Маленький чёрный поезд

Мэнли Уэйд Уэллман

«Маленький чёрный поезд»

Manly Wade Wellman

«The Little Black Train» (1954)

Когда оказываешься около Верхней Развилки с ее зубчатыми хребтами, глубокими долинами да лесными чащами, куда ни пойди, то невольно думаешь: вот она, глухомань, где никогда не ступала нога человеческая. Шел я, значит, себе тропинкой меж огромных сосен и теребил серебряные струны гитары, чтобы как-то скрасить свое одиночество. И тут из-за поворота навстречу вываливается мужик — моложавый, краснорожий, лысый, да еще и пьяный в стельку. Ну, я и пожелал ему доброго вечера.

— Умеешь играть на этой штуковине, приятель? — хватает он меня со второй попытки за рукав рубашки. — Идем к нам на вечеринку. Наши скрипачи в последнюю минуту струхнули, так что мы остались с одной губной гармошкой.

— Как это, скрипачи струхнули? — спрашиваю я.

— Да вечеринка у мисс Донни Каравэн, — ответил он так, будто это все объясняет. — Идем, у нас там жареные на огне цыплята и поросенок, а еще бочонок славного самогона.

— Слушай, — говорю я, — слыхал байку про бродячего скрипача, что оказался Сатаной?

— Да ну тебя, — заржал он. — Сатана играет на скрипке, а ты — на гитаре. Гитары чего бояться? Как тебя звать-то?

— Джон. А тебя?

Но он уже поднимался по заросшей, извилистой тропке — такую и не заметишь, если не знать.

Ладно, думаю, вечеринка, небось, в доме, заодно и заночую, а то уже смеркается. И пошел следом. Спутник мой упился в такой дупель, что чуть на меня не падал, но мы все-таки добрались до перевала, по ту сторону которого темнела лесистая долина, сумрачная и таинственная на вид. Во время спуска до нас донеслись громкие и веселые голоса. Наконец мы достигли забора. За ним стоял дом, а народу в нем собралось столько, что хоть предварительные выборы устраивай.

При виде нас они расшумелись так, что у меня зазвенело в ушах. Мой пьяный провожатый замахал обеими руками.

— Это мой друг Джон, и щас он нам сыграет! — проревел он во всю глотку.

Тут они загорланили еще громче, и мне пришлось сыграть «Адскую заварушку в Джорджии»[1]. Бог ты мой, они тут же пустились в пляс, устроив нечто невообразимое.

Все дико скакали, размахивали руками и кружились. В основном здесь собралась молодежь, сплошь в лучших нарядах. Сбоку какой-то громила объявлял танцы, но вокруг так галдели, что его почти не было слышно. Прямо как детишки возле заброшенного кладбища с привидениями. Видать, пытаются вытанцевать страх. Я и сам подпрыгнул между аккордами, услышав стон за спиной. Правда, оказалось, это просто какой-то пожилой мужик с худым лицом подыгрывает моей гитаре на губной гармошке.

Я посмотрел на дом. Новый, широкий, основательный; щели меж тесаных бревен замазаны побеленной глиной. Сквозь проход в середине видно чуть ли не всю долину, вплоть до горных вершин, за которые садится красный шар солнца. Понизу долины на всю длину идет просека, похожая на дорогу. Пока я играл на гитаре, в окнах вспыхнул свет. Кто-то зажигал лампы с наступлением темноты.

Мелодия закончилась. Все долго и громко рукоплескали.

— Еще! Хотим еще! — орали они, сбившись среди деревьев во дворе в кучки, чтобы хоть как-то побороть тревогу.

— Друзья! — Я как-то перекричал гомон. — Позвольте выразить почтение гостеприимной хозяйке.

— Эй, в доме! — заорал мой пьяный провожатый. — Мисс Донни, идите познакомьтесь с Джоном.

Она вышла и так гордо прошествовала через толпу, что показалась мне выше ростом. Подол пышной полосатой юбки бил по каблукам, но выше талии одежды было куда меньше, а на округлых руках и плечах так и вообще ничего. Масляная желтизна волос, наверное, взялась из бутылочки, а кукольно-розовый цвет лица — из коробочки. Она улыбнулась мне, и в носу защипало от запаха ее духов. Сзади следовал тот громила, распорядитель танцев. У него были безжизненные черные волосы и широкие зубы, а тяжелые лапищи раскачивались, что твои гири на весах.

— Рада вас видеть, Джон, — сказала она глубоким грудным голосом.

Я заглянул ей в глаза, голубые, будто яйцо малиновки, посмотрел на ее волосы цвета масла, красные губы и голые розовые плечи. Ей было лет тридцать пять, а может, и за сорок, но выглядела она гораздо моложе.

— Очень приятно, — ответил я со всей любезностью. — Мисс Донни Каравэн, у вас день рождения?

Гомон затих, все только переглядывались. Костры разгорались все сильнее, отгоняя наступавшие сумерки.

Донни Каравэн встретила мои слова глубоким смехом.

— День рождения проклятия. — Ее голубые глаза расширились. — А еще, сдается мне, конец проклятия. Все сегодня.

У некоторых отвисла челюсть, но никто не проронил ни слова. Похоже, сбежавшие скрипачи испугались чего-то не совсем обычного.

— Идемте Джон, — хозяйка протянула мне тонкую ладонь, унизанную кольцами с зелеными камнями, — поешьте, выпейте…

— Спасибо, — сказал я, потому что у меня с самой зари маковой росинки во рту не было.

Она крепко схватила мою руку и потащила за собой, исподволь наблюдая за мной краем глаза. Громила явно ревновал из-за того, что мисс Каравэн была со мной столь радушна, и прожигал наши спины яростным взглядом.

Над ямой с углями томились на решетке две свиные полутушки. Рядом стояла пара смуглых стариков, и один, обмазывал румяное жаркое соусом, окуная в небольшой котелок палку с тряпичным шариком на конце. Над другим костром висел большой котел, из которого какая-то старуха вылавливала обжаренные в жиру кукурузные клецки — хашпаппи, и выкладывая их в миски, ставила на дощатый стол.

— В очередь! — звонко скомандовала Донни Каравэн. Гости стали выстраиваться в очередь. Снова послышалась болтовня. На лицах заиграли улыбки. Чем-то напоминало тревожный сон: кругом шум-гам и веселье, но чувствуется — надвигается что-то зловещее.

Пока старик нарезал для нас в бумажные тарелочки поджаренную свинину, Донни Каравэн подхватила меня под локоть. Старуха добавила в тарелки кукурузные клецки и добрую горку капустного салата. За едой я размышлял над рецептом соуса к мясу, а еще над тем, добровольно ли все эти люди явились на так называемый день рождения проклятия.

— Джон, — спросила она, будто прочитав мои мысли, — а правду говорят, что чистому сердцу не страшны ведьмины проклятия?

— Да, слыхал что-то такое.

Она рассмеялась. Громила и худой старик с губной гармошкой глянули на нас, оторвавшись от еды.

— Двадцать лет назад меня прокляла одна старая ведьма, — начала Донни Каравэн. — Обвинила в преступлении, а суд оправдал. Ну и кто прав?

— Даже не знаю, что и сказать, — вынужден был признать я.

Она снова рассмеялась и откусила хашпаппи.

— Посмотри вокруг, Джон. Этот дом — мой дом, эта долина — моя долина, эти люди — мои друзья, и пришли они сюда, чтобы доставить мне удовольствие.

Мелькнула мысль, что только она здесь радуется… да и то вряд ли.

— Бог ты мой! — рассмеялась она. — Некоторые уж умаялись столько лет ждать, когда же меня поразит это проклятье. Не дождутся — я придумала, как его отвести. — Она подняла на меня голубые глаза. — Ну а тебя, Джон, каким ветром занесло в Верхнюю Развилку?

Распорядитель танцев тут же навострил уши, худой старик-гармошечник тоже.

— Да так, шел мимо. Я ищу песни. Слыхал, в Верхней развилке поют что-то о маленьком черном поезде.

Все замолкли, будто я перешел грань приличия.

И снова тишину разорвал смех Донни Каравэн.

— Ха, да я знаю эту песню почти столько же, сколько знаю о проклятии. Хочешь спою?

Народ выжидательно смотрел на нас.

— Будьте так добры, мэм, — попросил я.

И она запела в желтом сиянии ламп и алых всполохах костра, окруженная мрачными тенями деревьев и горной тьмой, в которой не проглядывалась даже долька луны. Ее голос был хорош. Я отставил тарелку и попытался подыграть на гитаре.

Предупрежденье свыше

Я слушал второпях

«Все приведи в порядок,

Ведь ты умрешь на днях.

С друзьями ты простись навек,

Дела свои устрой.

Прикатит черный поезд,

Забрать тебя с собой».

— Какая замечательная мелодия! — воскликнул я. — Словно поезд катится.

— Увы, мой голос не настолько высокий, чтобы изобразить свисток, — улыбнулась она мне своими красными губами.

— Я могу подыграть, — тихо предложил мужик с губной гармошкой, подходя ближе.

Все вытянули шеи в нашу сторону. Люди выглядели раздосадованными, смущенными, а порой, и не скрывали своего отвращения. И тогда я задался вопросом: почему эту песню нельзя упоминать?

Но тут от дома, где стоит бочка, раздались крики. Мой пьяный провожатый орал на почти столь же пьяного мужика, и каждый пытался вырвать у другого тыквенную бутылку. Еще пара-тройка болельщиков с каждой стороны подначивали их криками.

— Джет! — крикнула Донни Каравэн громиле. — Давай, прекратим это, не то весь самогон разольют.

И они с Джетом направились к мужикам у бочки, остальные тоже подобрались, чтобы поглазеть.

— Джон, — тихо позвал кто-то… тот человек с губной гармошкой. Отсветы костра четко вырисовывали морщины на его худом лице и волосы «соль с перцем». — Джон, и все-таки, что ты тут делаешь?

— Смотрю, — ответил я, наблюдая, как громила Джет разнял двух пьяниц и Донни Каравэн принялась их распекать.

— И слушаю, — продолжал я. — Любопытно, какое отношение черный поезд имеет ко всей этой вечеринке. И что это за рассказ о проклятии. Знаете что-нибудь?

— Знаю, — ответил он.

Мы отошли с едой подальше от костра. Народ с хохотом и криками продолжал стягиваться к бочке.

— Донни Каравэн была замужем за Тревисом Джонсоном, — начал гармошечник. — Тот владел в Верхней Развилке железной дорогой и занимался перевозками здешней древесины. Человек с тугой мошной, потому Донни за него и вышла. Но… — Он сглотнул. — Ее любил еще один парень, Кобб Ричардсон. Он работал машинистом на ее мужа. И убил его.

— Из-за любви?

— Люди считали, что Донни Каравэн подбила Кобба на убийство мужа. Дело в том, что Тревис завещал ей все деньги и имущество: железную дорогу и прочее. Но Кобб в своем признании сказал, что Донни никоим боком не причастна к убийству. Закон ее отпустил, а Кобба казнили в столице штата.

— Ну и дела, — присвистнул я.

— Во-во. И мать Кобба — миссис Аманда Ричардсон — наслала проклятие.

— О, так это она ведьма…

— Да никакая она не ведьма, — перебил он, — просто наслала проклятие. Пообещала, что наследство выйдет Донни боком и поезд Кобба станет ее гибелью. А Донни только посмеялась. Ну, ты слышал ее смех. С тех пор в наших краях и появилась песня о черном поезде.

— Кто ее сочинил?

— Полагаю — я.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Выждал, давая свыкнуться с новостью, и добавил:

— Вероятно, именно из-за песни Донни Каравэн согласилась на сделку с железной дорогой Ореховой Речки. Эти ребята выплачивают ей содержание, а она больше не гоняет поезд из Верхней Развилки.

Я доел жареную свинину. Мог бы сходить за добавкой, но уже как-то не хотелось.

— Понятно, мисс Каравэн решила, что нет поезда — нет и гибели.

Мы с ним выбросили бумажные тарелки в костер. Я особо не рассматривал людей, но с приходом ночи они вроде как стали смеяться потише.

— Вот только поговаривают, что поезд все же ходит по той дороге. Или, по крайней мере, ходил. Иногда в полночь появляется черный поезд, и тогда умирает какой-нибудь грешник.

— А ты сам этот поезд когда-нибудь видел?

— Нет, Джон, но Господь наверняка его слышит. Одна Донни Каравэн над этим смеется.

Она тут же залилась смехом, подшучивая над обоими драчунами. Все мужчины повернулись в ее сторону, и, сдается, женщинам это не понравилось. Да я и сам чуть изогнул шею.

— Двадцать лет назад она была в самом соку. Глаз не отвести, поверь, — продолжал гармошечник.

— А что значит, нет больше проклятия?

— Донни обтяпала еще одну сделку. Продала все рельсы Верхней Развилки, что двадцать лет пролежали без дела. Сегодня были сняты и увезены последние. А вот этот дом она построила на том месте, где когда-то пролегала железная дорога. Глянь-ка туда, через этот проход в середине здания. Там как раз и проходили пути.

Итак, темная насыпь среди деревьев — это бывшая железная дорога, подумал я. Сейчас она кажется не такой уж широкой.

— Нет рельсов — значит, нет и никакого черного поезда в полночь, как считает Донни, — продолжал он. — А люди явились по ее приглашению по разным причинам: кто-то арендует у нее землю, кто-то должен ей денег, а некоторые — мужчины — просто рады плясать под ее дудку.

— И она больше не выходила замуж? — спросил я.

— Если она это сделает, то потеряет землю и деньги — наследство Тревиса Джонса. Таковы условия завещания. Она живет с мужчинами безо всякого брака, меняет их, как перчатки. Некоторые, знаю, даже покончили с собой из-за того, что она к ним охладела. В последнее время Донни со здоровяком Джетом, но сегодня ведет себя так, словно выбирает нового хахаля.

В свете ламп и костров к нам вернулась хозяйка.

— Джон, гости хотят танцевать.

На пару с гармошечником я сыграл «Сгинувшие тысячи»[2], и гости скакали так, будто их самих тут не меньше. В разгар кадрили Донни Каравэн сделала несколько проходок с каким-то блондином, а Джет выглядел так, словно кислятины наелся.