Тайна Змеиной пещеры

— Ты чего это, дурень, матерью клянешься?

Антон начисто забыл зачем пришел, как только Пухов стал рассказывать.

— В загон к лошадям повадились. Как только стемнеет, они тут, как тут. Днем в трубах на кирпичном заводе отсиживаются и всякие каверзы устраивают, а на ночь — к лошадям, кататься. Это тебе шутки, да?

Антон посмотрел на Пухова пристальнее: хоть бы улыбнулся, тогда ясно было бы — шутит он. Так нет же, Пухов сердито плюет на ладони, снуют переплетаясь пальцы, шнурок становится все туже и длиннее.

Когда Антон сказал Ваське насчет сена, отец неожиданно выпалил:

— Марш! На двое суток посылаю тебя на сено. День, ночь, день, ночь. Вернешься без мозолей — выпорю.

* * *

У рыжего Афоньки вся родня рыжая. И отец, и брат старший.

Отец семейства, старый Деркач, — известный в селе человек. Он любит читать газеты и все на свете знает. И про здоровье Чемберлена и про катастрофу дирижабля, и про самое главное — будет война с германцем или не будет.

Афонька — известный среди ребят. Он ровня всем, кто меньше его. Потому что сидел в каждом классе по два года, со всеми учился и от всех отставал. Хоть убей его, он ничего не запомнил из того, что в школе проходили. Но зато умел делать такое, чему даже отличники завидовали. Не моргнув глазом он глотал за деньги пуговицы. Серебряные монеты глотал без дополнительного вознаграждения.

Умел Афонька разговаривать не своим голосом. Тем, кто называл его рыжим, Афонька неизменно отвечал: «Я — рыжий Афонька — попробуй тронь-ка». Афоньке было шестнадцать лет, а двенадцатилетние считали его своим сверстником. Был он сильным и откровенно дурашливым.

Антон и Васька пришли к Деркачам не без робости. Старик любил задавать всем ребятам села один и тот же вопрос, который многих ставил в тупик.

Вот и на этот раз он, встретив ребят у порога, спросил:

— А что, вы вдвоем могли бы против моего Афоньки сдюжить?

— Вдвоем — нет, а один на один можно, — дерзко ответил Антон.

Деркачу не понравился его ответ. В белесых зрачках блеснула искорка злости. Он решил взять Антона с другой стороны.

— Батько что ж, переживает?

— А чего ему переживать? — не чувствуя подвоха, простодушно переспросил Антон. — Ему переживать некогда. Работает.

— Работает, — согласился Деркач. — Хозяин он добрый. А выговор ему все же влепили. За покупку рысака.

Ничего такого Антон не знал, дома как-будто все были спокойны, отец тоже. Сегодня они с ним завтракали.

— Правильно делает, чего переживать? У Советской власти рука твердая, а с ним она обошлась ладно. Да и вина его, хочу сказать, не так чтоб велика.

Зачем было про это говорить? Антон своими глазами видел, как Деркач кланялся возле их ворот. И никогда не злился. Справлялся о здоровье, о том, что пишет «старшенький сынок из города», улыбался и уходил, прижимая картуз к груди. Деркач обычно казался Антону таким добреньким. А сейчас таким не показался. Было в его голосе что-то злорадное, когда он говорил про отца.

Афонька появился во дворе внезапно. Он спрыгнул на землю откуда-то сверху — не то с забора, не то с дерева. Увидев ребят, закричал издали:

— А, рыбаки! Хотите карасятины? Я сегодня во каких наловил!

— Где?

— Далеко. Отсюда не видно.

— Не на Бургарах часом?

— На Бургарах? Там одни дурни ловятся. Так, чего пришли?

Антон объяснил ему. Афонька почесал в затылке, прищурил левый глаз. Посмотрел правым на Ваську, на Антона. Как-будто целился и выбирал жертву — в кого бы стрельнуть. Остановил взгляд на Антоне, протянул к его груди руку, уперся указательным пальцем. Щелкнул языком, заулыбался.

— Монета есть? Могу проглотить.

Антон снял картуз, отвернул подкладку и показал Афоньке хранившийся там рыбацкий крючок.

— Монеты не имею. Есть крючок на щуку. Хошь?

Афонька рассмеялся:

— Хе-хе, ищи дураков за нашим двором. Мне нужны деньги — скоро воскресенье, кино.

— Сено копнить пойдешь — посмотрим кино бесплатно. Отец обещал.

— Бесплатно? — Афонька скривил губы. — Нет, я люблю кино смотреть за свои трудовые. А в общем-то, если у вас нет денег, валяйте отсюда.

Афонька открыл настежь ворота и вытолкал ребят со двора.

Вдогонку крикнул, что он дорогу на сенокос знает и если не заболит живот, то придет подсобить.

Ребята шли по улице и объясняли каждый на свой лад разговор с Афонькой. Антон уверял Ваську в том, что Рыжий назвал их рыболовами и хотел угостить карасятиной потому, что сетку забрал он. А Васька доказывал, что Афонька узнал от кого-то обо всем и решил над ними посмеяться. Если допустить, что сетку забрал Рыжий, то как об этом дед Кравец узнал? Лапищи на берегу отпечатались, похоже Афонькины. Тогда откуда у мельника в волосах водоросли были?

Так и не доспорили Антон и Васька до полной ясности. Они остановились возле хаты, в которой жил цыган, дядько Михайло. С сыном его, Сергеем, ребята дружили. Вместе учились и вместе перешли в шестой класс.

Дядько Михайло остановился в Добром нежданно-негаданно три года назад. Ехали табором. В бричке у него сломалась ось. Пошел в колхозную кузню — сварить ее, но никто не взялся. Попробовал сам — не вышло. По мелочам мог отковать любую штуковину, а вот варку не усвоил. Отец его умер внезапно, не успел обучить сына этому колдовству с железом.

В кузне Михайле сказали, что председатель большой мастак по варке осей, он один тут на всю округу может помочь цыганской беде.

Пока цыган скакал по полям в поисках председателя, цыганка не тратила часу даром. Вдвоем с мальчонкой пошла по улице, пропуская мимо ушей выкрики ребят: «Черный цыган люльку курит, а цыганка людей дурит». Она только улыбалась.

Разное давали цыганке во дворах. Кто мелкую деньгу, кто сала, кто яиц пару, а кто отмахивался: бог подаст, не прогневите.

Во дворе председательского дома цыганка учуяла приятный запах. В казанке на летней печке томилась в супе курица. Из супа торчали куриные коленца. Смачно побулькивало. Цыганка повела носом, облизнула сухие губы и предложила хозяйке погадать.

— За рубль гадаю. Пять рублей дашь? Ну что тебе, червонец жалко?

Дарья Степановна, так звали хозяйку, улыбнулась:

— Гадать не надо — сама все наперед знаю, а гостинец твоему чернолицему да красивому цыганенку сейчас принесу.

С тем и ушла в хату. Обернулась мигом. Вынесла рубашку — на Антона была маловата — и шелковый поясок с махрами. «Пусть, — решила, — цыганенок походит».

Глянула Дарья на цыганенка, а его бедного так и колотит. Глаза навыкате, захлебывается невнятными словами. Стоит и дрыгается — не то пляшет, не то лихорадка его бьет.

— Что с ним? — забеспокоилась хозяйка. — Уж не заболел ли?

Толкнула цыганка сына в плечо, а потом еще и в спину добавила:

— Ступай, — говорит, — с глаз, чтоб я тебя не видела. Это его цыганская причина колотит. Животом страдает. Того и гляди за ворота не успеет выбежать.

Взяла белую сорочку, поясок, сказала спасибо и пошла спокойно и плавно со двора, заметая след цветастыми юбками.

И смех и досада одолевали хозяйку, когда она обнаружила, что курица из супа исчезла. Только теперь она поняла, какая «причина» трясла цыганенка. За пазухой у него лежала горячая курица.

Михайло тем часом нашел председателя, но долго не мог уговорить его поехать в кузню. Под конец разговора он обозвал колхозного голову несговорчивым цыганом, несмотря на то, что председатель выгорел на солнце и был светлым, как сноп золотистого жита. Это рассмешило председателя. Он посмотрел на Михайлу попристальнее и сделал заключение: «Толковый цыган, видно. И кони добрящие у него. Ось сварить на наковальне мудрено, да еще большая мудрость нужна, чтоб тебя, к колхозному делу приковать. Хоть на уборку бы, по крайности».

Председатель протянул руку:

— По рукам! Но чур, плату, наперед, сразу.

— Ты что, добрый человек, какая с цыгана плата? Креста на тебе нету.

— Чего нет, того нет, — согласился председатель. — Видишь, грабли стоят пароконные? Запрягай — и до ночи, а потом до утра… при луне. Не то твои жеребцы скаженными станут. Утром получишь ось. Но, чур, уговор. Будешь плутовать — за селом ось твоя лопнет. А если по-нашему, по-христиански, поработаешь — ось тебя переживет. Идет?

— Ай, какой же ты хитрый, председатель. Хитрее того цыгана, что из медного гроша золотые перстни для молодух делает. Ты что же, захотел меня присушить к колхозной работе? У меня там по селу цыганка с цыганенком голодные ходят.

Председатель пообещал найти их и покормить. Потом позвал бригадную повариху.

— Горпыно, на твоей совести здоровье вот этого хитрющего цыгана. Кандеру ему побольше и мяса. Привезу цыганку с цыганенком, и их накормишь. Хотя их я и дома покормлю.

Михайло согласился:

— Ладно, председатель. Остаюсь. Поймал ты меня на колхозный крючок. Только без обману, по-честному — это мы, цыгане, очень уважаем.

Цыганку и цыганенка председатель нашел за ближним лиманом под кибиткой, в холодочке. От обеда она не отказалась, только удивилась: почто председатель так о цыганах убивается?

Шли торопко. Председатель наслушался похвал и обещаний счастья, доброй доли и удачи в казенных делах.

У самого председательского двора вдруг вышла заминка. Цыганенок схватил мать за подол, цыганка остановилась, потом запричитала и кинулась бежать, посылая на голову председателя все кары господние.

Дома все прояснилось. Вволю посмеялись. Отец велел Антону взять ложки, казанок с супом и поживей бежать к цыганам за лиман.

Что делать? Уговор надо выполнять.

Цыганка оставила сына под кибиткой, а сама пошла искать запропавшего Михайлу. Цыганенок держал в каждой руке по булыжнику и грозил Антону. Пришлось подъезжать и так и эдак, улыбаться, рискуя получить по лбу. У самой кибитки Антон опустился на колени, вытер рубахой ложку и принялся хлебать наваристый суп. Цыганенок не выдержал и рассмеялся. Пока ели суп, подружились. Звали цыганенка Сергеем, мать — Эсмой, а отца, как уже известно, Михайлом. После обеда Сергей показал Антону ожоги на животе, смазанные куриным жиром.

К вечеру в село прискакал Михайло, нашел председателя и при всем конторском народе устроил ему разнос:

— Ты что ж это, председатель, бедных людей катуешь? За что цыганку с цыганенком арестовать задумал? А? Колхозная твоя голова! Куда мальчонку моего задевал? Мать его нигде не найдет. Да я тебе все село сожгу за такую несправедливость! Давай ось! Я для твоего колхозу «Напрасный труд» три нормы в поле одолел! А ты так-то держишь свое поганое слово?

Трудная у председателя в тот вечер выдалась работа. Поел он «цыганской каши» вволю. Гневных слов у Михайлы было хоть пруд пруди. «Записать бы их, — подумал председатель, — ох, и пригодились бы в разговоре с некоторыми колхозничками!»

Цыганенка искали всей конторой, пока-таки нашли. Они с Антоном преспокойно охотились на лягушек. Это немного успокоило Михайлу. Эсма тоже отошла, но председателя сторонилась, глядела на него украдкой, не без опаски.

— И все равно недобрый ты человек, председатель, стоял на своем цыган. — Зачем напугал цыганку мою и цыганенка? Давай ось, поеду в другое село.

— Нечего тебе ездить. Гони коней в поле. Слово ты свое не додержал немного. Утром приходи в кузню, вдвоем ось варить будем.

Михайло, заскрипев зубами, согласился. Тотчас ускакал в поле, а ночью вдруг появился верхом под окнами председательской хаты.

— Сломались грабли, председатель. Поедем чинить. Чтоб не подумал, что цыган тебя на обман берет, поедем.

Поехали, починили и до утра работали вдвоем.

Дарья до самой зорьки пролежала, не сомкнув глаз. Чудилась ей в цыгане какая-то темная сила. Все передумала, пока не явились поутру муж и вся цыганская семья во двор.

Вместе завтракали. Михайло был в ударе. Ел много и еще больше хохотал над собой, над цыганкой и над цыганенком, выслушав притчу о курице. Словно захмелевший от ночной работы, от смеха, от сытной еды, он хлопал председателя по плечу и лез обниматься.

— Прости меня, председатель, за то, что я тебя обругал. Скажи, как зовут тебя, век помнить буду.

— Зовут меня Грицьком.

— Нет-нет, ты мне скажи, как тебя по батюшке величать. Ты большой человек, доброе у тебя сердце. Слово цыгана, не растет в душе твоей крапива. Говори же, как тебя по батюшке зовут?

— Ивановичем.

— Грицько Иванович? — переспросил цыган. — Ох, запомню…

Эсма тоже перестала дичиться, весело сверкали ее черные глаза, было видно — хорошо ей, поверившей, что зла на нее хозяйка не помнит и угощает от души. Сергей не расставался с Антоном.

* * *

В кузне пахло гарью и окалиной. Под потолком замысловатыми разводами висел дымок. Антон и Сергей то по-очереди, то сразу вместе висли на конце коромысла, с помощью которого приводились в движение кузнечные меха. Коромысло шло вниз со скрипом, вверх поднималось само по себе. На другом его конце висел противовес. Скрип коромысла перемежался со вздохами мехов. Скрип — ух-х, раз за разом, раз за разом. Глубоко дышал и искрился горн.

Председатель ворошил угли, сдвигал их один к другому, засыпал сверху угольной пылью. Пламя пробивалось сквозь черный панцирь наружу. Сначала красные, потом оранжевые языки плясали над горном. Постепенно все накалялось, угли начинали светиться изнутри, пламя голубело и золотилось — все сливалось и становилось раскаленной массой, на которую смотреть так же трудно, как и на солнце в жаркий полдень, когда оно напоминает собой котел, заполненный до краев кипящим золотом. Торчали из горна концы сломанной оси. Вокруг наковальни нетерпеливо топтался цыган. Чувствовался в каждом его движении неудержимый порыв, желание помочь.

По особым, только глазу мастера известным, переливам металла председатель решил про себя: «Готово», а цыгану сказал:

— Молот!

Тот схватил кувалду, стоял легко, чуть-чуть пружинясь. Председатель выхватил из огня ось. Раскаленные концы соединил на наковальне. Ось так была накалена, так играл, переливаясь металл, что даже очертания металла расплывались в глазах.

— Удар! — сказал председатель.

— Гех-х, — ударил цыган, кряхтя с огромным удовольствием.

— Еще — удар! Левее! — просил председатель.

— Гех-х, — вторил молот в руках цыгана.

Искры заполнили кузню. Метались и падали, как звезды.

— Удар!