Козни туманного Альбиона

Мы обступили пострадавшую. Со слов Лизы выходило так: она проснулась, голова жутко болела, и во всем теле ощущалась слабость. Она решила спуститься, попросить, чтобы ей заварили крепкий кофе. Еле-еле доползла до лестницы, взглянула вниз, в глазах потемнело, голова закружилась, Лиза не удержалась на ногах и грохнулась, пересчитав своими костями все ступеньки. Очнулась она внизу, попробовала подняться — ничего не получилось. Голова в луже крови, а рука распухает на глазах. Лидия Федоровна орет благим матом, упрекая во всех смертных грехах хозяина гостиницы, которому самому плохо от вида крови, и который сам ничего не понимает из крика мадам Орешкиной.

Короче, Лидия Федоровна своим воплем довела мужика до такой кондиции, что он не стал ждать, когда приедет «Скорая помощь», а сам погрузил бедную Лизу в свою машину, отвез в больницу и, не спрашивая, есть ли у нее страховка, заплатил за все анализы, рентген, гипс и бинты. Надо сказать, содрали с Оуэна по полной программе.

А еще доктор выписал Лизе несколько лекарств и полный покой. Скатиться со второго этажа по лестнице и не получить сотрясение мозга — крайне затруднительно. Поэтому Марфиной несколько дней еще придется провести в постели.

Сердобольная Степа отвела Лизу в ее комнату и вызвалась посидеть с ней. Проводив взглядом изувеченную Марфину и Степу, я спросила у Алины:

— У нас ведь есть страховые полисы?

Алина кивнула в ответ.

— Тогда надо оплатить Оуэну расходы.

— Без проблем, — согласившись со мной, она пошла искать хозяина.

Вернулась Алина минут через тридцать, в ее руках был небольшой листок.

— Это счет?

— Не угадала, это развернутый анализ крови Лизы.

— Да? И чем он нам может быть интересен? Мы ведь не медики.

— А ты вот послушай, что мне сказал Оуэн. Врачи, которые осматривали Лизу и делали анализ, вынесли такое заключение: Лиза была на волосок от смерти, и к падению с лестницы это не имеет никакого отношения.

У меня от удивления язык присох к небу. Я часто заморгала и дрожащим голосом пролепетала:

— А что, она смертельно больна? Такая молодая… Этот случай — нам урок на будущее. Перед тем как оформить на человека путевку, надо с него потребовать справку от врача о состоянии здоровья.

— Нет, Марина, здесь другая ситуация. Лиза здорова, но в ее крови обнаружено высокое содержание лекарства, забыла, как оно читается, — Алина протянула мне листок, но я отвела руку, все равно мне не прочитать этот корявый почерк. Такое впечатление, что во всем мире преемники Гиппократа специально осваивают нечитаемую каллиграфию. — Это сильное снотворное, иногда применяемое перед хирургическими операциями, используется нечасто, потому что имеет ряд побочных эффектов.

— А Лизе нашей оно зачем?

— Марина, откуда я знаю? Ты с ней в Лондоне в одном номере жила, ничего странного за ней не замечала? Может, таблетки она при тебе принимала?

— Нет, не скажу — не видела. Слушай, а вдруг она наркоманка? Представляешь ситуацию, если бы она не проснулась?

— Представляю, но на наркоманку она не похожа. Надо бы ее в лоб спросить, почему она надумала проститься с жизнью именно в Англии?

Мы уже направились к лестнице, чтобы подняться к Лизе в номер и учинить ей допрос с пристрастием, но в этот момент в гостиницу ввалился красный, задыхающийся от быстрой ходьбы Зорькин. Он сделал пару глубоких вдохов и выпалил:

— Надо Богомолова забрать. На себе мы его не допрем.

— Что с ним? — спросила я, разглядывая Зорькина.

Вид у него был какой-то потерянный: он упорно отводил в глаза в сторону и старался на нас не дышать. Судя по всему, с Федором Петровичем случилась какая-то неприятность, иначе не стал бы Зорькин бежать из паба сюда, да еще один.

— Он — труп, — все еще тяжело переводя дыхание, выдавил из себя Владимир Владимирович.

— Марина, гроб придется заказывать, — взвыла Алина, оседая по стенке на пол.

— Погоди причитать, — одернула я подругу. — Давайте возьмем себя в руки и успокоимся. — Голос мой дрожал от волнения, но я старалась говорить как можно спокойнее. — Владимир Владимирович, повторяю вопрос, что с Богомоловым?

Зорькин облокотился на стенку и сполз вниз, к Алине.

— Устал, всю дорогу бежал, — от этих слов Зорькина мне тоже захотелось последовать их примеру, присесть прямо на пол, но я сдержалась.

— Не молчите, рассказывайте, как все произошло?

Зорькин на меня как-то странно посмотрел:

— Да как обычно. За встречу, за дружбу, за мир во всем мире. И посидели-то чуть-чуть, но Богомолов так напился. В стельку, — наконец-то пояснил Владимир Владимирович. — В пиво виски вливал или в виски пиво бухал, не знаю, как правильно сказать, потому что пропорции были одинаковые, пятьдесят на пятьдесят.

— Так он жив?

— Пока да, только пьян мертвецки.

— Мне гроб придется заказывать, мне, — зарыдала от счастья Алина. — Богомолов жив! Марина, скажи, сегодня пятница, тринадцатое?

— Нет, Алина, не тринадцатое, — ответила я и впервые пожалела, что по возрасту еще не ношу в кармане валидол. Ей-богу, сейчас не помешало бы положить одну таблеточку под язык.

Между тем Зорькин отдышался парами виски, поднялся с пола сам и протянул руку Алине.

— Я чего прибежал? Алина Николаевна, меня мужики прислали. Перед входом хозяйская машина стоит? Надо бы Федора Петровича на ней доставить. Он — боров здоровый, мы его сами не дотянем, а оставлять соотечественника в местной забегаловке — не дело. Сколько нас здесь, в чужой стране? Мало.

«К сожалению, и двенадцати человек вполне достаточно, чтобы наделать большой переполох и поставить все с ног на голову», — подумала я.

— Пожалуй, вы, Владимир Владимирович, правы. Мы наших солдат на поле боя никогда не оставляли, — гордо произнесла Алина и отправилась искать мистера Оуэна. Я только покачала головой.

Не знаю, о чем говорила Алина с хозяином, но вскоре он при полном параде появился в холле. Лицо его не выражало особой радости, и скорей всего ему не хотелось никуда ехать, но чувство долга, умело развитое Алиной в его душе, не давало права бросить на произвол судьбы напившегося постояльца.

Машина Оуэна так и стояла перед входом, повторюсь, полчаса назад на ней была доставлена изрядно покалеченная Марфина. Это была ретромодель в очень хорошем состоянии. Досталась она Оуэну от отца, который в свое время служил в гараже самого Черчилля. Джон берег машину, редко когда на ней ездил, холил и мечтал через несколько лет выставить на аукцион, чтобы получить за нее много-много денег.

Оуэн только собирался загнать машину в гараж и протереть ее чистой тряпочкой, но вот опять приходится садиться за руль и ехать на ней, теперь уже за гулякой Богомоловым.

Зорькин нагло попытался сесть на правое переднее сидение, но Джон что-то рассержено рявкнул.

— Это место водителя, — перевела Зорькину Алина.

— Да я-то что? Я не претендую, так, по привычке сел, — стал оправдываться Владимир Владимирович.

Машина скрылась за поворотом, мы вернулись в дом, который было бы правильнее назвать не гостиницей, а сумасшедшим домом. Из своих апартаментов выплыла Лидия Федоровна.

— Марина Владимировна, помнится, вы мне обещали, что чай мне будут подавать в три, а сейчас, как вы изволите заметить, четверть четвертого.

— Лидия Федоровна, голубушка, мы еще не обедали, а вы чай пить? — отмахнулась Алина, но лучше бы она этого не делала. Орешкина изменилась в лице и многокилограммовым телом пошла на нас.

— Сейчас, Лидия Федоровна, Алина Николаевна распорядится, и чай вам принесут прямо в номер, — вмешалась я, гася скандал на корню.

— Но я не хочу в номер, — капризно поджала губы Орешкина. — Мне удобнее пить чай в столовой. Так я могу смотреть в окно и видеть — не возвращается ли Мафусаил.

— В столовую так в столовую, как скажите. А мы пока с обедом повременим, подождем всех остальных. Нам и есть-то не хочется.

Согнувшись под тяжелым взглядом Орешкиной, Алина поплелась на кухню, отдать распоряжение, чтобы в столовую подали чай, а я направилась в свою комнату, переодеться.

В коридоре я столкнулась со Штурмом. Он как раз выходил из своего номера и так широко распахнул дверь, что меня едва не треснуло по лбу. От неожиданности я отскочила в сторону.

— Осторожней, Иван. Нельзя так кидаться дверьми. Вы меня чуть не убили.

— Извините, я не видел, — сухо извинился Штурм.

— Вы и не могли видеть, потому что вы внутри, а я снаружи. Надо быть аккуратней. Кстати, я думала, вы со всеми пиво пьете.

— Я не любитель пива, да мне и вчерашнего предостаточно. Мне предлагали, но я отказался.

— А к Гринстоунзу почему не пошли? Алина обиделась.

— Я у нее попрошу прощения. Видите ли, дело такое, живот скрутило, опять-таки после вчерашнего, — к чему-то стал объяснять Иван. — А не знаете, мы сегодня обедать будем?

Странный тип этот Штурм, животом мается, а про обед не забывает.

— Все вопросы к Алине. Она у нас руководитель группы. Но можете не торопиться, в столовой сейчас Лидия Федоровна чай пьет.

— О, тогда я лучше в номере пересижу, побаиваюсь я мадам Орешкину, — признался Иван. — Да, а Мафусаил нашелся?

— Оказывается, он и не терялся, — поделилась я информацией. — Его Зуев повез в какой-то парк на экскурсию.

— Надо же, — хмыкнул Штурм, — и скрылся в своем номере.

Я спокойно переоделась, умылась и привела себя в порядок. К чему торопиться, если внизу эта мегера, мадам Орешкина? Конечно, из солидарности, можно было бы прийти Алине на выручку, общаться с Лидией Федоровной один на один очень тяжело, но я так устала от беготни по проселочной дороге, что, подавив в себе угрызения совести, плюхнулась на кровать и возложила свои уставшие ноги на подушку.

«Ничего, как-нибудь без меня справится. Алина женщина умная, эрудированная, сможет развлечь Орешкину за чашкой чая. Где надо, слово скажет, где надо, промолчит, — оправдывала я свое нежелание показываться на глаза Лидии Федоровне. — Лучше я навещу Лизу Марфину, а заодно спрошу, как ее угораздило выпить столько снотворного».

Но поговорить с Марфиной мне не удалось — Лиза опять спала. Степа сидела рядом в кресле и читала книгу.

— Как наша больная?

Степа отложила книгу в сторону:

— Заснула.

— Тогда пошли Алину от Орешкиной спасать, — во мне все же проснулась совесть, и в качестве группы поддержки я пригласила с собой Степу.

Мы спустились вниз. В холле гулял холодный ветер — наружные двери были распахнуты настежь. На крыльце стояла Алина и кем-то руководила. Естественно, мы со Степой тоже вышли на улицу, посмотреть, чем занимается наша подруга. Перед гостиницей стоял автомобиль Оуэна, из которого Зорькин и Саша пытались вытащить тело пьяного Богомолова. Сам хозяин стоял в стороне и с презрением таращился на хмельнуютроицу.

— Вы тащите его за ноги, а потом подхватите голову, — советовала Алина.

— Легко сказать, вытащить. Его каким-то образом расперло, он застрял в машине как пробка в бутылке. Что делать?

— Вытаскивайте, значит, с другой стороны.

— А с другой стороны неудобно, за что его тянуть?

— За голову! — советовала Алина.

— Оторвется. Если только за уши, — хихикнул Саша и сделал еще одну попытку разбудить пьяницу.

Тщетно — Богомолов храпел богатырским храпом и просыпаться не собирался. Зорькин заглянул в автомобильный салон и постучал по задней двери:

— Вроде как мешает, да? Вот если бы ее отпилить и тут расширить, — и показал ребром ладони, как бы он это сделал, — тогда Федора Петровича можно было бы легко вытащить. Все равно пора менять эту тачку. Стыдоба на такой рухляди ездить.

— No! No! — заверещал Оуэн.

Он правильно понял — эти варвары собирались посягнуть на его сокровище. Встав перед Зорькиным, Оуэн развел в стороны руки, заслонив своим телом машину с Богомоловым внутри.

Владимир Владимирович расценил поведение хозяина гостиницы по-своему:

— Это же надо, как он полюбил нашего Федора Петровича, — и, дружески похлопав Джона по плечу, громко выговаривая каждую букву, по-русски сказал: — Не бойся, мы твоему другу больно не сделаем. Мы машину распилим и его освободим. Дело за малым, неси ножовку.

Оуэн со слезами на глазах бросился к Алине и быстро-быстро залопотал.

— Что он говорит? — напрягся Зорькин.

— Он говорит, — перевела Алина. — Чтобы вы пилили Богомолова, а его машину не трогали. Ее в свое время купил Оуэн-старший в гараже Черчилля. Ей цены нет.

— Вот гад какой! — возмутился Зорькин, оскорбленный в лучших чувствах. — Значит кусок ржавого железа, доставшегося от Черчилля, ему жаль, а соотечественника Сталина нет? Забыл, кто войну выиграл?

Богомолова все же выпихнули из машины: Зорькин в сердцах толкнул голову со стороны одной двери, а Саша в этот момент потянул за ноги с другой стороны. Общими усилиями Федора Петровича вытянули из машины и поставили на ноги. Конечно же, стоять он не мог, поэтому Саше и Зорькину пришлось подхватить его под руки.

— Теперь заносите, — скомандовала Алина и отошла в сторону от прохода.

В это время послышался лай Орешкинского пуделя. Оказывается, мы настолько были увлечены операцией по извлечению из машины Богомолова, что совсем не заметили Зуева и Мафусаила, которые появились во дворе гостиницы и с интересом наблюдали за манипуляциями с телом Федора Петровича.

Цепочка — Зорькин, Богомолов и Саша, не торопясь, двинулась ко входу в гостиницу. Когда до двери оставалось полметра и Зорькин уже разворачивал плечо, чтобы первым втиснуться в узкий проем, а затем втащить за собой Богомолова, на крыльцо с возгласом «Ты вернулся, мой мальчик» выскочила Лидия Федоровна, отбросив своим могучим бюстом Зорькина в сторону.

В этот самый момент, как в замедленном кино, сверху отвалилась черепица и со свистом полетела вниз. Подобно сорвавшемуся лифту, она летела по прямой траектории, соблюдая при падении закон всемирного тяготения. Скорость ее нарастала с каждой секундой. Еще одно мгновение, и черепица состыковалась с головой мадам Орешкиной. Кокетливая шляпка превратилась в блин, а сама черепица раскололась на несколько десятков мелких осколков. Лидия Федоровна ойкнула, обвела всех присутствующих взглядом новорожденного ребенка и рухнула вслед за осколками черепицы на крыльцо.

Зорькин и Саша от страха, что черепица могла быть не последней, бросили тело Богомолова и отскочили в сторону. Тот не устоял на ногах и покатился по ступенькам вниз, по пути сбив с ног мистера Оуэна, который намеривался войти следом за троицей в гостиницу. На лестнице образовалась куча из неподвижных тел. Оуэна тоже можно было причислить к телам, поскольку он лежал с открытыми глазами, широко раскинутыми в стороны руками и, кроме того, что часто моргал веками, никаких других признаков жизни не подавал.

Мы бросились к Лидии Федоровне. На ее лице толстым слоем лежала коричневая крошка от расколовшейся черепицы, на лбу надувался синяк, а из-под блинчика, который минуту назад был шляпкой, вытекала струйка крови.

— Она жива, — обнадежил нас Саша. — У покойников синяки не вскакивают. Но сотрясение мозга ей обеспечено, шутка ли черепицей по башке получить.

— Молодой человек, выбирайте выражения, — очнулась Орешкина. — Еще никто мою голову не называл башкой.

— Башка по-татарски — голова, — парировал Саша. — И она у вас, к счастью, очень крепкая. Не всякая такой удар выдержит. Не болит?

— Вроде нет, только слегка гудит, — Лидия Федоровна приподнялась и уселась на ступеньках. Мафусаил подлетел к хозяйке и слизнул капельку крови с ее лица. А говорила, будто он не любит запах крови. — Мой хороший песик, тебе меня жалко, — залепетала Орешкина. — А вдруг бы в эту минуту ты в дверь вбегал?