую… хм… девушку. И уж если ты решил, что это хорошая идея, то не стесняйся, предложи ей… что-нибудь, — Райнере раздражённо махнул рукой, указывая на кресло.
Девушка бросила на пол джутовую плетёную сумку, которую держала в руках и, вздёрнув подбородок, произнесла, с вызовом глядя на Райнере:
— О-ля-ля! А я была лучшего мнения о воспитанности патрициев. Оставьте вашу снисходительность нищим! Для вас, маэстро Л'Омбре, я не «милая девушка», я — монна Дамиана Винченца Росси! И никак иначе!
— Маэстро Л'Омбре? — Райнере даже опешил. Никто не называл его в лицо подобным образом, а чтобы какая-то гадалка?! — Ну что же, монна-Дамиана-Винченца-Росси, и вам доброго дня. Доставайте свой шар и карты, или что там у вас ещё с собой. И делайте то… что вы обычно там делаете, чтобы выманить деньги у доверчивых старух. У меня мало времени на всякие фокусы, так что покончим быстрее с этим фарсом, — он перевернул песочные часы, стоявшие на краю стола, — ваше время пошло. А ты, кариссимо, скажи монне Джованне, чтобы вымыла стол с мылом после этого спектакля.
Наверное, взглядом монны Росси можно было бы поджечь даже воду в канале, но вода не вспыхнула, и Райнере каким-то краем сознания оценил её выдержку. Увидел лишь, как дрогнули ноздри девушки от усиленно подавляемого гнева. Она склонилась, достала из сумки стеклянный шар и карты и, не смущаясь, уселась в глубокое кресло, подогнув ногу под себя, как самая настоящая цверрская старуха.
И только одного Райнере так и не понял: с чего это Лоренцо криво усмехнулся и внезапно стал таким довольным. Должно быть, он думает, что нашёл выход?
Придётся его разочаровать.
Глава 4. Каждый остаётся при своём мнении
— Выйдем поговорить.
Синьор Лоренцо сделал знак рукой брату, и они вышли из комнаты, а в дверях, как верный страж, замер дворецкий, не сводя с Дамианы глаз. Очевидно, все здесь были уверены, что она непременно обчистит их дом!
Миа слышала, как братья говорили на повышенных тонах, и хотя до неё долетело лишь несколько обрывков фраз, понять, о чём шла речь, было не сложно. Маэстро Л'Омбре в язвительных выражениях объяснял брату, что думает о Дамиане и таких, как она. Да и вообще обо всех цверрах. И если бы не дворецкий, она, конечно, подошла бы поближе и подслушала, но мессер Оттавио в зелёной ливрее выглядел внушительно и грозно, и всем своим видом выражал согласие с синьором Райнере по поводу присутствия гадалки в доме.
Миа крепилась изо всех сил, стараясь ничем не выдать своего раздражения, и утешала себя мыслями о шестистах дукатах, обещанных ей старшим из братьев. И только это удерживало её от того, чтобы встать и уйти, хлопнув дверью так, чтобы от стен отлетела позолоченная лепнина, а хорошо бы и вазы попадали с постаментов.
Потому что не столько её разозлило пренебрежение слуг и поведение синьора Лоренцо в лавке — она уже привыкла к высокомерию патрициев — сколько этот самый маэстро Л'Омбре и его слова. Вот они почему-то полоснули бритвой по живому.
Она ведь сюда пришла не по доброй воле. А по доброй воле и не взглянула бы в сторону палаццо Скалигеров, зная, что за люди тут живут. Так за что ей эти унижения? Ах да, за шестьсот дукатов. Ну это, если она выдержит спесивого маэстро Л'Омбре две недели.
Раньше ей доводилось видеть его только издалека. Несколько раз на кампо Лидо. Да и то она не обратила бы внимания на высокого мужчину в чёрном плаще и с тростью — у неё и своих дел полно, чтобы глазеть на всяких прохожих. Но торговки шептались о нём, а Миа по привычке подмечала интересные детали.
Издалека маэстро Л'Омбре казался ей старше и как-то… страшнее. Его неизменный чёрный плащ с высоким воротником и трость прибавляли ему лет десять, а то и двадцать. Но в этой комнате, без своего привычного одеяния, он выглядел гораздо моложе. Высокий, худой, с гордой осанкой и взглядом, полным ледяного презрения. Она бы решила, что ему не больше тридцати, хотя может быть, так молодо он выглядит на фоне старшего брата? Но если сравнивать его с Лоренцо, то маэстро Л'Омбре был не только моложе, но и… гораздо симпатичнее. А может, Лоренцо тут был и вовсе ни при чём? И это даже озадачило — с чего бы ей находить этого индюка симпатичным?
Тёмные волосы, синие глаза, прямой нос… Правда, лицо, пожалуй, слишком бледное и надменное, но для патрициев это скорее достоинство, чем недостаток.
И вот если бы он и правда был хромым жёлчным стариком, страдающим от подагры или ревматизма, она бы, может, и не разозлилась так сильно. Старости присуща ненависть ко всему миру. Но маэстро Л'Омбре оказался молодым, привлекательным и заносчивым аристократом, которому она не давала никаких поводов для того, чтобы так её унижать, учитывая, что она никому не навязывала своих услуг.
Маэстро и одет был… высокомерно. Как и присуще патрициям, по последней моде — в редингот с тонким серебряным кантом вдоль пуговиц и тёмно-синие бриджи, и вся одежда идеально отглажена, и прическа волосок к волоску. Тьфу, просто! Ну до чего лощёный франт! Даже трость у него была изящной, хоть и массивной, из дорогого чёрного дерева с инкрустированной серебром ручкой в виде головы какого-то зверя. И вся эта элегантность показалась Дамиане ужасно раздражающей. До тошноты.
Миа никогда ещё не встречала человека, который бы с первого взгляда внушил к себе такое сильное неприятие.
А ещё её раздражал этот дом. И наверное, дом был не виноват, скорее, это маэстро Л'Омбре своим высокомерием отбрасывал тень на всё, к чему прикасался. Но факт оставался фактом — дом тоже раздражал Дамиану абсолютно всем: своей помпезной красотой, статуями древних богов в нишах, позолотой и картинами, и даже слугами, которые смотрели на гостью как на вредное насекомое, посмевшее пробежать по белоснежным хозяйским простыням. И они бы вымели её веником прямо в канал, щёлкни только пальцами кто-то из Скалигеров.
Но, кажется, больше всего её взбесило неприкрытое презрение Хромого к роду её занятий. Она ведь слышала всё. И про шарлатанку, и про юбки, и про бусы, и про средство от блох…
Её едва не потряхивало от этих слов. Как же в этот момент она ненавидела патрициев! Да, среди цверров немало тех, кто оправдал бы эти слова, но у патрициев водятся все те же самые блохи, и если бы только они! Когда мать раскладывала карты перед богатыми синьорами, какие только тайны «небожителей» не выплывали наружу!
Ей было так обидно, что захотелось сделать всё назло. Надеть ещё несколько юбок и навертеть ужасный тюрбан, как у мамы Ленары, а в уши вдеть блестящие дешёвые серьги в три яруса и раскурить прямо здесь трубку с самым вонючим табаком, какой найдётся у торговок в гетто. Она и в кресло уселась, нарочно поджав под себя ногу и выставив на обозрение туфлю и голую щиколотку — пусть полюбуется! Раз уж он считает её грязной шарлатанкой — пусть так и будет. Чем грязнее и вульгарнее, тем лучше. А что ещё противопоставить раздражающей элегантности этого чванливого патриция?
Единственным приятным моментом было осознание того, что Лоренцо делла Скала поручил ей шпионить за родным братом. А значит, не всё благополучно в этой высокомерной семье. И если поначалу такое занятие показалось ей недостойным и опасным, то теперь она резко переменила мнение на этот счёт. Она с удовольствием проследит за ним, и чем больше его грязных секретов узнает, тем лучше! В этот момент опасность подобного занятия отступила куда-то на второй план.
Миа положила на стол стеклянный шар. Конечно, он ей без надобности, она и так всё видит, но люди верят в то, что в этом шаре есть какая-то сила, и именно на такой вере держится половина успеха любой гадалки. А заодно — и её безопасности.
Голоса стали громче и приблизились, дверь распахнулась, и братья Скалигеры вошли, видно, что явно недовольные друг другом, но пришедшие к какому-то согласию.
— Проверь, кариссимо, — произнёс Лоренцо, указав рукой на шар на столе, — задай ей какой-нибудь вопрос, и, если она ответит неверно, можешь отправить её восвояси. Но если ответит верно — ты дал слово, уж сдержи.
— Вопрос? — усмехнулся маэстро Л'Омбре криво и как-то раздражённо, и, скрестив руки на груди, посмотрел на Дамиану свысока. — Вопрос, значит…
Его взгляд медленно скользнул по её лицу вниз, на красную блузку и пёструю юбку, затем на торчащую туфлю и фривольно подогнутую ногу, а уж оттуда на стеклянный шар и колоду карт, лежащую на столе, и кривая усмешка стала ещё презрительнее.
— Хорошо. Чтобы прекратить этот фарс прямо сейчас, я задам очень простой вопрос. И ты поймёшь, Лоренцо, всю глупость этой затеи. Скажите, э-э-э… монна Росси… сколько чайных пар стоит у монны Джованны в буфетной?
Миа стойко выдержала этот водопад презрения и перевела взгляд на Лоренцо. И готова была поклясться, что старший из братьев явно наслаждается этим моментом.
— Чайных пар? — издевательски переспросила она и покачала головой: — О-ля-ля! Шестьсот дукатов вот за это? Ваша экономка может дать ответ на этот вопрос, стоит ли платить такие деньги? — она снова посмотрела на маэстро Л'Омбре и произнесла холодно: — Задайте вопрос не вслух, а про себя. Вопрос, на который я точно не знаю ответа. А то, может, я подсмотрела ваши чайные пары, пока поднималась сюда. Шарлатанки обычно так и делают. Так что придумайте вопрос посложнее… э-э-эм… маэстро.
— У цверры внезапно обнаружилась профессиональная гордость? Надо же, это любопытно, — произнёс маэстро Л'Омбре с деланным удивлением, посмотрел на Дамиану как на какого-то диковинного зверя, и на некоторое время замолчал.
Кривая усмешка стёрлась с его губ и меж бровей залегла тонкая складка задумчивости. Он приложил указательный палец ко лбу и наконец, произнёс:
— Что же, я загадал вопрос. Прошу, монна-Дамиана-Винченца-Росси, блесните предвидением.
Миа не сводила с него глаз, но смотрела и не видела. Кажется, даже когда сикарио герцога Ногарола разбили её витраж, она не была так зла, как в этот момент. А может, это просто вся её злость на всех патрициев разом собралась сейчас в гостиной и сосредоточилась на этом красивом холёном лице. Воздух внезапно вспыхнул, засиял серебром и стал наполняться дымкой. Мир дрогнул и поплыл, размывая границы реальности и позволяя увидеть то, что остальным недоступно.
Злость наполнила ноздри сладким запахом магнолий, и Светлейшая сбросила покрывало…
До сегодняшнего дня Светлейшая не посылала Дамиане настолько ярких видений. Со звуками, запахами, чувствами… С болью в сердце и в пальцах, которые сжимают треклятое кольцо так, что оправа камня врезается в ладонь до крови. У Димианы кружится голова и боль начинает стучаться в переносицу всё отчётливее. Она закрывает глаза, чтобы не вглядываться в эту фату и в это лицо, больше похожее на маску.
— Вы выбросили его в канал… Ваш вопрос… про кольцо… куда вы его дели. Вы выбросили кольцо в канал, — прошептала она, открывая глаза, и посмотрела снизу вверх на маэстро Л'Омбре.
Никогда ещё она не видела столько ненависти, сконцентрированной в одном взгляде. И, кажется, в этот момент лицо маэстро Л'Омбре достигло пика своей бледности. Он посмотрел на Лоренцо, но даже у того с лица исчезла усмешка.
— Лоренцо, это вообще не смешно, — глухо произнёс маэстро. — Это низко…
Но, что он сказал дальше, Дамиана не услышала. Закружилась голова, стеклянный шар начал двоиться, троиться и вскоре совсем исчез в темноте. А вместе с ним и весь мир.
Когда она открыла глаза, то увидела склонившееся над ней лицо пожилой женщины, которая усиленно махала полотенцем, пытаясь привести её в чувство.
Поделиться книгой: