Мило

— Леонс, познакомься, — сказал Кассиньоль, — вот мальчонка, о котором я тебе говорил. Он приехал к нам сегодня в полдень. Время от времени ты можешь брать его с собой.

— Прощай, малыш, — сказал Леонс, протягивая Мило левую руку.

Мило уже заметил, что на юге вместо «здравствуй» говорят «прощай».

Кассиньоль направился в конюшню и запряг Мутона в длинную тележку, а Леонс и Мило тем временем сложили в нее двадцать пустых больших корзин с двумя ручками. Потом тележка выехала из ворот и двинулась к полям по той самой дороге, по которой пришел в Марсиган Мило. Сунув руки в карманы, мальчик шагал позади тележки вместе с Леонсом. Он радовался, что уже приступил к работе, и все гадал: интересно, что ему поручат делать?

ГЛАВА LVI

Почти сразу тележка свернула с дороги, пересекла луг, который Мило видел еще раньше из окна своей комнаты, и остановилась у одной из длинных грядок, как и везде изрезанных рядами кипарисов, оберегавших Марсиган от страшного мистраля.

Хотя в этом году урожай цветной капусты снимали дважды, на грядке виднелось множество крупных кочанов. Вся земля была усыпана пожухлыми листьями.

Кассиньоль и Леонс, вооружившись ножами, срезали все, что уцелело на поле, кроме перестарков или совсем уж непригодных вилков. Мило, восхищенно прикидывая на руке увесистые вилки, собирал их в аппетитные кучи по сорока штук. Потом в каждую корзину положили по двадцать четыре вилка, а все корзины составили в два плотных ряда. Сначала Мило только помогал Кассиньолю, но вскоре и сам стал без труда заполнять корзины.

— Одной не хватит, — заметил Леонс.

— Давайте я сбегаю, — предложил Мило.

И он побежал по рыхлой мягкой земле и по лугу.

Возбужденный и запыхавшийся, он вернулся, держа корзину на голове.

— Молодец, ловко ты скачешь, — сказал ему фермер. — Но больше так не бегай! Если хочешь работать подольше, то торопиться не к чему.

Корзины стали грузить на тележку. Леонс продевал свой крюк в одну ручку корзины, а Мило и Кассиньоль брались за другую. Когда низ тележки заполнили, в пазы боковых стенок вставили доски, что позволило, не помяв капусту, поставить сверху еще несколько корзин.

— Эта партия уже продана, — объяснил Кассиньоль Леонсу, когда они снова вернулись на ферму. — Ее взял скупщик из Авиньона. Грузовик подойдет к рынку в половине шестого, а сейчас только четыре. Время у нас еще есть. Сходи-ка пока прополи картошку вдоль дороги, а то она там едва взошла. И прихвати с собой мальчонку.

До начала шестого Мило пропалывал картошку. Ее крепкие кустики, совсем недавно пробившиеся сквозь толщу земли, сами раздвигали теперь в стороны коричневые и рыхлые комки почвы. У Мило была тяпка, но он совсем не пользовался ею. Он руками выдирал все сорняки с корнями и складывал их в маленькие аккуратные кучки.

Леонс работал на другой стороне поля, и Мило, зная, что никто не стоит над душою, чувствовал себя великолепно. Вот он на минуту выпрямился и увидел среди кипарисов распускающиеся платаны, стоящие на дороге… Вот он услышал мерное журчание ручейка, бегущего вдоль дороги… Вот он вдохнул горьковатые запахи вырванной травы и сырой земли… Да, он был счастлив!

Когда он замечал едва зеленеющие листки молодого картофеля, он осторожно освобождал их от земли, приговаривая:

— Вам, беднягам, трудно пробиваться! Ну ничего, я сейчас вам помогу.

Но пора было возвращаться, и Леонс подошел к Мило взглянуть на его работу.

— Хорошо потрудился, — похвалил он его, — даже слишком хорошо. Но учти: ты не в саду, траву можно оставлять на месте — это же не имеет никакого значения.

По дороге к ферме рабочий стал расспрашивать своего маленького товарища, кто он такой и откуда приехал.

Разузнав все, Леонс сказал:

— Что ж, здесь тебе будет неплохо. Хозяева не скряги. Они дадут тебе работу или здесь, на поле, или в другом месте. Если ты не лентяй, они не будут к тебе придираться. Но вот только Адриан, их любимый сыночек, пакостный парень. Он издевается надо всеми, влезает во все дырки, и ему все дозволено.

Кассиньоль снова запряг Мутона, и тележка с цветной капустой, сопровождаемая двумя мужчинами и Мило, затарахтела в Шато-Ренар.

Мадам Кассиньоль, развешивавшая белье на дворе, крикнула мужу, чтоб он познакомил Мило со своими поставщиками.

ГЛАВА LVII

Разгрузка овощей в Шато-Ренаре прошла быстро и весело. Леонс ловко подхватывал вилок своей единственной рукой, придерживая иногда крюком, и передавал его Кассиньолю, который в свою очередь бросал вилок Мило, стоявшему на борту грузовика. А мальчик отдавал его рабочему, который тщательно укладывал капусту на дно машины. Вскоре грузовик был уже наполовину полон и теперь поджидал еще две партии капусты, хозяева которой приехали позже Кассиньоля.

Леонс с пустой повозкой вернулся на ферму. Хозяин же показал Мило булочную, мясную и бакалейную лавки, рынок, табачную лавочку, потом зашел в просторное кафе, где провансальцы не столько пьют, сколько обсуждают свои дела, играют в карты, читают газеты.

— Приходи сюда через часок, — сказал Кассиньоль Мило, — а сейчас прогуляйся по деревне, дойди до самых развалин.

Мило быстро обежал весь Шато-Ренар и убедился, что деревня эта намного больше, чем ему показалось с первого взгляда. Поодаль от главных дорог он заметил целый квартал узеньких причудливых улочек, где старые дома жались друг к другу. Он сразу же понял, что это старая деревня, приютившаяся у подножия за́мка. Выйдя на церковную площадь, он увидал и сам замок; правда, от замка ничего не осталось, кроме стен и двух высоких полуразрушенных башен, высившихся на вершине крутого холма.

Мило поднялся по дорожке, протоптанной среди громадных сосен и поросшей по бокам дроком, цветущими ирисами и красивыми, неведомыми ему растениями. До чего же здесь был чист и прозрачен воздух, до чего же мягок и ласков ветерок, овевающий сосны! К самому замку Мило не пошел. Он остановился у подножия стен, на маленькой площадке, затененной деревьями и укрытой от человеческих взоров. С каменной скамьи, как раз в развилке между могучей сосной и церковной колокольней, виднелись старые крыши домишек, похожих на какой-то волнистый и розовый панцирь, а дальше, до самого горизонта, тянулась благодатная равнина с бесчисленными рядами кипарисов.

Застыв от восхищения, ослепленный золотистым светом заката, Мило долго стоял в этом пустынном уголке, где не было ни единой души, кроме него. Не единой? Нет! Вот на каменном парапете, окружавшем площадку, появилась маленькая ящерица. Казалось, она тоже любуется великолепным видом. Мило видел, как она дышит, и, чтоб не спугнуть ее, застыл на месте.

«Вот бы прийти сюда под вечер с Пьером и Полеттой Бланше! — замечтался Мило. — Мы бы принесли книги, игры и еду, а вечером вернулись бы в Марсиган, где жили бы совсем одни и выращивали самое необходимое… А чтобы с нами был кто-нибудь из взрослых, я бы попросил приехать Фиорини. Он бы починил все часы в округе…»

Мило взглянул на часы. Без четверти семь. Он спустился к церкви и пошел на Большую улицу. Кассиньоль, сидя в кафе, играл в карты со старым крестьянином.

— Подожди меня пяток минут, — сказал он Мило, — сейчас я кончаю, а если хочешь, возвращайся один.

Мальчик заколебался, но потом из вежливости решил подождать хозяина. Он вышел из зала и уселся на стуле на пустой террасе. Через десять минут появился Кассиньоль.

— А, ты здесь, — буркнул он, — ну, пойдем.

По дороге он набил трубку и, на минутку остановившись, разжег ее.

Мило шел рядом с ним и старался идти в ногу.

Он ждал, что хозяин заговорит с ним, и потому время от времени внимательно поглядывал на него.

Но Кассиньоль с озабоченным видом все потягивал трубку и молчал. Удрученный Мило невольно спрашивал себя, чем это он рассердил хозяина.

Уже подходя к ферме, Кассиньоль проворчал: «Черт подери!», и Мило вздрогнул, ожидая какого-нибудь упрека или выговора. Но хозяин почти сразу же добавил:

— Эта проклятая трубка опять забилась!

Это были единственные слова, которые он произнес по дороге.

ГЛАВА LVIII

Мило быстро привык к жизни в деревне и даже находил в ней особое удовольствие. Леонс сказал ему правду: хозяева были не скряги. Правда, люди они были малосимпатичные и не проявляли к мальчику ни интереса, ни любопытства. Если им, например, приходилось благодарить Мило за какую-нибудь оказанную услугу или за старание, они цедили слова так нехотя и скупо, словно отдавали распоряжение или читали нотацию.

Как правило, южане считаются людьми экспансивными — возьмите, например, мадам Сольес, — но среди них попадаются и такие, которые отличаются невозмутимостью, граничащей с холодностью. Как раз к этому разряду относились и Кассиньоли. Кроме того, они стремились «сохранить дистанцию»: они же были хозяева, а Мило — всего-навсего один из многочисленной рати работников, побывавших в Марсигане! Именно так и воспринял это Мило. Кроме того, самого Кассиньоля дети никогда не интересовали; если бы работник у него был молодой парень, он бы не прочь поболтать с ним и перекинуться в картишки. Ну, а с Мило что возьмешь! А мадам Кассиньоль боготворила лишь одного-единственного ребенка, собственного сыночка, и не желала допускать в лоно семьи еще и другого.

Она относилась к Мило как к очередному батраку, не больше. Поэтому Мило, хоть и ел за столом вместе с Кассиньолями, чувствовал себя крайне стесненно. Кормили его сытно и даже позволяли брать добавку, но зато очень редко вовлекали его в общий разговор.

Поев, мальчик вставал из-за стола и молча уходил из комнаты. Случалось, однако, что мамаша Кассиньоля заговаривала с ним, но вся ее болтовня сводилась либо к покойным родственникам, либо к неумеренным похвалам любимого внучка.

Безразличие хозяев к его персоне сначала огорчало Мило. Но он быстро с этим примирился. Подумаешь, дело какое! Ведь ему никогда не приходилось жаловаться на отсутствие друзей. В одном Марселе их у него целая куча! Кроме того, тысячи незнакомых вещей притягивали его, и, не сумев сблизиться с обитателями Марсигана, он невольно перенес свою любовь на животных, деревья, цветы, на всю окружающую природу, с которой поистине столкнулся впервые.

Вечером, после половины девятого, он поднимался в свою комнату. Еще раньше он отыскал там пустой ящик, поставил на него чемодан и сделал из этого сооружения нечто среднее между комодом и письменным столом.

Он садился к этому импровизированному столу и писал письма: отцу, или тетушке, или одному из своих друзей.

И хотя в девять часов хозяева все еще разговаривали, читали или перемывали косточки соседям, Мило уже был в постели.

Вставал он рано — вместе с солнцем, в пять часов. Спускаясь по лестнице, он прислушивался к веселому гомону птиц и вдыхал полной грудью запахи, поднимавшиеся с земли.

Он отвязывал собаку Барбю и разрешал ей добегать до самого начала работ. Барбю, умный и привязчивый пинчер, прыгал от радости, когда Мило показывался на пороге своей комнаты. Да и не мудрено: ведь только один Мило ласкал его, разговаривал и играл с ним.

Потом вместе с Барбю он отправлялся к Мутону, который приветствовал его голосистым ржанием. Мальчик гладил его по широченной груди, а пес подскакивал к самой лошадиной морде.

Напоив лошадь и задав ей овса, Мило поспешал к курам. Его интересовало, снеслись ли они. Впрочем, поступал он так из чистого любопытства и никогда не прикасался к яйцам, ибо курятник был заповедным владением мамаши Кассиньоля. И все-таки он бросал курам горсть-другую овса или высушенные листья салата-латука.

С четверть часа он занимался козой и ее малышом. Он брал на руки козленка, ласкал и все пытался отыскать на его голове будущие рожки. Козленок скакал по двору, а Мило отгонял Барбю, чтоб тот не испугал козленка. Потом он доставлял его к мамаше, которая доверчиво смотрела на мальчика.

К половине седьмого, когда мадам Кассиньоль звала его пить кофе, Мило в своих мокрых от росы сабо уже успевал побывать в Шато-Ренаре, отправить письмо на почте и притащить, не заглядывая на поле, большущий букет нарциссов.

ГЛАВА LIX

Мило трудился целый день и, хотя посылали его только на подсобные работы, вовсе не скучал.

Он разбрасывал навоз на тех участках, по которым прошелся плугом Кассиньоль, возил на тачке химические удобрения или масляные выжимки. В Провансе, где навоза мало, почву удобряют масляными выжимками, то есть остатками выжатых и спрессованных олив, использованных для получения оливкового масла.

Вместе с хозяевами и Леонсом Мило собирал в тележки шпинат или салат-латук. Вечером собранные овощи везли на Большую улицу, забитую множеством повозок. Нагруженную тележку ставили рядом с сотнями других, а лошадь выпрягали и отводили в Марсиган. Сама купля-продажа происходила в полночь. Поденщики, следуя указаниям скупщиков, перегружали овощи на грузовики или везли их в потемках на вокзал.

В эти часы Шато-Ренар так и бурлил! Кафе и террасы кишели крестьянами, которые закусывали на скорую руку, прежде чем вернуться домой.

Иногда по утрам на тротуарах выстраивались бесчисленные ряды корзин, наполненных овощами. Тогда Мило поручали стеречь товар.

Если появлялся какой-нибудь покупатель, мальчик пулей мчался в кафе за хозяином.

Вернувшись в Марсиган, Мило принимался пропалывать зеленый горошек, морковь, салат-латук, окучивал картофель, привозил в тачке саженцы салата или цветной капусты, которые тесными рядами росли на грядках перед самым домом. Хозяева ловко пересаживали рассаду в хорошо разрыхленную почву.

Мило очень хотелось поорудовать вместе с ними остроконечной палкой, которой пробивали аккуратные ямки в земле и опускали туда хрупкие стебли растений.

Но, когда он заикнулся об этом, мадам Кассиньоль сказала:

— Ты, Мило, опоздал. Желание похвальное, но сначала надо показать, как это делается. Ну, а сейчас тебе придется полить то, что уже посажено.

Единственный раз доверили ему деликатную работу: подвязывать мокрыми соломенными жгутиками салат-латук и вьющийся цикорий, чтоб они побыстрее подсохли.

После полдника и до двух часов все отдыхали. Почитывая газету, Кассиньоль выкуривал неисчислимое количество трубок. Все ждали Леонса, который полдничал у себя дома, в деревне.

Поскольку Мило не задерживался за столом, у него обычно оставался целый час для отдыха. Бросив кусок хлеба собаке, он бежал на луг позади фермы. Там паслись коза, привязанная к колышку, и козленок, который то и дело сосал мать, перебирая тонкими ножками.

Как ни странно, но коза лучше ела, если рядом с нею или поодаль кто-нибудь был. В противном случае она, должно быть, считала себя покинутой на произвол судьбы — особенно если рядом не было козленка, — бесновалась, жалобно блеяла, рвалась с привязи и, вместо того чтобы жевать, топтала траву.

Поэтому-то Кассиньоли не сердились, что Мило проводит время на лугу: раз он там, значит, старухе незачем туда идти.

В самом уголке луга, неподалеку от дороги, росла старая раскидистая шелковица, к суковатому стволу которой хозяин прислонил деревянные жерди и множество четырех- и пятиметровых стеблей камыша, идущего на изготовление корзин.

Мило, воткнув эти стебли в землю, расставил их один за другим по кругу. Наклонив камышинки к дереву, служащему опорой, он таким образом соорудил конический и немного скошенный в сторону шалаш вроде индейского, только совсем маленький и высокий. Он притащил туда охапку сена и теперь с удовольствием, словно затаившись, частенько валялся на нем. Его огорчало только одно: он никак не мог укрыться там от дождя. Среди стрел камыша там и сям проглядывали кусочки неба, а накрыть эти стрелы листвой, переплести или завязать веревкой было невозможно, ибо камыш мог понадобиться в любой час.

Впрочем, это не очень-то беспокоило Мило; все равно в этом шалаше он чувствовал себя намного лучше, чем в своей комнате. Это было его тайное убежище, пристанище, которое он придумал сам и сам же сделал. Туда он приходил перечитывать и разбирать полученные письма, туда он приходил приводить в порядок свою сумку или просматривать записи, сделанные в записной книжке. Там он мечтал, вдыхая живительный аромат свежего сена и сухого камыша. А рядом с ним дремал козленок, уткнувшись мордой в его колени… И когда он покидал этот шалаш, ему всегда казалось, что он на время оставляет здесь самые дорогие свои воспоминания, самые сокровенные мысли.

ГЛАВА LX

После завтрака ему иногда приходилось выполнять хозяйские поручения в деревне. Пользуясь этим, он заходил к Леонсу и, если заставал его, вместе с ним возвращался на ферму.

В противоположность Кассиньолю, Леонс охотно болтал с Мило и искренне привязался к своему маленькому сотоварищу. Он заботился, чтоб Мило не слишком уставал, частенько давал ему советы, а если мальчик допускал в работе какую-нибудь оплошность, он дружески указывал ему на это или же сам, ни слова не говоря хозяину, исправлял ее.

Мальчику тоже нравился Леонс. Он никак не мог забыть о его искалеченной руке.

Всякий раз, когда этот ловкий и крепкий человек орудовал своим крюком, Мило всегда казалось, что ему нестерпимо больно, что это тяжелое и грубое железо впивается в его исстрадавшееся тело. Однажды Леонс снял при нем рубаху, и мальчик тотчас же отвернулся, чтоб не видеть, как устроен протез, — все-таки, не зная этого, спокойнее на душе.

Бывало, что Леонс с некоторым трудом поднимал своим крюком какой-нибудь предмет. Завидев это, Мило сначала бросался к нему на помощь. Но всякий раз Леонс грубо останавливал его:

— Не смей! Я покалеченный, но не калека.

Тогда Мило понял, что Леонс рассматривает его помощь как прямое оскорбление.

Он заметил также, что поденщик никогда не говорит о своей инвалидности и не любит, чтоб и другие говорили об этом.

Каким же образом он потерял на войне руку? Мальчику страшно хотелось знать, однако он не осмеливался расспрашивать Леонса. Но однажды такой случай представился. Ранним утром Мило отправился в Шато-Ренар, и Леонс, сам себе готовивший пищу, пригласил его выпить чашечку кофе. Инвалид жил один, в маленьком домике, где снимал комнату и кухню. В квартире у него был полный хаос. В захламленном шкафу он еле-еле разыскал чашку для Мило.

— Сюда надо бы хозяйку, — пробурчал он и глухо добавил, словно для себя: — Ни руки, ни жены.

Что это: желание оправдаться или излить душу? Но через минуту, налив кофе, он с горечью объяснил:

— Были и такие, что выходили замуж и за безногих и за безруких. Моя невеста предпочла другого, у которого были две руки. Я так и остался холостяком. Правда, потом я встречал девиц, готовых выйти за меня замуж… и все, конечно, из-за пенсии…

Леонс молча выпил кофе, вздохнул и продолжал:

— Видишь ли, как ни говори, а годы бегут… И хотя я зарабатываю на жизнь подобно другим, я не примирился и никогда не примирюсь с мыслью, что у меня нет руки… Руки, Мило, правой руки!.. Те, у которых она имеется, даже и не понимают, что это такое! Никакая пенсия, никакие медали не могут возместить руку! А сколько солдат потеряло зрение! А сколько их убито!

— Как же это случилось? — взволнованно спросил Мило. — Где вы воевали?

— Я был артиллеристом, стрелял из орудия, стоявшего в лесу, за холмом, за шесть километров от линии фронта. Я выпустил тысячи снарядов, не зная, кого убиваю и где убиваю. Когда я возвращался из отпуска, меня ранило осколком снаряда на Клермонской дороге, в Арденнах… Видишь ли, для нас, артиллеристов, война означает вот что: убивать людей, которых мы даже и не знаем…

ГЛАВА LXI

В первое же воскресенье Мило сходил утром в Шато-Ренар, купил там чернила для авторучки и, уединившись в своем шалаше, написал большое письмо Фиорини. Не без гордости он рассказал ему, как он трудится и как прекрасна весна в деревне. Он поведал ему обо всем: о луге, о шалаше, о козе, о Барбю, о Мутоне…

Потом он ответил Полетте Бланше, от которой только что получил письмо. Она с огорчением писала, что лучше было бы ему сразу приехать в Руан, чем болтаться в ресторане, а потом в Шато-Ренаре. Мосье Бланше, отец Полетты, взял бы его учеником в типографию — такая возможность была, но теперь думать об этом поздно.

Мило успокоил Полетту, да и сам успокоился. Конечно, он бы с радостью пожил в Руане, но в Шато-Ренаре тоже хорошо. В письме он нарисовал свою хижину и попытался изобразить козу с козленком, но это была непосильная задача. И когда вместо козы у него получилось нечто похожее на лошадь, он вовремя прервал свой кропотливый труд.