Помоги проекту - поделись книгой:
— А вы строго себя судите, — говорит он. — Почему так?
— Кого это интересует? — отвечает девушка вопросом на вопрос, и в ее ответе, вызывающие интонации которого его смущают, слышится упрямство и одновременно покорность. — Впрочем, — и тут она самым непосредственным образом адресует свои слова Киппенбергу, — впрочем, вас это действительно может интересовать.
— Меня? Почему меня? — спрашивает он.
Она молчит, но у нее все написано на лице, и по лицу Киппенберг может угадать, что она уже нашла слова для начала и теперь напряженно раздумывает: еще Киппенбергу чудится, будто она хочет ввести его в качестве параметра в уравнение со многими неизвестными, не тревожась о том, к чему это приведет.
Только без паники! Она доверяет ему, это лестно, а непонятно почему возникшая между ними доверительная атмосфера даже доставляет удовольствие. Впрочем, удовольствия такого рода лежат вне круга его потребностей, он прекрасно может обойтись и без них. Подпустить немножко разнообразия — это всегда пожалуйста. Но потом уйти своей дорогой.
Итак, Киппенберг говорит:
— Действительно, в молодые годы приходится самому справляться со множеством проблем, зато проблемы эти очень скоро утрачивают всяческую актуальность. Я отнюдь не собираюсь давать вам мудрые советы, но…
— Тогда почему же вы их все-таки даете? Или вы этого даже не замечаете? Разве я говорила с вами о любовных страданиях или весенних модах? Что вы имели в виду, что именно «очень скоро утрачивает всяческую актуальность»?
Киппенберг допивает свой коктейль. Чувство легкой досады адресовано скорей ему самому — уж слишком неуклюже пытался он выскользнуть из разговора. Эта девушка умна и не признает авторитетов, он недооценил свою собеседницу. Следовательно, он не уронит своего достоинства, если откровенно в этом признается.
— Как правило, я формулирую все предельно просто, — начинает он, — вы задали вопросы, которые, возможно, больше меня задевают, чем вы о том догадываетесь, очень даже возможно, и мне надо бы об этом подумать.
Он откровенен, он хочет откупиться от нее чистосердечным признанием. Уже поздно. Она занятная девушка, она сумела привлечь его внимание — и будет с нее. Он бросает взгляд на часы.
— А теперь мне пора, — говорит он.
Она понимает намек. Приятно ему и то обстоятельство, что она даже не пытается скрыть разочарование. Он кладет монеты на стойку и говорит:
— Если хотите, я довезу вас до дому.
Она кивает, она тоже живет на севере, как и он. За станцией метро «Винеташтрассе» она просит его остановиться. Он протягивает ей руку. Уже выйдя из машины, она еще раз наклоняется к нему и говорит:
— До свидания, господин доктор Киппенберг, — после чего захлопывает дверцу машины и уходит.
Он глядит ей вслед. То, что она назвала его по имени, должно поразить его, но почему-то не поражает и даже не вызывает никаких вопросов. В этот вечер его ничто не в силах поразить. Свободная возможность побыть среди людей одним из многих влечет за собой некоторую расплывчатость и неопределенность, но для естественника Киппенберга, который и в смежных областях чувствует себя как дома, здесь нет ничего необычного. Кто столь надежно стоит на жизненном якоре, тот может позволить себе некоторый «выход за пределы», хотя бы и в те сферы, где в человеке и в сочеловеке и вообще между людьми происходит неожиданное, можно сказать, таинственное. И даже телефонный звонок из этой, чуждой ему сферы, которая лежит для него по ту сторону повседневной жизни, не может вывести Киппенберга из равновесия дольше чем на пятнадцать секунд.
— Романтика! — слышит он голос в трубке, потом еще раз: — Романтика! — И вот уже звучит в голосе бунтарский дух, который пронизывает все интонации, каждое слово этой девушки. — Вчера вечером, — продолжает она, — когда я еще раз все хорошенько обдумала, мне стало ясно, что и вы избегаете настоящих столкновений, но в вас это очень меня удивляет.
И снова Киппенберг крупным планом видит перед собой ее лицо: нахмуренный лоб, сдвинутые брови, нижняя губа прикушена.
Он точно знает, что сейчас надо сказать из позиции сверху вниз. «Милое дитя, — надо сказать, — теперь выслушайте меня. Во-первых, по телефону принято называть себя, кто вы такая и откуда у вас мой служебный номер?»
Не то, не так, Киппенбергу и не надо знать, кто она такая, ибо только в качестве незнакомки она может сыграть роль, уготованную ей слепым случаем, узнай же он ее имя, ему будет заказано проникновение в непрожитую жизнь, и некоторая возможность будет упущена навсегда.
«Во-вторых, — так следовало сказать далее, — у человека, подобного мне, вы уж извините, и впрямь нет ни времени, ни сил заниматься проблемами старшеклассников, а в-третьих, очень вас прошу положить трубку, мне должны позвонить из вычислительного центра, очень важный звонок, а у меня будет занято».
— Вы откуда звоните? — спрашивает Киппенберг.
— Станция «Шёнхаузер-аллее».
Быстрый взгляд на часы.
— Я именно сегодня хотел посмотреть, в каком состоянии наша дача, — говорит Киппенберг. — Это линия на Штроков. Если у вас нет других планов, я бы попросил вас через час быть на станции «Грюнау», в четырнадцать ноль-ноль, другими словами. По дороге у нас будет вдоволь времени для серьезных разговоров.
Я положил трубку. Вчерашний переход из одного качества в другое оказался не совсем беспроблемным. Смутное воспоминание: на какие-то мгновения на границе между сном и бодрствованием я перестал себя сдерживать. Сегодня этот переход шел уже как по маслу.
Позвонили из машинного зала, Леман набросился на меня со своими математическими проблемами. Я пытался сосредоточиться на его вопросах, мой разум и моя манера держаться — все это покоилось на твердой основе. Но внезапно я понял: чуждая для меня сфера по ту сторону действительности, стань она действительностью, воссоединима с моей действительной жизнью.
Я еще не знал, что в понедельник, с приездом доктора Папста, ко мне вплотную подступит самая трудная задача из всех, возникавших в моей жизни. Знай я это заранее, я, может быть, испугался бы рискованной затеи сознательно переступить границы своего упорядоченного бытия. И право же, не стоит размышлять о том, как тогда развернулись бы события.
В эту субботу, договорившись по телефону о встрече, я вступил на путь, который пролегал вдоль границы истинно происходящего и который я последовательно прошел до самого конца, почти не замечаемый моим окружением, пока путь этот на несколько часов не пересекся с моим действительным жизненным путем. Я наблюдал собственные поступки, порой — не понимая, порой — недоумевая, сам себе зритель, так до конца не понявший роль, которую он играет, но с каждым разом все яснее сознающий: он постепенно учится постигать диалектику собственной жизни.
Из-за поездки в Шёнзее суббота пролетела незаметно. Как и накануне, я вернулся домой поздно вечером. Я увидел гору журналов у себя на столе и порадовался, что впереди у меня рабочий день без каких бы то ни было помех. Я принял душ и лег, испытывая приятную усталость после долгой прогулки на свежем воздухе, который особенно чист и ясен в озерном краю зимой.
4
В воскресенье с утра пораньше я засел за свои журналы. Я с головой ушел в работу. Благодаря моей способности концентрироваться на самом главном, способности, которую с малых лет развивал во мне отец, я сумел для начала, очистить голову от впечатлений прошедшего вечера, хотя вторжение в чуждые мне сферы пробудило во мне бездну мыслей, выпустило на свободу некоторые чувства, иначе говоря, настроения и аффекты. При этом не играет роли, ушло ли пережитое накануне в более глубокие слои сознания, ибо рабочая самодисциплина надежно защищала меня от любых нарушающих стереотип поведения воздействий, которые поднимаются из глубин нашего сознания, для нас не только необычны, но и беспокоящи и с которыми мне еще предстоит разобраться, не сейчас, правда, а попозже. Все в свое время. Работа всегда на первом месте.
Однако надежды на день без помех пошли прахом. Очень скоро зазвонил телефон — это был Мерк. Просмотр журналов снова был отодвинут на неопределенный срок. Если верить темпераментному докладу Вилли, Леман проторчал всю ночь в институте, а дежурных отправил по домам. Это же логично. Около пяти утра один рентгеногониометр испортился.
Я взглянул на часы. Была четверть девятого.
Вот уже целый час, продолжал Мерк свое сообщение, в подвале колдует Трешке, Харра тоже заявился туда с утра пораньше, Мерк — только что, равно как и Шнайдер, хотя у Шнайдера, к сожалению, препоганое настроение, доложу я тебе, но тут уж ничего не попишешь, в воскресное утро иначе и быть не может.
Я поехал в институт. Наши рентгеногониометры работали по сорок, по семьдесят, иногда и по восемьдесят часов без перерыва, отделенные от мира толстыми бетонными стенами, такие же стены были и в лаборатории изотопов, они надежно защищали от жесткого излучения расположенный над подвалом цокольный этаж с ЭВМ. В подвале за массивной стальной дверью с надписью «Осторожно! Радиоактивность! Посторонним вход воспрещен!» я застал Трешке, нашего умельца, шестидесятипятилетнего Трешке, гордого своей незаменимостью. Специалист по тонкой механике, превосходно разбирающийся в оптике и электротехнике, квалифицированный сварщик, но не менее квалифицированный токарь и фрезеровщик, он с легкой руки Шнайдера прозывался «привилегированный пролетарий Боскова» либо «ведущая сила», хотя в партгруппе, состоящей из научных работников, ему нелегко было играть роль ведущего. На шнайдеровские прозвища Трешке не обращал ни малейшего внимания, но Босков, который, видит бог, не был обделен юмором, ужасно злился на Шнайдера, оправдывая свою злость тем несколько абстрактным утверждением, что у Трешке больше чувства реальности в одном пальце, чем у Шнайдера во всей руке.
— Хорошо, что вы пришли, — сказал я. — Но, право же, нет острой необходимости, чтобы вы работали еще и по воскресеньям.
— А кто работает, я, что ли? — ответил Трешке вопросом.
Он сидел на табуретке в синем халате и созерцал испорченный прибор. Как всегда, чуть охрипшим голосом он сообщил, что неполадки устранены, хотя аппарат еще не раз будет взбрыкивать, да и с самого начала был капризный.
— Ну тогда демонтировать и отправить на завод-изготовитель.
— А планы доктора Харры?
— Как-нибудь утрясем. — Я в раздумье поглядел на маленького, тщедушного человечка с непомерно большой головой. Потом осторожно спросил: — А вообще, что слышно нового в институте? — Этот вопрос я задавал ему два-три раза в году, как бы по наитию, и он уже стал традицией.
Трешке был молчалив, я бы даже сказал, замкнут. На мой вопрос он либо отвечал сердитым ворчанием, что ему, мол, никто ничего не говорит, либо позволял себе легкий намек о чем-то, чего пока никто не знал, о чем пока умалчивали институтские сплетни и что тем не менее было очень важно для меня; правда, формулировки у него бывали порой не совсем четки и даже загадочны, как предсказания дельфийского оракула.
Сегодня он отвечал на мой вопрос так:
— Ну чему уж тут быть новому? Разве что несколько молодых химиков из хадриановской лаборатории вчера после работы пили вино в нашей столовой.
— Наверно, отмечали день рождения?
— Может, отмечали, — сказал Трешке. — А может, и не отмечали. Во всяком случае, третью бутылку они выпили за то, чтобы сонному царству в старом здании скорей пришел конец.
Я подумал про конференцию работников высшей школы. Мне вспомнились слова Боскова о том, что в преподавании, как и в характере исследований, многое должно измениться. Но я взял неверный след. Трешке поглядел на меня своими бесцветными глазами, и на его морщинистом лице появилось какое-то непривычное выражение.
— Известие, что вы ждете гостей из Тюрингии, пробежало по институту как степной пожар, — вот что сказал Трешке и не добавил больше ни слова.
Я на секунду задумался, но не пришел ни к какому выводу. Спрашивать дальше не имело смысла. Если и существовала какая-то связь, я ее не обнаружил и, поднимаясь по лестнице, уже забыл начисто все слова Трешке.
В вычислительном центре в операторской, где между столами приютилась маленькая раскладушка, я увидел Мерка, Харру и Лемана. Они работали, чтобы освободить машину для тюрингцев, но при этом даже не вызвали девушку-оператора, потому что ей пришлось бы платить сверхурочные плюс воскресную надбавку, к тому же Леман предпочитал все делать собственноручно. На начало недели время заказывали также Босков и Шнайдер. Шнайдера нигде не было видно.
— Мы его выставили, — объяснил Леман. — Он все причитал, что, мол, воскресенье — день отдыха и что социализм разрушит его семью и тому подобное. Врет он все, просто он ошибочно запрограммирован, после обеда он заявится и снова пойдет заливать.
Далее Леман сообщил, что, по всей вероятности, которая у него граничит с уверенностью, завтра с утра машина поступит в распоряжение его святейшества.
— А что вам еще осталось сделать? — спросил я.
— У Робби сейчас задача, как у молочницы, — воскликнул Мерк. — Он сортирует — любая молочница справилась бы с этим!
— Если бы только ей дали год времени, — сказал я.
Леман жестом отослал Мерка к пульту, где загорелась контрольная лампочка и одновременно застрекотало пишущее устройство. Он пояснил: определяем последовательность аминокислот для статистических выкладок Боскова. К сожалению, никто из нас не разбирается в этих данных. Если допустить, что Шнайдер ничего не объяснит, считаешь ли ты это уважительной причиной, чтобы пригласить сюда Боскова?
— Если ты на всякий пожарный случай заблаговременно его предупредишь, — отвечал я. — Да, а как обстоит дело со мной? Я вам сегодня еще понадоблюсь или нет?
У Лемана дрогнули уголки губ, опять презрительно, за что он и схлопотал от меня деликатное замечание:
— Может быть, ты наведешь здесь порядок, пока машина занимается сортировкой? А то, куда ни глянь, всюду следы твоего гениального размаха.
Это был прямой намек на феноменальную способность Лемана обращать любой, даже совершенно идеальный порядок в первозданный хаос, устранение которого он передоверял другим. Леман промолчал. Я кивнул и вышел.
В лице Лемана мне достался недурной улов; я похитил его у народного образования, нов качестве учителя его даже представить невозможно. В один прекрасный день он возник, корча гримасы, хотя и не такие отчаянные, как нынче. До него, мол, дошли слухи насчет нашего «Роботрона», вот он и заявил без тени смущения, что, если у нас действительно существует вполне современный, не стесненный узкими рамками одной науки коллектив, а не сплошное профессорское чванство и феодально-иерархическая лестница, тогда — и только тогда — он для нас самый подходящий человек, потому что где вы найдете лучшего, где, я вас спрашиваю?
— Вы не далеко уйдете, — отвечал я ему. — Потому что, во-первых, немецкая профессура никогда не страдала чванством, а во-вторых, при социализме не бывает феодально-иерархических лестниц, и уж тем более не бывает их в науке.
Леман хмыкнул, я улыбнулся, и Лемана зачислили к нам. Мало того, с помощью Ланквица, хотя и не без возни, я затолкал его в аспирантуру, и Леман не моргнув глазом поступил в нее, хотя место в аспирантуре было рассчитано на химика. Ну и что, займемся химией, эка важность. Диссертацию он, разумеется, не написал и по сей день, но зато приобрел достаточную сумму знаний по химии, чтобы стать наилучшей из всех возможных для нас кандидатур, а на то, будет у него степень или нет, Леман плевать хотел с высокой колокольни. Здесь, за пультом ЭВМ, он проявил неслыханные способности и подлинную одержимость.
Его довольно откровенный пессимизм был выражением продуктивного скепсиса, который, несмотря на весь лемановский фанатизм, помог ему невредимо пройти через эпоху повального увлечения ЭВМ. «Нет никаких оснований уповать, — говорил Леман, — что электронная обработка данных поможет разрешить все проблемы нашего общества. Это просто эвфемистическая трепотня». Но зато в Лемане очень скоро выработалось редкостное чутье на использование возможностей ЭВМ в химии.
«Мы еще только учимся, — любил он говорить поначалу. — Мы еще должны научиться жить с ЭВМ. Для нашего института было бы слишком накладно рассматривать ее как гигантский арифмометр, заменяющий столько-то бухгалтеров».
Леман сделал из этого соответствующие выводы вместе с Мерком и целым штабом исследователей и программистов. Он составил собственную библиотеку программ специально для наших нужд, благодаря чему мы перестали зависеть от программного обеспечения, предоставляемого фирмой. То обстоятельство, что наш «Роботрон» имеет весьма скромное быстродействие, уже вызвало в свое время нарекания Харры. Но Леман окрестил подобную критику «трепотней», она безумно его злила, усиливала нервный тик, а главное, по его мнению, не имела никакого отношения к делу. Истинная же проблема заключалась в том, что ЭВМ модели «Роботрон-300» была задумана вовсе не для решения сложных научно-математических задач. Леман же усмотрел в этом вызов и поставил себе целью доказать, что пригодность «Роботрона» для наших целей есть всего лишь вопрос разумного программирования. И наконец: «Кто, скажите на милость, предлагает вам более совершенную машину? Кто? Ну так и молчите».
На сегодняшний день Леман успел проработать у нас пять лет. Сотни ночей провел он в стенах института, питаясь исключительно сосисками и черным кофе, давно уже перешел из стадии обучения в стадию умения, а в его шкафах хранились такие программы для ЭВМ, каких больше не сыскать было во всей республике, — программы, суммировавшие в себе значительные материальные ценности, и потому охранял он их, как дракон — сказочный клад.
И если мы, единственные в нашей стране, сможем в понедельник помочь тюрингцам, то это будет заслуга Лемана, только Лемана, и она не становится меньше от того, что я при случае подвергаю критике его немыслимый стиль работы.
Я поехал домой. По дороге зашел в кафе пообедать, съел шницель, а поскольку было воскресенье, это обошлось мне в два часа. Дома я снова взялся за журналы, но без особого успеха.
Намеки Трешке ставили передо мной поистине делийскую задачу, я вспоминал их снова и снова. Ведь отделу химии от завтрашних гостей ровным счетом ничего не перепадало. Никто из проведавших о визите тюрингцев не мог выболтать никаких иных сведений, кроме того, что гости желают воспользоваться нашей машиной. Но туманные речи Трешке до сих пор всегда имели пророческий подтекст.
Я настолько увлекся этими соображениями, что начал делать какие-то дурацкие пометки, затем вырвал листок из блокнота и бросил его в корзинку для бумаг. Потом я честно признался себе, что при всей своей уютности и благоустроенности этот дом без Шарлотты приобретает какой-то совсем уж нежилой вид. И тогда я плюнул на дела и попытался представить себе, как проводит воскресный вечер моя жена. Уж конечно, она не сидит всеми покинутая, как, например, я. Одиночество еще никогда не шло мне на пользу, и вообще, зря я уехал из института.
Зазвонил телефон.
Москва, встрепенулся я, Шарлотта! Хотя нет, в это время? Тогда институт? Рука застыла на трубке, мне понадобились эти две-три секунды до очередного звонка, чтобы отменить мною же принятые обязательства; поскольку работа у меня все равно не клеилась, я с чистой совестью позволил себе осветить в памяти промежуточные результаты, добытые вчера во второй половине дня, на тот случай, если это звонит некто, кого я со вчерашнего же дня называю Евой. Итак, я дождался очередного звонка, снял трубку и сказал:
— Киппенберг у аппарата.
Это была она, и не воинственно настроенная, а скорей робкая, и я не обманывался, я сразу понял, что произошло. Собственно, и у меня не оставалось другого выбора. «А» я сказал еще вчера, теперь оставалось только сказать «б».
— Можете не ловить меня на слове, — сказал я. — Где мы увидимся?
Кафе-молочная меня вполне устраивало. Я попал в цугцванг, и, если я даже сделал что-то не так, исправить дело отказом я все равно уже не мог.
— А во сколько?
Она укладывает чемодан. Скоро кончит. Я пообещал явиться через полтора часа.
Если бы хоть Шарлотта была дома, невольно подумал я, положив трубку. Впрочем, мысль о жене в такую секунду выражала лишь мечту о прикрытии, словно, предоставленный самому себе, я не в состоянии подумать так, чтобы Шарлотта впоследствии это поняла и одобрила. «Впоследствии» означало, что сперва я должен сам разобраться, чего ищу и почему именно в общении с этой девятнадцатилетней девочкой надеюсь обрести искомое.
Суббота. Полдень. На стоянке возле станции «Грюнау» стоит девушка, у ее ног какое-то подобие старого акушерского саквояжа, набитого книгами и конспектами. Уже в машине она снимает пушистую шапочку, встряхивает головой, чтобы растрепать слежавшиеся волосы, потом усаживается поудобнее в уголке и чуть отворачивается в сторону, так что во время разговора ей приходится глядеть на собеседника искоса. Звать ее Ева, фамилия остается неизвестной. Поездка через Бондорф, потом окружная, потом шоссе, через час езды на придорожном столбе дощечка: «Шёнзее».
Домик у озера. Ева внимательно его разглядывает. Киппенберг спрашивает:
— Вы думали, он больше?
— Ничего я не думала, — отвечает девушка. — Я знаю, у вас есть чувство меры.
— Вы что имеете в виду?
И она говорит:
— Может, однажды кто-нибудь о ком-нибудь сказал: у него
Эти слова почему-то вызывают у него досаду. Он включает газовое отопление и отправляется с Евой на прогулку.
Облака, затянувшие небо, чуть поредели. По обе стороны дороги — виллы и дачи. Ева изучает фамилии владельцев на дощечках, прибитых к калиткам, некоторые ее смешат, потом она, покачав головой, останавливается. Здесь основание ограды и приворотные столбы ближайшего участка украшены веслами, доска из искусственного камня, на ней здоровенными буквами: «Рудольф Таперт, лодочный мастер, конструктор яхт, строитель моделей, официальный уполномоченный». На лице Евы сперва удивление, потом задумчивость.
— А ведь здорово, когда ты уже по дощечке на двери можешь догадаться, кто ты есть, — говорит она.
Киппенберг изумлен:
— Вы полагаете, он без дощечки этого не знает?
— «Официальному уполномоченному» уже трудно до этого докопаться, — отвечает она, — об этом надо думать заблаговременно, покуда человек еще способен меняться.
Киппенберг:
— А разве человек не может меняться всю жизнь?
Вокруг рта у нее ложится жесткая складка, она пожимает плечами и вместо ответа спрашивает:
— Тогда почему же встречаются люди, которые к сорока годам уже безнадежно завершены?
Поделиться книгой: