Помоги проекту - поделись книгой:
— Ну, а для мадам Сольес я знаю, что надо: маленький тортик с вишнями. А что для мосье Одибера?
— О, знаешь, Мило, он ведь не сластена, — заметила мадам Одибер. — Если хочешь доставить ему удовольствие, подари ему лучше небольшую сигару.
Титен указал Мило самую хорошую кондитерскую в этом квартале. Разумеется, он никогда не заглядывал в нее, зато частенько любовался выставленными в витринах лакомствами. Для начала Мило предложил своим маленьким спутникам по эклеру в шоколаде, а потом и сам съел одну штуку. После этого, рассчитав, что за обедом будет восемь человек, он купил шестнадцать пирожных, сообразуясь со вкусом каждого. Прежде чем вернуться домой, он купил еще три сигары для мужчин и три красивых гиацинта в горшочках для дам, потому что он не забыл и о Юлии.
За завтраком у Одиберов Мило упивался буайесом. По странному стечению обстоятельств, он впервые в Марселе попробовал этот великолепный суп. Мадам Одибер положила в тарелку кусочки разных сортов рыбы, устриц, крабов, потом ломтики хлеба, обмакнутые в желтом бульоне, приправленном лимоном, где золотились глазки масла.
— В Бордо, — засмеялся Мило, — один матрос пытался меня уверить, что этим желтым цветом пользуются для покраски детских волчков и колец для салфеток.
— Он не обманул тебя, — заметил конопатчик. — К буайесу и в самом деле добавляется шафран, который используется как краска. Но в суп его кладут не для цвета, а для запаха.
ГЛАВА LI
Фиорини и Мило возвращались из замка Иф на колесном пароходе, который вмещал до сотни пассажиров. Пароходик мерно покачивался на легкой зыби, и прерывистое шлепание его колес по воде напоминало Мило шум ветряной мельницы в окрестностях Руана.
Замок Иф представлял собой старую крепость, высившуюся на скалистом островке в двух километрах от Марселя. Заглянув в словарь у папаши Сольеса, Мило узнал, что замок был построен по распоряжению Франциска I и долго служил тюрьмой.
Но, пожалуй, самое прекрасное в этой прогулке был не сам замок, а удивительный вид Марселя, развернувшийся перед глазами пассажиров во время обратной поездки: Марсель, какое-то загадочное нагромождение зданий бледно-золотого и белого цвета, как бы застыл между темно-голубым морем и розоватыми холмами, вырисовывающимися на зеленовато-сиреневом горизонте.
Фиорини и Мило сидели рядом на первой же скамейке у самой кормы.
— Как красиво! — воскликнул Мило. — Я и раньше видел камни Форта Сен-Жан и Нотр-Дам де ла Гард, но они были совсем белые, а сейчас вроде бы обмазаны медом.
— Мед солнца, — заметил Фиорини.
— Когда смотришь на Марсель издали, — снова заговорил Мило, — так и кажется, что люди там должны быть счастливы и облачены в сверкающие одежды… И трудно себе представить, что у почтамта полно нищих, которые, закутав ноги в старые тряпки, спят у самой стены.
— На заходе солнца их тряпье тоже кажется золотистым, — усмехнулся Фиорини.
— Самое странное, — задумчиво протянул Мило, глядя на огромный город, — что в этом скопище блистающих камней где-то затерялась кухня ресторана «Форж»…
— И множество других, таких же темных, таких же удушливых, Мило!
— Кстати, об этом ресторане… — продолжал мальчик после некоторого колебания. — Знаете, мосье Фиорини, я хорошо запомнил то, что вы однажды мне сказали. Первые дни, перетирая посуду у Сирилей, я все повторял про себя, что делаю полезную работу, что меня ждут тарелки, нужные посетителям, что нельзя оставлять на сушилке целую груду посуды… Ну, и прочие мысли того же рода волновали меня… Но как бы то ни было, все это вовсе не увлекало меня… Ломило руки, сжимало сердце, хотелось сбежать оттуда!
— Вполне возможно, — вздохнул часовщик, покачав головой. — Трудно, очень трудно получить эстетическое удовольствие, перетирая посуду. Ведь не секрет, что существуют на свете хоть и полезные, но такие противные и скучные вещи, которые просто невозможно полюбить. Чтобы притерпеться к ним, надо придать им хоть какую-то относительную привлекательность. Сейчас ты поймешь мою мысль. Ребенком я провел одно лето в детском лагере во время каникул. Каждый день, после завтрака, команда из десятка добровольцев мыла тарелки, но… но происходило это на лугу, залитом солнцем, и, занимаясь этим скучным делом, мы пели хором. И вот теперь мне вспоминается не сам процесс мытья посуды, а песни, которые мы пели, и цветы вьюнков, росшие на лугу; я вспоминаю также, что, когда директриса спрашивала: «Кто хочет мыть посуду?», я первый кричал: «Я!» Впрочем, она не разрешала желающим заниматься мытьем посуды больше двух дней подряд… и она была права. На свете существует немало неблагодарных, трудных профессий, настоящее ярмо для людей, и каждый должен внести в них свою лепту. Ведь это же величайшая несправедливость, что одни и те же люди прикованы к ним на долгие годы и даже на всю жизнь. Мне могут возразить, что большинство людей неспособны к другому труду, но ведь дело-то в том, что им и не дают возможности приобрести другую специальность. И когда на смену им придут машины, надо, чтобы они непременно переквалифицировались…
— Кажется, — перебил Мило часовщика, — уже существует машина для мытья посуды?
— Существует, и уже довольно давно. В Милане я часто заходил в Кооперативный ресторан. Входя, ты берешь столовый прибор, тарелку, хлеб, нужное тебе блюдо на стойке и садишься за стол; поев, несешь тарелку и прибор к аппарату, который обмывает, ополаскивает и механически сушит их.
Фиорини помолчал и закончил:
— Чтоб вернуться к прежнему разговору, скажу тебе, Мило, что мы не всегда любим работу, которая приносит пользу. Как правило, мы дорожим тем, что позволяет нам проявить свои способности, дарования, знания и умение; мы дорожим тем, что́ позволяет нам двигаться вперед, накапливать жизненный опыт; наконец, мы дорожим тем, что носит на себе отпечаток неисчерпаемого человеческого гения — неважно, где он проявляется: в сооружении домов, в земледелии, в изготовлении часов или автомобилей, в выпуске книг или в написании научных трудов…
ГЛАВА LII
Конечно, мадам Сольес была не слишком-то организованная особа, но в хозяйстве понимала толк. Она угостила гостей овощным супом с базиликом, секрет употребления которого она прекрасно знала. Базилик, ароматичное растение, пользуется большим успехом в южной кухне.
После великолепно зажаренной баранины последовали пирожки с картофелем и салат, приправленный укропом. Пирожные Мило имели грандиозный успех, и все выпили за его счастливое пребывание в Шато-Ренар.
В конце обеда каждый расписался на почтовой открытке, предназначенной для тетушки Ирмы, а Мило вынул из кармана сигары и предложил их мужчинам.
Фиорини спел несколько итальянских песенок, а Одибер весело затянул старую марсельскую песню, переиначивая ее по своему обычаю:
Он произносил «рыбный квартал» на провансальский манер. Припев тоже пелся на провансальском наречии, и все подхватили его хором, кроме Мило и Фиорини, которые потребовали, чтоб им перевели этот куплет. Вот перевод, сделанный для них папашей Сольесом:
«Мой отец — конопатчик на набережной Канала, мать — торговка рыбой, сестра — цветочница на улице Ле Кур, брат продает приманку для рыб, ну а я, запрягши осла в тележку, торгую круглый год чем придется».
В половине десятого, распростившись со всеми, Мило поднялся в свою комнату. Сердце у него сжалось при мысли, что скоро он расстанется с такими хорошими друзьями. Ведь в Марселе он всего три недели, а кажется, будто знал их с рождения. Послезавтра он покинет здесь и Фиорини, настоящего, большого друга, которого — увы! — он так редко навещал.
«Вместо того чтобы болтаться по улицам, — горестно раздумывал Мило, — лучше бы почаще разговаривал с ним. Ведь я должен был расспросить его о многих вещах! Досадно, что не отмечал в записной книжке все то, о чем он говорил мне… Даже не записывал слова, которые он употреблял в разговоре… Я же понимал их значение, а сейчас совсем не помню…»
Лежа в постели, он было попытался припомнить их, но… но заснул…
Как быстро промелькнул следующий день!
Мило в два счета собрал свой чемоданчик. Он положил туда белье, выстиранное и выглаженное мадам Одибер и проверенное мадам Сольес, которая пришила пуговицу и кое-где его подштопала. На один день Мило снова окунулся в привычную радостную атмосферу, которой его лишил ресторан «Форж». Утром он сходил на рынок для мадам Сольес, проводил Розу и Титена в школу и позавтракал у Одиберов. Болтая с мадам Одибер в маленькой солнечной кухоньке, он с превеликим удовольствием перетер и расставил посуду.
В столовой, на столе, застеленном клеенкой с белыми и оранжевыми квадратами, красовался подарок Мило — японское блюдечко, а на нем стоял небольшой горшочек с розовым гиацинтом, преподнесенным этой милой женщине накануне. Когда кто-нибудь проходил мимо цветка, от движения воздуха по комнате разносился тонкий аромат.
Мадам Одибер принялась гладить белье, а мальчик долго сидел с ней и все думал, что хорошо бы стать ее старшим сыном, но так, чтоб сам Одибер не был бы его отцом, потому что на всем целом свете у Мило не могло быть лучшего отца, чем Луи Коттино.
Он заглянул к Сольесу и Фиорини в их маленькую мастерскую на улице Фонтэн-де-Ван, но ему не удалось поболтать с Фиорини, ибо оба часовщика заняты были деловым разговором.
Потом он купил себе сандалии, полюбовался Старым портом и улицей Канебьер, вернулся к мадам Одибер, помог детям приготовить уроки и играл с ними до тех пор, пока мадам Сольес не позвала его обедать.
Вечером Сольесы и Мило пошли уточнить время отправления автобуса в Авиньон. Возвращаясь, Мило упросил их немного посидеть на террасе в кафе. Чтобы доставить ему удовольствие, Сольесы согласились.
— Значит, ты решил нас угостить! — воскликнула мадам Сольес, когда официант откупорил бутылку шипучего лимонада.
ГЛАВА LIII
Чтобы не проспать, Мило не стал закрывать крышку своих часов.
Около шести он открыл глаза. «Все в порядке, — подумал он, — нынче я уезжаю!» Он окинул взглядом полюбившуюся ему комнату и спрыгнул с кровати.
Быстро умывшись и приведя себя в порядок, он сунул в плотный мешочек гребешок, щеточку для ногтей, кусок мыла, целлулоидный футляр с зубной щеткой и положил все это в чемодан вместе с ночной рубашкой и платяной щеткой.
Мило аккуратно свернул простыни, покрывало и, поскольку было еще рано, написал несколько открыток: отцу, тетушке Ирме, старикам Тэсто, Пьеру и Полетте Бланше, от которых получил дружеские письма.
В открытках он сообщал им, что уезжает, и дал новый адрес:
До завтрака Мило зашел попрощаться к Одиберам и пообещал им написать, а может быть, даже как-нибудь в воскресенье навестить их.
— Если подвернется случай, добирайся на попутной машине, — посоветовал ему конопатчик, — а то ехать автобусом тебе не по карману.
Услышав этот совет, Мило повеселел.
В половине девятого мадам Сольес, стоя на пороге своей комнаты, поцеловала Мило и сказала:
— Ты хороший мальчишка! Я еще раз напишу об этом твоей тете. И учти: если в Шато-Ренаре тебе придется несладко, можешь вернуться сюда в любой день.
— Во всяком случае, я непременно еще повидаю вас, — ответил Мило.
Он проводил папашу Сольеса до мастерской, чтобы там проститься с Фиорини, и тот решил дойти с Мило до автобуса.
— На сей раз, — сказал ему Фиорини, усаживая мальчика рядом с водителем, — я уверен, что в Шато-Ренаре тебе не придется скучать: чем бы ты там ни занимался, ты будешь в благодатном крае, среди деревьев и растений. Если я не ошибаюсь, у тебя дар наблюдателя: подмечай все вокруг и даже то, что таится у тебя под ногами, дабы открыть перед собой целый неизведанный мир и познать множество вещей. Гуляй по полям, побывай в Авиньоне и в Сен-Реми-де-Бо. И не забудь написать мне через некоторое время, чтоб я знал, как ты там живешь. До свиданья, Мило!
Мальчик снова протянул руку Фиорини через опущенное окно, и автобус тронулся.
— До свиданья, мосье Фиорини! — крикнул он часовщику. — Если можете, ответьте мне хоть коротеньким письмом, когда я вам напишу.
— Договорились!
Тяжелая машина долго катилась по улицам предместья, запруженного народом. Потом вырвалась на пустынную дорогу, вымощенную камнем. В окна тянуло запахами тимьяна, по бокам расстилался пышный ковер дрока. Мило снова увидел гладь озера Бер, подернутого мелкой рябью и обласканного лучами утреннего солнца. Автобус то и дело останавливался в разных деревушках, на разных перекрестках; в половине второго они приехали в какой-то большой поселок, который Мило принял за Шато-Ренар. Но это был еще Салон-де-Прованс со своим красивым фонтаном, поросшим мхом. В Салон-де-Провансе было не меньше народа, что в Марселе.
— До Шато-Ренара еще сорок километров, — сказал Мило шофер, — а мы едем со скоростью шестьдесят километров в час.
После Салон-де-Прованса, где автобус простоял десять минут, Мило стал все чаще и чаще замечать ряды высоких, стройных и плотных кипарисов, которые, казалось, разграничивали поля, образовывая настоящие стены из темной зелени. «Через этакие стены невозможно пробраться, — думал Мило. — Здешние жители, наверно, боятся воров!»
Но немного погодя он узнал, что эти величественные барьеры, зеленеющие под голубым беспредельным небом, воздвигнуты вовсе не от воров, а для предохранения полей от мистраля, этого страшного ветра, который врывается из долины Роны и охватывает, словно веером, весь Прованс. Мило заметил, что все эти барьеры расположены с востока на запад. В районе Шато-Ренара их стало еще больше. Между ними на черной земле выделялись гряды цветной капусты и салата. По сторонам дороги бежали широкие, полноводные каналы, иногда обложенные по краям камнем. Там и сям виднелись шлюзы, питающие водой раскинувшиеся поля.
«Я даже и не представлял, что может быть и такое», — удивлялся Мило, вспоминая сады Нормандии.
ГЛАВА LIV
В Шато-Ренаре автобус остановился на площади Мэрии, у крытого рынка. Чтобы выйти на Авиньонскую дорогу, вовсе не надо было тащиться по длинной большой улице, обсаженной огромными платанами. Расспросив крестьян, Мило сократил путь и через несколько минут вышел на дорогу, пройдя по окраине деревни, которая показалась ему совсем маленькой.
Хутор или ферма Марсиган, принадлежащая Кассиньолям, располагалась в двухстах метрах от Шато-Ренара, в стороне от шоссе. От него к ферме вела узкая проселочная дорога. У начала этой дороги Мило увидел прибитую к высокой палке табличку, на которой красовалась полустершаяся стрела и надпись: «Марсиган».
Дорога была тенистая и достаточно широкая, чтобы по ней могла проехать повозка; колеи ее по бокам поросли молодой травкой. В пятидесяти метрах, в куще старых деревьев, Мило заприметил крышу.
Миновав изгородь и распахнутые ворота, он увидал собаку на привязи, заливающуюся громким лаем, и очутился на площадке между жилым домом и сараями, которая походила и на двор и на сад, ибо посередине ее рос громадный платан, а в глубине, вдоль длинной изгороди из тамариска, виднелись кусты цветущего ириса.
Перед фасадом дома, обращенного спиной к дороге, пристроена была невысокая терраса, над которой две подстриженные зонтиком шелковицы вытягивали свои ветки, уже украшенные нежными листочками. Около террасы росло множество лавровых деревьев, а каменный барьер террасы заставлен был множеством банок с цветущей геранью и маргаритками.
— Вот здорово! — прошептал Мило.
Едва он поднялся на террасу, как в проеме двери показалась какая-то старуха в черном платке, накинутом на голову.
— Эй, малец пришел! — крикнула она в глубь комнаты.
— Здравствуйте, бабушка, — поздоровался Мило.
— Здравствуй, здравствуй, голубчик! Входи. Мы ждали тебя к завтраку.
Мило вошел в светлую, просторную комнату, где уже был накрыт стол. Сам хозяин, мосье Кассиньоль, сидел у края стола и читал газету. Увидев Мило, он отложил ее в сторону.
— Значит, это ты Мило? — сказал он, пожимая руку путешественнику. — Ставь чемодан, снимай пальто — словом, разоблачайся. А ведь я совсем забыл, что ты должен приехать нынче; вернее, забыл, что сегодня уже вторник. Спасибо, мамаша подсказала… Ну ладно, сейчас мы позавтракаем, а потом уж устроим тебя. Быстро нашел Марсиган?
Кассиньоль был коренастый, краснолицый здоровяк с темноватыми, коротко подстриженными усами, со светлыми глазами и вздернутым носиком, слишком маленьким для его широкого лица. Старуха оказалась его матерью. В ту же минуту из кухни вышла и мадам Кассиньоль, неся в руках дымящееся блюдо, которое и поставила на стол.
В противоположность своему упитанному супругу, она казалась худощавой и какой-то угловатой. Загоревшая до черноты, с черными волосами, она говорила с мужем авторитетным тоном, не допускающим возражений. С Мило же она была любезна и сразу же стала расспрашивать его о житье-бытье в Марселе, о его возрасте, об отце и о тетке — короче говоря, засыпала его кучей вопросов, ответы на которые вроде бы совсем и не слушала.
Сели за стол, и Мило удивился, что не видит среди них сына, о котором не раз ему писала тетушка Ирма. Он, конечно, не осмелился спросить о нем, но как раз старуха сама заговорила о внуке.
— Сколько тебе лет-то? — спросила она.
— Четырнадцать, бабушка.
— Значит, наш Адриан старше тебя на год. Это мой внучек. Он уехал в Арль на две недели к дяде. В воскресенье, в восемь часов, ты его увидишь.
— Ты будешь работать вместе с Адрианом, — заметил Кассиньоль, — ну, и время от времени будете развлекаться…
Лицо мадам Кассиньоль просветлело.
— Наш Адриан парнишка хороший! Может, немножко своевольный, но это идет от учености. Ему нетрудно будет многому тебя научить — на то он и хозяин.
— Не торопись, — сказал Кассиньоль, — он вытворяет глупостей больше, чем нужно.
Мадам Кассиньоль запротестовала, перейдя на провансальское наречие. По ее интонации и жестам Мило понял, что она упрекает мужа в том, что он говорит такие вещи в присутствии Мило. Кассиньоль молча пожал плечами и заговорил о ценах на овощи и тарифах на английской таможне. Этот разговор затянулся до самого конца завтрака, и больше никто уже не занимался Мило, словно его и не было за столом.
ГЛАВА LV
Мило поместили не в жилом доме, а в маленькой, выбеленной известью комнатушке над конюшней, подниматься в которую нужно было по лестнице. В комнатушке имелась еще одна дверь, ведущая на чердак, и небольшое окошко, из которого виднелись окрестные поля.
Раскладушка, стул и белый деревянный стол — вот и вся обстановка. У потолка висела электрическая лампочка, а на столе стоял эмалированный таз. В стену были вбиты четыре деревянных колышка, служившие вешалкой.
— Сегодня вечером я дам тебе простыни, — сказала Мило мадам Кассиньоль, — а если что-нибудь потребуется, спросишь у меня. Рабочая одёжа у тебя есть?
У Мило были грубошерстные голубые брюки и шерстяная блуза такого же цвета, в которых он плавал вместе с отцом. Были у него еще и холщовые штаны.
— Очень хорошо! — обрадовалась фермерша. — Можешь сразу же переодеться. Я одолжу тебе старую шерстяную куртку Адриана и сабо, потому что по утрам трава мокрая от росы.
Мило натянул свои холщовые штаны, надел сандалии и, спустившись вниз, подошел к Кассиньолю, который тут же повел его к лошади по кличке Мутон.
— Вечером, после ужина, и утром, когда встанешь, будешь поить лошадь, — сказал Кассиньоль. — Ведро висит вон там, в углу. Воду нужно брать в колонке. Когда прикажу, будешь давать ему овес — овес тоже под боком, в кладовке. Мера стоит на мешке с овсом; надо насыпать три четверти меры. Теперь я покажу, какое сено нужно ему давать. Кролики и куры — не твоя забота, за ними ходит мамаша. Да, вот еще… тебе придется выводить на луг козу и привязывать ее к колышку. Она только что окотилась. Сейчас сам увидишь, какой у нее хорошенький козленок.
Кроме постройки, куда поместили Мило и которая состояла из конюшни и кладовки, на дворе громоздился навес, укрепленный на каменных столбах. Там хранились различные тележки и сельскохозяйственный инвентарь. Рядом — курятник, весь затянутый металлической сеткой. Мило разглядел еще маленький сарайчик с клетками для кроликов, голубятню и загон для козы. Увидев маленького восьмидневного козленка, Мило пришел в восторг: козленок уже умел немножко прыгать и позволял себя ласкать.
— Скотину и птицу выпускать здесь нельзя, — предупредил его хозяин, — потому что за оградой из тамариска находятся наши поля. Настоящей изгороди у нас нет. Я убрал все лишнее перед домом, чтоб можно было проехать на тележке. Если мы выпустим даже кур, то они склюют весь салат. Вот так-то! А теперь пойдем собирать на поле оставшуюся цветную капусту. Гляди-ка, вот и Леонс подоспел.
Высокий и худой мужчина вошел во двор. Седой, с бритым лицом, он при ходьбе немного наклонялся вправо, опустив одну руку, болтавшуюся как плеть. Когда он подошел ближе, Мило с огорчением убедился, что у него нет правой руки и вместо нее из рукава торчит какой-то железный крюк вроде протеза.
Вскоре мальчик узнал, что Леонс, рабочий на ферме, был искалечен на войне. Потеряв правую руку до локтя, он заменил ее этим крюком, прикрепив его к оставшемуся обрубку и к предплечью, и теперь ловко орудовал им.
Поделиться книгой: