Маленький чёрный поезд

Когда я закончил, ко мне, шурша юбкой, снова подошла Донни Каравэн.

— Пусть губная гармошка одна поиграет. Станцуем?

— Не умею я всякие шейки вытанцовывать. Я бы сейчас с удовольствием разучил песню про черный поезд.

Она посмотрела на меня с прищуром.

— Ладно. Играйте, а я спою.

И спела.

Гармошечник подвывал моей гитаре на своей дуделке, а окружающие слушали, таращась на нас, будто лягушки.

Но дерзкий лишь смеялся,

Он не поверил в рок.

Вдруг поезда услышал

Пронзительный свисток.

«О, Господи, помилуй,

Прости, я грешен был.

О, смерть, прошу пощады…» –

Но поезд прикатил.

Пропев пару куплетов, Донни рассмеялась, как прежде, глубоко и насмешливо. Джет изверг какой-то странный горловой звук, зародившийся где-то в его бычьей шее.

— Что-то я никак не пойму, — начал он, — как это у тебя получается, что звук поезда кажется все ближе и ближе.

Просто меняю музыку, — объяснил я. — Перехожу на тон выше.

— Во-во, — поддержал гармошечник. — А я под него подстраиваюсь.

— Наверное, так и есть, — нервно рассмеялась одна женщина. — Поезд приближается, и его свисток звучит все выше. Затем он проходит мимо и удаляется, и звук все ниже и ниже.

— Но я не слышал в песне, как поезд уходит, — заявил мужчина рядом с ней. — Наоборот, приближается и приближается. — Он передернул плечами, а может, и вздрогнул.

— Донни, — снова подала голос женщина, — я, пожалуй, пойду.

— Побудь еще, Летти, — не столько просительно, сколько требовательно начала Донни Каравэн.

— До дому, чай, неблизко, да ночь безлунная, — заладила женщина. — Рубен, и ты, пошли вместе.

И она пошла прочь. Мужчина поплелся за ней, кинув через плечо взгляд на Донни Каравэн.

Затем ушла еще одна пара, потом за ней потянулась еще одна. Возможно, толпа у костра поредела бы и больше, но Донни фыркнула, что твоя лошадь, и таким образом удержала остальных.

— Давайте выпьем, — предложила она. — Хватит всем, ведь те, кого я числила в друзьях, нас бросили.

Возможно, на пути к бочке испарилось еще двое-трое гостей. Донни Каравэн опрокинула в себя самогон из горлышка тыквенной бутылки. Затем, глядя на меня поверх нее, глотнула еще и протянула мне.

— Выпьешь после дамы — получишь поцелуй, — прошептала она.

Я выпил.

— Вкусно.

Самогон был хорошим.

— А поцелуй? — хихикнула Донни Каравэн.

Но ни распорядитель танцев, ни гармошечник, ни я не смеялись.

— Давай танцевать! — воскликнула она.

Я заиграл «Вересковую гору»[3], и губная гармошка поддержала меня своими стонами.

Прошло не так много времени, но танцоров поубавилось, а вот деревья, среди которых они танцевали, словно выросли и стали гуще. Мне это напомнило одну историю, услышанную еще мальцом. В ней рассказывалось, что дневные и ночные деревья — это отнюдь не одно и то же. Ночные могут столпиться вокруг дома, если тот им не нравится, стучать по дранке на крыше, ломиться в окна и двери, и в такую ночь наружу лучше ни ногой…

Под конец «Вересковой горы» рукоплескали уже не так сильно. Да и кричали «Еще!» куда меньше. Гости потянулись к бочке с самогоном за добавкой, но гармошечник меня удержал.

— Расскажи, как ты до этого додумался. Ну, менять лад, когда поезд подходит.

— Меня научил один знакомый. Дело было в местечке под названием Дубовый кряж, это в Теннеси. Как-то связано со звуковыми волнами, и к свету тоже в какой-то мере относится. Сам толком не разобрался, но так можно измерить расстояние до звезд.

Гармошечник, нахмурившись, задумался.

— Радар, что ли?

Я покачал головой.

— Нет, механизмы тут ни при чем. На этом просто основан принцип. Его придумал один иностранец, Допплер… Кристиан Допплер.

— Как, Христиан? Ну, значит, не ведьмовство, — проговорил гармошечник.

— Почему тебя это волнует?

— Когда мы в песне про черный поезд сменили тональность, чтобы он казался ближе, я посмотрел сквозь проход посреди дома. Вон там, глянь сам.

Я посмотрел и понял, что он имеет в виду. Долину прорезали две яркие полосы. Две сияющие полосы в безлунной ночи. Это выглядело так, будто снятые рельсы до сих пор на месте: там, где лежали раньше.

— А второй куплет, который спела мисс Донни… Он что, о…

— Да, — ответил гармошечник, не дожидаясь, пока я закончу. — Во втором куплете говорится о Коббе Ричардсоне. Как он молил Бога о прощении в ночь перед смертью.

К нам подошла хозяйка и взяла меня под руку. Крепкая выпивка уже ударила ей в голову. Донни Каравэн смеялась по поводу и без.

— А ты, — улыбнулась она мне насмешливо, — в любом случае, не уходи.

— Так мне особо и некуда идти, — ответил я.

— Оставайся здесь на ночь, — прошептала она мне на ухо, поднявшись на цыпочки. — К полуночи все разойдутся.

— Вот так просто приглашаешь мужиков ночевать? — Я заглянул в ее голубые глаза. — Даже совсем незнакомых?

— Уж в мужиках-то я разбираюсь будь здоров. Продлевает молодость. — Она провела пальцем по гитаре у меня за плечом, и струны зашелестели в ответ. — Джон, спой мне что-нибудь.

— Хочу все-таки разучить эту песню про черный поезд.

— Я тебе уже спела оба куплета.

— Ладно, а я тогда исполню то, что сам сочинил, — и повернулся к гармошечнику. — Подсобишь?

Мы заиграли дуэтом, постепенно повышая тон, и я, не сводя глаз с Донни Каравэн, спел новые куплеты:

Скажи той, что смеялась,

Гордячке деловой,

Что черный поезд едет,

Возьмет ее с собой.

Вагончик черный, паровоз

Багаж весь увезут –

Слова, дела из жизни всей

Отправят в высший суд.

Закончив, я оглядел тех, кто еще остался. Их было не более десятка, и они жались друг к другу, словно коровы в бурю. Почти все, ну, кроме здоровяка Джета, который стоял в стороне, глядя на меня так, будто хочет убить взглядом, и Донни Каравэн, с усталым видом прислонившейся к плакучей иве.

— Джет, растопчи его гитару, — приказала она.

Я передвинул гитару под мышку.

— Даже не думай, — предупредил я его.

Он улыбнулся, обнажив свои редкие квадратные зубы. И выглядел он вдвое шире меня.

— И тебя раздавлю вместе с гитарой, — пригрозил он.

Я положил гитару на землю. Джет ринулся, наклонившись, к ней, а я врезал ему в ухо. Хорошо все-таки, что я ограничился одной порцией самогонки. Он еле удержался на ногах, отшатнувшись на два шага.

Потом ему досталось еще пару раз покрепче — я бы никому не позволил так себя обзывать. Расквасил ему нос как следует, аж юшка потекла.

— Только чур по-честному! — неожиданно громко заорал гармошечник, подхватив мою гитару. — Хоть он Джету и не ровня, но пусть дерутся по-честному! Один на один!

— С тобой я потом разберусь, — прорычал ему Джет.

— Со мной сперва разберись, — усмехнулся я и встал между ними.

Джет кинулся на меня. Я ушел вбок и снова врезал ему в челюсть. Он развернулся, и я заехал ему кулаком в солнечное сплетение, взболтав всю ту самогонку, которую он потребил. Затем с другой руки снова ударил в ухо, а потом — в челюсть и расквасил ему губы, а после — опять в ухо и по сломанному носу — и так с десяток ударов от всей души и со всей мочи. На ударе девятом он обмяк, а на последнем растянулся ничком — будто пальто с гвоздя упало. Я стоял над ним, ожидая, но Джет не шевелился.

— Ух ты! — воскликнул мой пьяный провожатый. — Ишь ты, Джета завалил! Вот уж не думал, что доживу до такого. Может, этот чужак по имени Джон и впрямь сам Сатана!

Донни Караван медленно подошла к Джету и пнула его в ребра остроносой туфлей:

— Вставай!

Застонав, он промычал что-то нечленораздельное и открыл глаза. Потом медленно, с трудом поднялся, как раненый бык, и попытался зажать нос своей широченной клешней. Донни Каравэн посмотрела на Джета, затем — на меня.

— Убирайся, — приказала она ему. — Пшел вон.

Он и пошел, будто калека: ноги согнуты в коленях, руки бессильно висят, спина сгорблена, будто под непосильной ношей.

— Кажись, и мне лучше убраться, — икая, пробормотал мой пьяный провожатый себе под нос.

— Ну и вали! — крикнула ему Донни. — Давайте, все сваливайте, прямо сейчас, сию же минуту! Я думала вы мои друзья, но теперь вижу, что здесь у меня нет ни одного друга. Давайте, чего вы ждете! Выметайтесь! — выкрикивала она, подбоченись.

Народ потянулся прочь. Шли они заметно быстрее, чем недавно Джет, но я остался на месте. Гармонист вернул мне гитару, и я машинально взял какой-то аккорд. Донни Каравэн крутнулась волчком и пронзила меня своими голубыми глазами.

— Ты остался, — ее голос звучал так, словно в этом она находила что-то смешное.

— Еще не полночь, — ответил я.

— Но уже скоро, — встрял гармошечник. — Всего несколько минут осталось, а в полночь проходит маленький черный поезд.

Пожав пухлыми плечами, она опять попыталась хохотнуть, но ничего не вышло.

— Все кончено. Даже если что-то было на самом деле, теперь это в прошлом. Рельсы разобрали…

— А вы гляньте через проем, — оборвал ее гармошечник. — Вишь, полоску из двух рельсов в долине?

Донни, повернувшись, глянула. В свете угасающих костров мне показалось, что она пошатнулась. Небось увидела эту полоску.