Помоги проекту - поделись книгой:
- Послушайте. Мне нужно попасть на Виктория Лайн. Что-нибудь сегодня работает?
Но потом я замечаю под каждым окошком табличку: "КАССА НЕ РАБОТАЕТ". Я поворачиваюсь и иду обратно к турникетам. На стойке с бесплатной прессой осталось несколько желтеющих номеров "Метро". "КРИЗИС ПЕРЕШАГИВАЕТ ВОСЕМНАДЦАТИЛЕТНИЙ РУБЕЖ" - гласит заголовок. Газете, должно быть несколько недель, потому что этот заголовок уже мне попадался, причем давно. Или мне кажется? Может, просто очень похожий?
Я прохожу обратно через турникеты, затем бегу к сломанным эскалаторам, ведущим к платформе Виктория Лай южного направления С грохотом спускаюсь, едва не теряю равновесие у самого низа и сбиваю в сторону знак, предлагающий пассажирам воспользоваться лестницами. Мне очень нужно найти немного воды. Срочно.
Я выбираю другой туннель, который обещает вывести меня обратно к платформам Централ Лайн. Я пройду на Централ Лайн западного направления и выйду на Марбл Арк. Оттуда до станции Виктория ходит множество автобусов.
В туннеле уборщик, высокий и тощий африканец в светящемся нагруднике, пихает шваброй что-то лежащее на полу. Он поставил вокруг "опасной зоны" заграждение из брезентовой ленты, натянутой между четырех пластмассовых столбов.
Мне кажется, что в туннеле лондонского метро кто-то навалил кучу тряпья. Или, возможно, это гнездо одного из городских бездомных, недавно оставленное обитателем. Но в этой груде мусора определенно присутствует мышиная активность, так что, похоже, там остались какие-то объедки. Рот у меня наполняется слюной.
Женщина на очень высоких "шпильках" нагибается над лентой заграждения. Наклонив голову, она тычет костлявой рукой с тонким запястьем в грязной куче на плиточном полу, будто заметила что-то ценное.
Я проношусь мимо. У кого есть время возиться с этим по пути на работу? Вся эта неторопливость здесь внизу не перестает удивлять меня. Я просто хочу, чтобы все отошли в сторону. Их мысли и движения, кажется, такие же медленные и прерывистые, как и транспортное обслуживание подземки. Как вот этот парень, уже пьяный с утра. Ползет на четвереньках и тащит за собой грязный лист картона. Встань прямо, мужик! Заправь свою чертову рубаху.
Человек, идущий впереди него, двигается гораздо быстрее. Даже быстрее, чем я. Хотя он на костылях. Размахивает этими деревянными палками взад-вперед, будто шагает на ходулях. Когда у мужчины лысеет макушка, ему необходимо постригать по бокам волосы. У этого же верхняя часть его головы похожа на веснушчатую скорлупу, окаймленную клочковатой растительностью, вроде той, которая свисает с ветвей деревьев на болотах. Меня передергивает.
Лампы на арке в конце туннеля не горят. Что-то проносится мимо выхода и на него падает слабый мерцающий свет от единственной работающей в переходе лампы. У меня начинает сильно кружится голова, и я плохо понимаю, что происходит. Потому что, что бы ни пересекло только что на моих глазах арку, оно двигалось на четвереньках, быстро, как собака, а туловище у него было тощим, как у гончей. Но это не могла быть собака, потому что я определенно видел галстук на сморщенной шее, а еще рубашку.
К тому времени, как я достигаю платформы Централ Лайн восточного направления, сил у меня совсем не остается. Ноги горят, а в горле пересохло так, что я вряд ли смогу говорить. На этой платформе тоже прохлаждается довольно много людей. Никто не стоит. Все сидят на переполненных скамейках, изученные ожиданием. Это видно невооруженным глазом. Они едва могут сидеть прямо. А те, кто еще держится, просто упираются головами в грязные стены, раскрыв глаза и разинув рты. В этом тусклом коричневатом свете они походят на обитателей склепа под собором, или жертв концлагерей, сваленных в груды за колючей проволокой и обнаруженных союзниками в конце войны.
Я кладу свой портфель на пол рядом с переполненной скамьей и сажусь на него. Из-за усталости мне не стыдно сидеть задницей на полу, будто какой-то чокнутый юный художник. Я громко смеюсь. И мой смех эхом разносится вокруг.
Мой портфель тоже нуждается в замене. Кожа в большинстве мест стерлась, а в двух уголках виден торчащий металлический каркас. Мне подарили его, когда я увольнялся с последнего места работы. Шнурки тоже развязались. У меня нет сил завязывать их. Мне просто нужно немного посидеть здесь и перевести дух. Закрой глаза. Успокойся.
Я резко просыпаюсь, когда что-то задевает мое лицо. Что бы это ни было, оно, кажется, уже исчезло к тому моменту, когда я размыкаю слипшиеся веки. Должно быть, кто-то задел подолом пальто, когда вставал со скамьи рядом со мной. Если это так, то это пальто нуждается в хорошей чистке, поскольку оно пахнет, будто его достали из переполненного мусорного бака. Однако рядом никто не стоит. И я не видел, чтобы кто-то поскальзывался и падал с края платформы на рельсы. Поэтому кто бы то ни был, он, должно быть, довольно быстро убежал в боковой туннель.
Неужели я пропустил объявление? Голова у меня тяжелая, шея ноет.
Табло по-прежнему обещает поезд до Илинг-Бродвей через одну минуту, как и тогда, когда я только попал сюда. Я уверен, что прибывающий поезд вырвал бы меня из дремоты. И на скамейке рядом со мной тоже никто не шевелится.
Я поднимаюсь на ноги, и чувствую, что коленные суставы стали будто деревянные.
Билборд на другой стороне платформы рекламирует минеральную воду. И, несмотря на то, что гигантская бутылка на плакате закопчена так, что выглядит непригодной для питья, мысль о воде вызывает у меня стон. К своему стыду я даже трясу старую банку от "Кока-колы", которую замечаю под скамьей. Но она такая же сухая, как и кожа парня, сидящего над ней. Похоже, он по-прежнему занят разгадыванием того же кроссворда, на который пялился, когда я садился здесь пару минут назад.
Я прохожу через короткий соединительный туннель между платформами Централ Лайн восточного и западного направления.
О, наконец-то. Может быть, сейчас мы куда-нибудь уедем. Потому что сегодня утром творилось форменное безобразие. Я оттягиваю рукав своего пальто. Господи, должно быть, я потерся манжетой рубашки обо что-то очень грязное. И я боюсь заглядывать под грязный рукав на часы.
Но я протираю циферблат и проверяю время. Пятнадцать минут десятого.
- Черт. Черт.
Через пятнадцать минут я должен находиться на рабочем месте. Этому не бывать. У меня нет ни единого шанса. Мне чертовски повезет, если я доберусь туда к десяти.
Ангелы Лондона
Все еще слегка удивленный тем, что такие вещи допустимы в городе, Фрэнк уставился на беспорядок.
У основания фонарного столба громоздились мешки для мусора, с высыпавшимся на тротуар содержимым. Кто-то однажды бросил один мешок. Его примеру последовали другие, пока пирамида отходов не стала высотой по пояс. С тех пор сердцевина сооружения сгнила, будто тело царя, в честь которого была построена пирамида, было плохо забальзамировано. Поверх кучи лежал матрас. Местами из него торчали ржавые пружины, а пятна от воды образовали на стеганой ткани некое подобие континентов. Дополняла сооружение сломанная детская коляска, с лохмотьями парусины, свисающими с алюминиевого каркаса. Тревожный элемент запустения и человеческой хрупкости, нечто, к чему обитатели Лондона стали невосприимчивы, по крайней мере, большая их часть. Фрэнк не был уверен, какой путь выберет. Путь безразличия или участия.
Он подумал, что весь этот бардак необходимо выдвинуть на Премию Тернера[1], но у него не было сил, чтобы улыбнуться собственной шутке. И поделиться ею было не с кем.
Над головой поскрипывала вывеска паба. Она была деревянной, а железные крепления почти полностью проржавели. Он сомневался, что она долго там продержится. Удивительно, как много в городе оставалось старых и сломанных вещей.
На куске дерева в ржавой раме был изображен Ангел Лондона. Облезшая от непогоды краска придавала рисунку вид, отличный от изначально задуманного. Своим чешуйчатым лицом, узкой кипой[2] и венком из листьев, ангел теперь больше напоминал нечто, появившееся из-под кисти Фрэнсиса Бэкона[3]. Всякий раз, когда Фрэнк видел это жуткое облезлое лицо, он знал, что пришел домой.
Паб был мертв, стоял закрытым уже несколько лет. Сквозь грязные оконные стекла Фрэнк увидел силуэты деревянных стульев, поставленных на столы вверх ножками, барную стойку, напоминавшую некий пустующий постамент в пыльной гробнице, и плакат давно прошедшего конкурса, связывающего регби с "Гиннесом".
На полке возле барной стойки громоздилась груда невостребованной корреспонденции, указывавшая на высокую текучесть арендаторов верхних комнат. Почему старая почта не пересылалась бывшим жильцам? Или нынешние арендаторы оказывали сознательное сопротивление внешнему миру? Некоторые вопросы о жителях города навсегда останутся без ответа.
Для Фрэнка почты не было. Кто-то ее забирал. Даже рекламный мусор не доходил до него.
Спустя четыре месяца обитания в комнате над заброшенным баром, Фрэнк понял, что полностью исчезает из этого мира. Становится чем-то высохшим, изможденным, серым, потрепанным и менее реальным. Беспокойство по поводу денег, поиска подходящей работы, его будущего, изоляции - все это стремилось превратить его в призрак. В того, кого лишь немногие смутно помнили.
Он гадал, не исчезает ли еще его образ на фотографиях. Он представлял себе, что если не найдет лучшей работы и не выберется из этого здания, то превратится в пятно на грязных обоях своей убогой комнаты. Он уже исчез с социального радара двух своих друзей. Переезд в Лондон ради профессионального роста не помог ему найти работу в области киноиндустрии. Его падение на дно было стремительным.
У Лондона существовали свои золотые правила. Никогда не заселяйся в первое попавшееся жилье. Но он сделал так, потому что комната над "Ангелом" в Долстоне была единственным жильем, которое он нашел на "Гамтри"[4] за сто фунтов в неделю - все, что он мог себе позволить. Никогда не соглашайся на первую предложенную тебе работу. Но он сделал так, потому что та тысяча, с которой он приехал в город, исчезла через месяц. Он работал охранником, посменно, в Челси, что было довольно далеко от Долстона. Низкооплачиваемой малоквалифицированной работы было полно, но доступное жилье в первых трех зонах почти отсутствовало.
Фрэнк устало двинулся вверх по ветхой, тускло освещенной лестнице к себе в комнату. Его поглотили знакомые запахи: влажного ковра, нагретого радиаторами, масла для жарки и переполненного мусорного ведра.
Когда он поднялся на второй этаж, возле его комнаты его ждал Грэнби.
Фрэнк подпрыгнул от неожиданности.
- Твою ж мать.
Испуг сменился отвращением. Грэнби знал, в какое время он приходит с работы, тайком изучил его перемещения, наблюдая за ним изнутри здания. Когда кто-нибудь из арендаторов выходил из своей комнаты, Фрэнк всегда слышал, как на четвертом этаже щелкает дверь Грэнби. Словно паук за чердачным люком, хозяин, казалось, только и делал, что подсматривал за своими пленниками. Фрэнк никогда не слышал, чтобы из его мансардной комнаты доносилось бормотание телевизора или музыка. Никогда не видел, чтобы он готовил себе еду на убогой кухне, или вообще покидал здание. Хозяин был таким тощим, что, казалось, не ел вовсе.
- Верно, дружище, - раздался из мрака шепот. Его костлявое лицо, водянистые глаза и кривые зубы были едва различимы. Грэнби шмыгнул носом - он всегда громко шмыгал одной ноздрей. Фрэнк знал, что будет дальше.
- Нужно поговорить с тобой насчет арендной платы, дружище.
Все разговоры Грэнби сводились к лицемерным "светским" беседам и попыткам выцарапать деньги у едва сводивших концы с концами жильцов.
Фрэнк уже задумывался, не является ли "Ангел" заброшенным зданием, которое энергоснабжающая компания забыла отключить от электричества? Может, этот Грэнби самовольно завладел верхними помещениями? Все это очень смахивало на мошенничество, и его подозрения лишь способствовали сомнению, что Грэнби имеет право взимать арендную плату за эти убогие комнаты. Однажды он попытался завязать с Грэнби разговор, но это хитрое существо не стало раскрывать каких-либо деталей про себя или про это здание, лишь заявило, что "Ангел" уже многие годы находится во владении у его семьи.
После всех удержаний из зарплаты Фрэнк приносил домой девятьсот фунтов ежемесячно. Почти половина суммы уходила Грэнби. На еду шло две сотни, и одна - на задолженность по кредитной карте. Сотня оставалась на транспорт. С оставшейся сотни Фрэнк старался по-максимуму откладывать на залог за будущую комнату, которая, как он надеялся, будет менее жалкой, чем та, в которой он жил.
Банкоматы сообщали, что ему удалось сэкономить триста фунтов, но выписки со счета Фрэнк не видел уже четыре месяца. Он подозревал, что Грэнби вскрывает его почту, чтобы узнать о его финансовом положении. А это значит, что Грэнби знает, что он лжет ему насчет своих сбережений. Наверняка он в курсе про сотню, которую он откладывает каждый месяц, и хочет заграбастать ее себе.
Маленькая фигурка встала перед его дверью, пока Фрэнк вытаскивал ключи из кармана куртки.
- Сейчас всем тяжело, дружище. Не только тебе. Но удача приходит. Ко всем. Приставания этого проныры были предсказуемы.
Фрэнк понятия не имел, сколько Грэнби лет. Могло быть тридцать, а могло и шестьдесят. Движения у него были проворными, голос - не старым, а вот лицо было измождено. Эти глаза многое повидали. Обычно они были тусклыми, и загорались лишь в момент обсуждения денег. Получение денег было его единственной целью. Хотя в тех же коварстве и корысти можно было обвинить большую часть города.
Но самым замечательным или запоминающимся было то, что в лице Грэнби было нечто, напоминавшее Фрэнку особый тип рабочих. Тех, что ухмыляются с черно-белых фотографий времен Второй Мировой войны. Лицо Грэнби было абсолютно не современным. Но совершенно неуместные белый спортивный костюм и кудрявые волосы придавали Грэнби нелепый вид. Он походил на человека из сороковых годов, нарядившегося в человека из восьмидесятых.
- Верно?
Раздражение Фрэнка спало, когда он заметил, как напряглись жилистые руки Грэнби и как сузились его глаза. Когда Грэнби злился, он бледнел так, что страшно было смотреть. Конфронтация с Грэнби быстро переносила все на новый уровень. Когда выпрашивание денег не приносило результата, казалось, было недалеко и до физического конфликта. Фрэнк подозревал, что в этом человеке была большая склонность к насилию. Грэнби давал почувствовать, что все поставлено на карту, что Фрэнку кранты, если он не удовлетворит его потребности.
В любом случае Фрэнк собирался покинуть "Ангел", недели через четыре. Но четыре недели в одном доме с человеком, постоянно вымогающим деньги и намекающем на некие ужасные последствия в случае отказа, казались вечностью. Но на этот раз присущая Фрэнку осторожность при общении с нестабильными людьми отошла на задний план.
- Мы уже это проходили, Грэнби. Душа нет. Ванная одна. Я моюсь в раковине.
Грэнби не любил, когда арендаторы указывали ему на недостатки "Ангела".
- Всем приходится мириться с этим, дружище. Такова жизнь. А ты, что, хотел жить в элитном отеле за "сотку" в неделю? Да ты смеешься, дружище.
- Какими улучшениями обусловлено очередное повышение арендной платы?
Грэнби был также твердо уверен, что если диалог долгое время остается односторонним, арендатор примет его точку зрения. Его голос стал громче, заглушив Фрэнка. Он начал подпрыгивать на каблуках, как проволочная марионетка, или нечто худшее. Как боксер легчайшего веса.
- Мне нужно заботиться о семье. Моя семья - самая важная для меня вещь в этом мире. Вот, что я тебе скажу, дружище. Если наше личное материальное положение окажется под угрозой, я не знаю, что сделаю. На что окажусь способен.
Фрэнк никогда не видел никаких доказательств существования этой "семьи". Находящаяся в тяжелом положении "семья" изначально использовалась в качестве слезливой истории уже на второй месяц его аренды, когда Грэнби впервые, со слезами на глазах, попросил у него больше денег. Фрэнк успел насладиться лишь одним месяцем без вымогательств, пока обустраивался. Это тоже походило на хорошо отрепетированную тактику.
- Какая, к черту, семья?
Кулаки Грэнби сжались. Фрэнк почувствовал, что они обрушатся на его лицо словно деревянные молотки. Он понизил голос, но жесткость в тоне сохранил.
- В этом здании живут четыре арендатора. Все платят вам четыре сотни фунтов в месяц. За что? Половина светильников не работает. Мебель либо полностью сломана, либо плохо пригодна к использованию. Почта до меня не доходит. Или доходит? Вы имеете почти две тысячи в месяц. За что?
- Что значит, две тысячи в месяц? Это вообще тебя не касается. - Грэнби начал расхаживать взад-вперед. Снял свою белую спортивную куртку. Покрутил головой, будто готовясь к физическим упражнениям. - Вообще. Вообще не касается. Это мое личное дело. Ты зашел слишком далеко.
- Инвентарная опись не составлялась. Договор не заключался. Оплата "черным налом". У вас вообще есть право взимать здесь деньги?
- О чем ты говоришь? А? Ты мне угрожаешь? Ты угрожаешь моей семье. Следи за языком. Я тебя предупредил.
- Я съезжаю. Плату за последний месяц можете взять из моего залога.
- Ты никуда не пойдешь. Без оповещения за три месяца. Мы договаривались.
Недосыпание из-за ночных смен, трехчасовые ежедневные поездки на автобусе на работу и обратно, в темную, убогую комнату, вид постоянно лежащей на полу из-за отсутствия шкафа одежды, бесконечные путешествия в прачечную, безразличие незнакомцев, постоянные усталость, безденежье, тревоги, постоянно сопровождающие неудачи, словно толпа навязчивых детей, страх перед будущим. Все это росло и давило на него страшным грузом. Скоро он сможет выпустить пар, который не в силах больше сдерживать.
- Договаривались? Мы договаривались на сотню в неделю! В следующий месяц вы пытаетесь поднять плату на двадцать пять фунтов в неделю. Я что, должен оставаться здесь столько, сколько вы решите, при этом постоянно повышая квартплату? И еще угрожая мне? Я должен всю жизнь жить в финансовом рабстве у вашей "семьи"? Вы меня не напугаете, Грэнби. Один визит в полицию, или ДЗСО[5], и вашему мероприятию конец. Готов поспорить, что вы еще и получаете пособие, да? Вы же ни дня в своей жизни не работали, верно?
Когда Фрэнк закончил, он понял, что зашел слишком далеко. Задел у этого человечка все больные места, используя непривычные слова вроде "финансовое рабство", недопустимое упоминание о "правах", и саркастический тон в отношении человека, имеющего семью. В "Ангеле" не было места такому понятию, как справедливость. "Ангел" напоминал тюрьму, где арендаторы были заключенными.
Грэнби обошел его кругом.
- Мне нужно идти. Нужно идти. Прочь с дороги. - Он направился к лестнице. - Ты, видимо, держишь меня за манду. За манду! Будут проблемы. Будут проблемы, если я не уйду прямо сейчас.
Сперва Фрэнк предположил, что Грэнби только болтать горазд о том, что не несет ответственности за свои действия, и, возможно, дал сейчас заднюю. И он испытывал триумф, будто этот задира и мелкий тиран был повержен. Но бледное лицо и стеклянные глаза Грэнби, безгубый рот, бормочущий одно и то же, указывали на то, что Фрэнк совершил страшное преступление.
Грэнби просто лаял на него, как собака. "Манда" было для Грэнби не просто слово, а заявление о несправедливо присвоенном статусе, уничижающем оценочном суждении. Протест Фрэнка несомненно повлечет за собой максимально жесткие ответные меры. Фрэнк сразу же понял это. Если ты держишь такого человека как Грэнби за манду, с тобой может произойти все, что угодно. Вот что здесь значило это слово. В местах, вроде "Ангела".
Также он подозревал, что прямое действие, один на один, вряд ли в стиле Грэнби. Кожа у Фрэнка покрылась мурашками, когда он подумал, что ночью тот перережет ему горло. Или его кудрявая голова быстро метнется в темноте, ухмыляясь кривыми зубами, и в спину Фрэнку вонзится нож, когда он будет, согнувшись над раковиной, мыть подмышки.
Сейчас самое время представлять себе это. Сказанного не воротишь.
У Грэнби были ключи от его комнаты.
Ему нужно было немедленно уходить.
Но как же вещи? Если он оставит свои компакт-диски и книги, они пропадут навсегда. Это все, что у него было. И куда он пойдет? Где он мог бы перекантоваться? Максимум, три ночи в каком-нибудь лондонском отеле, а что потом?
- Послушайте, Грэнби. Подождите.
Грэнби был уже на лестнице и поднимался на третий этаж. Он шел себе в комнату за оружием? Фрэнк вспомнил недавние репортажи в новостях о сожженных заживо, облитых кислотой, зарезанных людях, и у него перехватило дыхание, а к горлу подступила тошнота. Он хотел загладить вину и ненавидел себя за мягкотелость.
Ноги Грэнби преодолели два лестничных пролета. В верхней части дома хлопнула дверь.
Фрэнк зашел к себе в комнату.
Не прошло и минуты, как в запертую дверь раздался осторожный стук. Фрэнк сидел неподвижно на краю кровати. Он сглотнул, но так и не смог обрести дар речи.
- Фрэнк. Фрэнк.
Это был ирландец Малкольм. Старый декоратор с жуткими, косыми от астигматизма глазами, который почти все вечера просиживал в холле у таксофона и что-то бормотал в трубку, обычно отстаивая свою позицию в неком затяжном споре, из двух сторон которого Фрэнк слышал лишь одну. Мужчины были знакомы лишь поверхностно, и почти не общались, хотя жили на одном этаже. Таким местом был Лондон. Другим арендаторам "Ангела" Фрэнк был либо не интересен, либо они опасались нового жильца.
- Что? - шепотом ответил Фрэнк, подойдя к двери.
- Могу я с вами поговорить? Все в порядке, Грэнби вернулся к себе в комнату.
Намек на то, что он прячется от Грэнби за запертой дверью, вызвал у Фрэнка чувство стыда. Дрожащей рукой он открыл дверь.
- Могу я с вами поговорить? - Глаза у мужчины смотрели в разные стороны, а лицо от курения было желтовато-серого цвета. Среди прочих "ароматов", на втором этаже пахло самокрутками.
Фрэнк впустил соседа, закрыл дверь и запер ее, стараясь не шуметь.
Несколько секунд человечек оглядывался, изучая стены. На них не было картинок, только обои с толстым слоем краски цвета скисшего молока. Смотреть было мало на что, если не считать нераспакованных коробок с вещами и неуместно выглядевшее офисное кресло перед подъемным окном, выходившим во двор - пространство, заполненное сломанной мебелью.
Не глядя на Фрэнка, мужчина сказал:
- О, с тобой будет все в порядке, сынок. Пару дней. И он не придет с тобой разбираться. Здесь так не делается.
Поделиться книгой: