Помоги проекту - поделись книгой:
— Гех-х!
И пошли работать: цыган бил, играючись, молотом, а председатель выстукивал молотком с оттяжкой на себя. Звенела, отзываясь наковальня. Неслось по всей округе: гуп-п-стук-дзинь-дзинь, гуп-п-стук-дзинь-дзинь. Такая лилась песня в три голоса — заслушаешься.
Еще нагрели, подправили, закалили. Михайло аж подпрыгивал от радости. Председатель предложил посидеть, отдохнуть. Но цыгану не сиделось. Взвалил остывшую ось на плечо и пошел от кузни танцующей походкой. Встречные уступали дорогу счастливому цыгану. Его улыбка была красноречивее слов.
Антон побежал вслед за Сергеем, да так до ночи и не вернулся.
Отец пришел домой поздно. Мать сказала:
— Сына нет до сих пор.
— Не впервые, вернется.
Цыгане уехали в тот же день догонять табор. Рассказывали, что лошадей Михайло гнал, стоя в передке кибитки. Антона возле них никто не видел.
Материнское сердце чуткое. Оно способно откликнуться эхом на голос еще не свершившейся, но уже готовой свершиться беды.
В тот день у районной милиции работы прибыло. Мать настояла на своем: отец вынужден был позвонить и попросить помощи в поисках сына.
…Кибитка Михайлы снова появилась в селе к вечеру следующего дня. Остановилась она у председательского двора.
Мать схватила в объятия выпрыгнувшего из кибитки Антона и дала волю накопившимся слезам. Михайло стоял рядом, ловил языком висячий ус, а поймав, принимался жевать его с таким остервенением, что того и гляди рисковал остаться без уса. Пытался сказать Дарье хоть два, хоть одно слово, но та отмахивалась от него и продолжала плакать и ощупывать сына — он или не он, на самом деле живой, или ей это только кажется.
Придя в себя мать послала сына к отцу, на конюшню:
— Иди к нему, скажи, что вернулся.
Антон вприпрыжку выбежал со двора, Михайло бросился вслед за ним.
…Он обнаружил председательского сына в своей кибитке за много верст от села, когда остановился на ночь. Стал тормошить Сергея, который за всю дорогу из кибитки носа не высунул, сидел в самом задке и ел втихомолку за двоих. Он и теперь не хотел вылезать — Михайло вытащил его силком. Дальше началось немое кино. Из кибитки вслед за Сергеем вылез председательский сын, «чтоб ему на мосту провалиться», Михайло стоял над заговорщиками с жалобной миной на лице. Он еще не успел подумать о последствиях случившегося, но сердце ему подсказало, что судьба-мачеха нацелилась в него своим изогнутым пальцем. Разве хотел он причинить горе Григорию Ивановичу, дорогому человеку, который сумел помазать цыганскую душу маслом, да еще и медом? Ой, не хотел, голова-разголовушка!
Пятьдесят верст — не шутка. Ночь заполонила все вокруг, и нет такой силы, нет такой цыганской хитрости, чтоб заставить отступить ее или обойти ее обманом. Теперь уж председатель кинулся. Если ехать назад, за ночь не доедешь. Лошадей Михайло загнал изрядно — им надо дать передохнуть.
Утром тронулись в обратный путь. Никто не проронил ни слова за всю дорогу.
В конюшне творилось непонятное. В одном из станков, окруженном мужиками, лежал на полу трехлетний вороной рысак. Стоял над ним с обнаженной лысеющей головой старый ипподромный наездник, разводил руками молодой ветеринар. Отца Антон увидел спустя несколько минут, когда глаза привыкли к полумраку. Отец, склонив голову, сидел в углу и молчал.
За этим рысаком председатель ездил в Курскую область. Конезавод прочил рысака себе для племени, а председатель, почернев от усердия, уговорил всех уступить его колхозу. Звали жеребца Заливом. Кормили его белым хлебом, куриными яйцами и овсом. Залив начал привыкать к легкой ипподромной упряжке, показывал в пробных заездах отличное время. Он был надеждой председателя, который, выкраивая свободную минуту, приходил в конюшню, дружески гладил величественную шею рысака и не мог на него наглядеться.
И вдруг Залив заболел. Двое суток не поднимался на ноги. А утром — все…
Председатель вышел из конюшни последним. За порогом к нему подошел Михайло. Вот и Антон стоит рядом. Председатель обнял их, прижал к себе.
— Я на тебя, председатель, всю жизнь буду работать, только ты не сердись на меня, — заговорил, наконец, Михайло. — Чтоб мне издохнуть на месте. А твой вороной раскрасавец, чтоб ожил. Я тебе, председатель, отработаю вину свою. Забери себе лошадей моих и меня с ними. С человеком, что по лошади плачет, я и помирать готовый.
Дали Михайле колхозную хату. Стал жить. Но тоскует — никак не привыкнет. Отпускали, не едет. Помогает в кузне, работает в поле на своих лошадях. Цыганка Эсма от него тайком гадает людям, обещает им еще лучшую долю, девчатам — свидания с кавалерами, а хлопцам — счастливую дорогу. Так вот и живут в колхозе.
На сенокос ребята ехали с ветерком в колхозном грузовике. Стояли в кузове в обнимку и пели песни. Одну, другую.
А после про Галю, которую казаки обманом забрали с собой.
Сено сгребали и клали в копны при свете звезд и бледнолицего месяца, который к полуночи закатился за гору. Стало темно, а работалось всем, чем дальше, тем веселее.
Зинка — «Драное Решето», так дразнили эту конопатую девчонку, — заводила частушки про любовь, у ребят рты раскрывались от удивления. Если кому-нибудь за воротник попадала колючка, поднимался такой визг, что взрослые начинали говорить:
— Тю-тю, на вас! Не к добру визжите!
Оно так и получилось. Сережка-цыган залез к отцу на арбу и с самого верха вместе с охапкой сена свалился гнедому коню на круп. Как завизжат все! Сережка с коня да о землю… Ну, думали все — переедет колесом. А конь, как вкопанный, остановился. Заднюю ногу поднял и держал так до тех пор, пока Сережка не поднялся.
Бригадир сказал:
— Баста. Поработали, и хватит. А то еще поубиваетесь в темноте. Можете в копнах поспать, утром разбужу, поработаем пока солнце начнет припекать, и по домам. И так спасибо — вон сколько накопнили.
Сережка отделался легким испугом, но настроение у него испортилось, да и другие ребята приумолкли. Могло кончиться и хуже.
Где-то в дальних камышах начал буянить водяной бугай — самая таинственная и нелюдимая птица из всех известных в этих краях. С длинными болотными ногами и еще более длинной облезлой шеей. Когда летит, шею складывает. В болоте опускает голову под воду и начинает издавать такие звуки, от которых днем становится тоскливо, а ночью жутко. Есть у этой птицы и другое название — выпь.
Антону под стоны выпи вспомнился Пухов и его шнурок, которым он этой ночью будет чертей заарканивать. «Заарканил бы вот этого водяного, чтоб не буянил по ночам в болоте». А потом как-то неожиданно Антон предложил:
— Ребята, айда в Макарову балку, к Васькиному отцу. Махнем, а? Там у него теперь такое кино творится. Лишних брать не будем. Подадимся, а?
Яшка Курмык и Сережка согласились. Только Васька Пухов сказал:
— А если ругать станет?
— Чего там ругать? — возразил Яшка. — Думаешь, ему там одному легко? Двинули, братва! Тут не так уж и далеко.
И пошли. Под ногами лоснилась росистая трава. Жадно чавкало в мочажинах. Шлепались, брызгая, лягушки.
В получасе ходьбы обогнули на взгорье мрачные строения кирпичного завода, вышли на верховину, и вот уж каждый каким-то неведомым образом почуял близость Макаровой балки.
На густо-синем небе проступили контуры куреня, ограды, лошадиных голов. Над куренем что-то замаячило — труба не труба, столб не столб. Заколыхалось, стало расти. Подошли ближе, пригляделись — человек.
— Эй, кто бродит? Кому спать не охота? — раздался атаманский голос Пухова.
Ребята замерли — идти или нет? Посовещавшись, пошли.
Пухов немало удивился нашествию ребят. Увидев сына, попросил его найти в курене топор.
Васька повиновался. Открыл дверцу куреня и вдруг отпрянул, как ошпаренный: в курене что-то возилось и хрипело.
— Там, там… м-м-м… — мычал и заикался Васька.
— Ты что же, заячья твоя душа, — зычно закричал отец, — связанного беса испугался? Приду домой — кнутом бить буду!
Ребят как ветром сдуло. Сшибая друг друга, они в один миг взобрались на курень и сели у ног Пухова. Там, внизу, под ними, в курене, началась такая возня, такой визг, что хоть уши затыкай.
Пухов курил козью ножку и скалил зубы:
— Тише вы, хлопцы! Уймите дрожь — курень развалите. Как раз бесу на рога угодить можно.
Первым пришел в себя и подал голос Яшка Курмык:
— Дя, а, дя, правда, чего это там?
— Если кому интересно, могу спустить в курень.
За изгородью захрапела лошадь. Потом еще одна, еще…
Пухов присел, заплевал цыгарку, насторожился. В руках у него Антон увидел тот самый черный шнурок.
— Кто чует запах этих тварей? — шепотом спросил Пухов у ребят. — Ишь, кони забеспокоились. Похоже, что еще один налет будет.
Лошади шарахнулись. Жалобно и тонко заржал жеребенок. Послышался треск изгороди, через которую, захлебываясь ржанием, прыгнула кобылица. За ней сиганул жеребенок. Они скакали к шалашу. Сделали большой круг, затем поменьше.
— Вон он, глядите, на жеребчике верхом скачет! Отчего, ребятушки, притихли? Что, страшновато? Я из ваших душ начисто зайцев повыгоню! — гудел над ребятами Пухов.
Ребята подняли головы и увидели, как изогнувшись дугой, какая-то зверюшка скакала верхом на жеребенке. Глаза, как горящие угли. Истинно кошка, только звуки издает не кошачьи. Жеребенок мечется, неистовствует и не то ржет, не то плачет.
Пухов привстал, метнул аркан — мимо. Собрал, поправил петлю, метнул еще раз — поймал жеребенка, потянул к себе. И б тот же миг сидевший на спине зверь сиганул через курень с такой силой, что у ребят засвистело в ушах.
До самого утра Пухов разговаривал с жеребенком, обнимал его, заливал йодом следы, оставленные хищными зубами на загривке.
Перед восходом солнца ребята услышали:
— Эй, на курене! Сейчас будет казнь! Не прячьте очи!
Пухов держал в руках солдатский вещмешок, туго затянутый лямкой. В мешке что-то трепыхалось и шипело.
На глазах у ребят Пухов развязал мешок, встряхнул, держа его за нижние углы. На землю вывалился обыкновенный хорек.
У Пухова вытянулась физиономия, он воскликнул изумленно:
— Ах, шельма! Ах, бисова душа твоя — хорьком обернулся! Думаешь, спас тебе будет?
Хорек, схваченный тугим шнурком за четыре лапы и за шею, показывал желтые зубы, фыркал и кувыркался.
— С этого дня, — объявил Пухов, — к лошадям не сунут носа.
Над плоскогорьем поднялось щедрое солнце. По логу Макаровой балки паслись разбредшиеся кони. Вокруг было так тихо и безмятежно, как будто и не было ни безумной скачки жеребенка, ни «беса», оказавшегося, к изумлению пораженных ребят, обыкновенным хорьком.
— Шутник вы, — обратился Антон к Пухову, скатившись с шалаша. — И никакой это не оборотень, а хорек, как есть.
Пухова и Антона обступили ребята. Верх брало любопытство. С чего это хорьки на лошадях катаются, да еще по ночам? Какая им с этого польза? Зачем они кусаются?
— Разве хорек может одолеть лошадь? — поинтересовался Яшка.
— Пошли в сторонку, воняет здесь, — предложил Пухов и, отойдя немного, завалился не без удовольствия на траву. — У него, у хорька, такая вонючая жидкость выделяется. Если он в курятник заберется, куры в обморок падают. Вот он с ними и расправляется. А на лошади он верхом ездит тоже не ради удовольствия. Он ее бедную грызет до тех пор, пока она не упадет и ноги не вытянет. И тогда начинается пир у этой хищной твари. Если хорька с бесом не сравнить, так с кем же еще?
Было чему удивляться ребятам.
Слушали они Пухова и невольно раскрывали рты. Такое не часто услышишь. А чтоб увидеть своими глазами, так и вовсе редкость.
— Лошадей жалко, — признался Сережка. — Уж я бы этих хорьков…
— А я про себя так считаю, — поправил Пухов Сережку, — пусть живут, только лошадей колхозных не трогают. Вон, сусликов можно жрать, они не считанные.
По команде Пухова мальчишки кинулись врассыпную. Схватив на лету брошенные им недоуздки, они стали подзывать к себе лошадей, чтоб увести их в село к началу рабочего дня.
Улучив минутку, Антон подбежал к Яшке.
— Сегодня утро не хуже вчерашнего.
— А что? — спросил Яшка, набрасывая повод на загривок буланой кобылы, рядом с которой стоял жеребенок с забрызганными молоком губами.
— Вчера, как только ты убежал от нас, кто-то забрался в омут и унес сеть.
Яшка обернулся. Антону показалось, что Яшку это известие рассердило. А может и на самом деле рассердило. Он спросил Антона резко.
— На меня подумали? А?
Не кривя душой, Антон ответил:
— Нет. Ты что?
— Клянись!
— Клянусь!
— Смотрите у меня! — предостерег Яшка. — Я с сопливыми не знаюсь. Если верить друг дружке, так чтоб до конца.
У Яшки тяжелый подбородок на крупном не по-мальчишески лице. Когда Яшка злится, подбородок становится угловатым, разделенным на две равные части продолговатой ямочкой.
«Чего он злится? — подумал Антон. — Нечего злиться, если ты не причем».
Заметив смущение Антона, Яшка пояснил:
— Этого таинственного рыбака я беру на себя. Вы с Васькой не болтайте. Клянусь тайной «уркум-мукру» — мы его накроем. По коня-ям!
Яшка вскочил на буланую кобылу, давая понять Антону, что он сказал все. Призывно помахивая над головой серой кепочкой, он поскакал к большаку.
Поделиться книгой: