Помоги проекту - поделись книгой:
Он увозил меня от дома. И я была бы не прочь, если бы он увез меня как можно дальше. Мы бы ехали и ехали, и сутки, и двое, и десять лет. Правда, Земля маловата для такого путешествия. Во всяком случае, я сделала то, о чем много раз думала, подъезжая к своей станции: поехала дальше. Туда, не знаю куда.
Поезд шел. Одна станция. Другая. Спицы мелькали в руках женщины. Не отвлекаясь от вязания, она вдруг тихо сказала мне:
– Видите мужчину? Только что вошел. Через проход от нас. Третье отделение от двери. Да. Ничего, он на нас не смотрит. Я его вспомнила. Он тоже ехал 29-го. Вошел на этой же станции. Сел возле вашей старухи.
– Вы же говорили, что не помните старуху.
– А сейчас вспомнила. Его увидела и вспомнила. О чем-то они говорили. Но, правда, я недолго наблюдала. Мне уже выходить надо было, у меня с собой торт, куча подарков, на работе к Новому году надарили, и я мимо них со своими коробами, и что-то у меня выпало из сумки, какая-то мелочь, а мужчина этот подхватил и передал. Потому и вспомнился. 29-го. Точно. Под Новый год.
Женщина свернула вязание, спрятала в сумку. И, пожелав мне всего хорошего, поспешила к выходу. Поезд уже тормозил у ее платформы.
Мужчина сидел один в своем отделении. Я поднялась и перешла к нему. Села напротив.
Лицо доброжелательное, мягкое. Седые, редкие волосы. Одет аккуратно. Заметил мой взгляд. Я улыбнулась, и он улыбнулся в ответ.
– Вы извините, – сказала я. – Но мне показалось, я вас где-то видела.
– Всегда возвращаюсь этой электричкой.
– Нет. Где-то, наверно, в другом месте.
– В этом районе живете? Рентген никогда не делали?
– Вы в больнице работаете?
– Рентгенолог. Так что, если бывали.
– Точно. Скорей всего. В больнице.
– К нам со всего района направляют.
– Да-да.
Про старуху я его не спрашивала. Может быть, это было предчувствие, я не знаю. Но у меня язык не поворачивался спросить. Я улыбнулась, вынула из кармана свой плеер.
Его взгляд стал внимательным.
– Вы только слишком громко не включайте.
– Не включать?
– Нет, вы слушайте на здоровье, но не так громко. Знаете, как иногда? Вроде бы через наушники, но так громко, что и все вокруг слышат. Это тяжело. Хочется тишины.
– Да, – сказала я. – Но у меня наушники не работают. Я просто включу тихонько.
– Нет, простите, вы же понимаете что. Вы же разумный человек.
Но я уже включила плеер. Не скажу, чтобы очень громко.
Композиция «Снегирь», группа «Контрольный выстрел».
Я тогда именно поняла, что вдохновение – это волна, она тебя подхватывает и несет, тут главное – удержаться.
– Будьте любезны, – произнес он чрезвычайно вежливо. – Выключите.
Глаза его заледенели.
Я улыбалась и слушала.
ТаАААммм-парРРАаам!
В принципе, он мог встать и пересесть, свободных мест в вагоне – полно. Но это «таАААммм-парРРАаам!» как будто вцепилось в него и требовало ответа. Он уже собой не владел.
– Выключите! – потребовал он звенящим голосом. – Немедленно.
Я не обращала внимания. Я его игнорировала. Тогда он раскрыл молнию на своей простой черной сумке, поставил сумку к себе на колени, повернул, чтобы я видела, и сказал:
– Видите?
Покачивался свет в узком, длинном лезвии.
Нож.
Я тихо поднялась и ушла в тамбур. Двери за мной сомкнулись. Я стояла у ледяной железной стены. В руке моей разрывался, громыхал плеер.
ТаАААммм-парРРАаам!
В тамбуре курил подросток. Он не обращал на меня внимания.
Двери откатились, и в тамбур вошел мужчина. Сумка висела у него на левом плече. Молния на сумке – раскрыта. Он передвинул сумку на живот, запустил в нее правую руку и, видимо, ухватил там нож. Он не сводил с меня заледеневшего взгляда.
Я выключила плеер. И стал слышен грохот колес.
Мы стояли друг против друга. Мужчина не сводил с меня взгляда. Поезд сбавлял ход.
– Извинись, – тихо и спокойно сказал мужчина.
– Извините, – сказала я.
– «Извините, пожалуйста».
– Пожалуйста. Извините, пожалуйста.
Электричка встала. Двери отворились на белую, заснеженную платформу. Мужчина помедлил и – выскочил из дверей.
– Осторожно… – сказал машинист.
Подросток стоял, прилепившись к стене. Сигарета дымилась в его белых пальцах.
Комментарии отключаю. Всё равно не смогу отвечать. Не сейчас.
Katerinaa: Допустим, что малец именно ее видел в ледяное окошко. Через неделю после того, как она вырвалась из их машины. Оба события произошли недалеко от одной и той же станции. Где-то там она и скрывается. Нашла убежище. Где-то недалеко. Всё тот же треугольник.
Не может ведь она не есть, не пить в своем убежище? Рюкзак у нее вряд ли волшебный, вряд ли как раскроешь, так и пирожок выскочит. Сколько-то денег у нее с собой было. Хотя бы хлеб должна брать.
У платформы возле станции за небольшим рынком стоят пятиэтажки. Магазинчики в первых этажах. Всё как везде.
Я отправила Мите сообщение. Под утро он прислал мне старухину фотографию. Летнюю. Лицо взято близко, это хорошо. Пятна света сквозь листву. В фотошопе я слепила объявление.
Уже не ложилась. Посмотрела какой-то дурацкий фильм с мордобитием. Сварила кофе.
С утра, еще впотьмах, побрела на остановку. Народу мало, дни тянутся праздничные, окна в домах почти все черные, слепые. Подошел пустой автобус, влезли мы, несколько человек, и покатили к станции. Всё так медленно, сонно. И что удивительно, мне и не хотелось спешить. Я была в ладу со временем, сумерки меня не тяготили. Рассеянный электрический свет, медлительность кондукторши – всё казалось правильным. И даже необходимым. Как будто я исполняла давно уже написанный, продуманный и отлаженный сценарий. И спешить как раз нельзя. Нужно тщательно исполнить каждый шаг. Расслышать каждый звук. Ничего не пропустить. И только тогда путь приведет меня к цели.
Такое чувство.
Но главное – я оставалась спокойна.
Приехали к станции, развернулись. Отворились ветхие двери. Я спрыгнула на занесенную белым ночным снегом площадку. Поднялась на платформу. Дожидаясь электрички, смотрела на запад. Кремль не видела, но видела красное зарево, в самую темную ночь оно стоит над этим городом.
Подошла электричка. Я оказалась совсем одна в вагоне.
Зябко, мигала лампочка. Можно было перейти в другой вагон, но мне это казалось неправильно.
Через десять минут я вышла. И вагон укатил совершенно пустой.
Я сошла с платформы и побрела к домам. Кое-где уже горел в окнах свет, открывались магазинчики. Рынок стоял заснеженный, безлюдный. Крутилась между рядами собака. Я лепила свои объявления у подъездов, у входов в магазины. На остановке. На платформе у билетной кассы. На столбах у помойки. У детской площадки на деревьях.
Уже рассвело, когда я закончила. Взяла в ларьке кофе в пластиковом стаканчике и выпила, обжигаясь, горькую жидкость. Дождалась электрички, поехала к себе. В автобусном расписании оказался перерыв, так что я поймала такси и покатила, как королева.
Дома стянула куртку и обувь, прошлепала в комнату, забралась на диван под плед.
Был сон. Как будто бы море, штиль, туман, я в маленькой лодке, берегов не видно, наклоняюсь через борт, хочу заглянуть в морскую глубину, но не успеваю – раздается звонок, я выныриваю из сна.
Номер незнакомый на мобильном.
– Здравствуйте, – просипела я в трубку.
Молчание.
– Я вас слушаю.
Молчание.
Отбой.
Я подождала и решилась позвонить по определившемуся номеру.
Гудки, соединение, и вновь – молчание.
– Простите, – сказала я самым своим вежливым голосом, самым доброжелательным и ровным тоном. – Мы очень волнуемся о Дарье Сергеевне. Если бы вы только могли нас успокоить. Вы ее видели?
И – после молчания пискнул тоненький девчоночий голосок:
– Да.
– Она жива?
– Не знаю.
Помаленьку, полегоньку, по слову вытянула из девчонки всю историю.
Как будто стояла она со своими подружками на лестничной площадке у батареи.
– Когда стояла?
– В шесть.
– Темно уже было на улице?
– Нет еще.
– А сейчас темно в шесть, зима, только-только день начал прибывать.
– В три, наверно.
– До Нового года? Или после?
– Не знаю. Я не помню уже.
Выяснилось, нарисовалось вот что.
На третьем этаже живет у них одиноко старушка, маленькая и горбатая, ей сто лет или тыща, никто не знает, все умирают, а она живет. И вот эта старушка сколько-то дней назад, не утром, не днем, но и не совсем вечером, вошла в подъезд не одна, а с другой старушкой, которая шла за ней тихо и покорно. На девочек, когда проходила мимо них, покорная старушка взглянула жалобно. Так, что девочки смолкли и тихо проводили ее глазами. Бедная старушка была заколдована, своей воли у нее не оставалось ни капли, она шла во власти колдуньи.
Девочки слышали, как открывается на третьем этаже дверь, слышали шорох шагов, щелчок замка.
Больше они жалкую старушку никогда не видели. И никто не видел.
– А рюкзак был при ней?
– Был.
Поделиться книгой: