Помоги проекту - поделись книгой:
Профсоюзы, действовавшие под руководством коммунистических партий, в 1921 г. были объединены в международный Красный Интернационал профсоюзов (Профинтерн). В 1925 г. входящие в него рабочие организации объединяли 11,8 млн членов, хотя большая часть здесь приходилась на огосударствленные профсоюзы СССР, которые обязаны были не столько защищать интересы наемного труда, сколько обеспечивать беспрепятственное функционирование производства в интересах власти. Организации Профинтерна в капиталистических странах официально работали под партийным контролем, должны были вести «экономическую борьбу» с капиталом и «воспитывать» рабочие массы в духе партийной идеологии. Эти профсоюзы строились на основе жесткого централизма и обязательности решений вышестоящих органов для нижестоящих.
Профсоюзная тактика компартий претерпевала в 1920‑е — 1930‑е годы существенные изменения, в соответствии с менявшимися установками Коминтерна. Первоначально была предпринята попытка привлечь в Профинтерн синдикалистские и левые рабочие союзы, независимые от МФП. После 1921 г. был взят курс на создание внутри профсоюзов МФП течений, ориентирующихся на компартии, с сохранением отдельных профцентров в странах, где коммунистам удавалось удерживать профдвижение под своим контролем или влиянием (СССР, Китай, Франция, Чехословакия, Чили и др.). В конце 1920‑х годов, с переходом Коминтерна от тактики «единого фронта» к линии борьбы с «социал–фашизмом», как стали именовать социал–демократию, компартии вновь попытались создать новые профцентры, призванные противостоять конкурентам, в частности, в Германии. Наконец, после победы нацистов в Германии в 1933 г. и поворота Коминтерна к тактике «народного фронта» в 1937 г. Профинтерн был распущен, а входившие в него профцентры и отдельные союзы в основном слились с социал–демократическими профобъединениями соответствующих стран (за исключением СССР).
Анархо–синдикалистские профсоюзы выступали в резкой оппозиции по отношению к индустриально–капиталистической системе. В конце 1922 г. они объединились в Международную ассоциацию трудящихся (Берлинский Интернационал профсоюзов), включавшую более 2,5 млн членов. Профсоюзы этого течения строились на децентрализованной и федералистской основе; все решения в них принимались по принципу «снизу вверх». Анархо–синдикалисты стремились сочетать борьбу за повседневные улучшения положения трудящихся с борьбой за подготовку всеобщей стачки, которая должна была, по их мысли, привести к социальной революции и установлению безгосударственного (либертарного) коммунистического общества всеобщего самоуправления. Их профсоюзы отказывались ориентироваться на существующие законы, критиковали практику официальных и обязательных коллективных договоров, считая их связывающими руки работникам, и государственное вмешательство в социальной и трудовой сфере (государственное страхование от безработицы и нетрудоспособности, государственный арбитраж в трудовых конфликтах, рассмотрение трудовых вопросов в судах и т. д.). Не менее резко отвергалась и практика социального партнерства, создание паритетных комиссий и других органов сотрудничества с предпринимателями. Профсоюзам этой тенденции удалось впервые завоевать 8-часовой рабочий день в Испании (1919); в Аргентине шла борьба за 6-часовой рабочий день. В период революции и гражданской войны в Испании 1936-1939 гг., по инициативе профсоюзов анархо–синдикалистской Национальной конфедерации труда рабочие взяли в свои руки управление большинством фабрик и заводов в республиканской зоне. Однако наиболее крупные, мощные и активные анархо–синдикалистские профцентры были разгромлены после установления реакционных диктатур в Италии (1922), Португалии (1927) Аргентине (1930), Германии (1933) и Испании (1939).
Крупнейшим профцентром, отстаивавшим «чистый тред–юнионизм», т. е. борьбу за повышение зарплаты и улучшение условий труда, не поднимая вопроса об изменении общественного строя, явилась Американская федерация труда (АФТ), созданная в США в 1886 г. и объединявшая в 1920 г. до 4 млн членов. Входившие в нее профсоюзы нередко вели забастовочную борьбу, но в принципе руководство ориентировалось на то, чтобы избегать конфликтов с предпринимателями, заключая выгодные коллективные договоры и лоббируя политиков, независимо от их партийной принадлежности. Лишь со времени администрации Ф. Рузвельта АФТ стала склоняться к поддержке Демократической партии.
Особое течение несоциалистического рабочего движения было представлено христианскими профсоюзами, которые стали возникать в различных странах Европы с конца XIX в. на основе идей, сформулированных в энциклике римского папы Льва XIII «Rerum novarnm» (1891): классовой гармонии между трудом и капиталом, добросовестной работы со стороны трудящихся и «уважительного», «справедливого» обращения с ними со стороны предпринимателей. На международном уровне большинство этих объединений (межконфессиональных, католических и протестантских) вошли в 1919 г. в Международную конфедерацию христианских профсоюзов (МКХП); в начале 1920‑х годов в ее организациях насчитывалось около 2,9 млн членов.
Особо следует выделить рабочие профсоюзы, созданные по инициативе и при поддержке предпринимателей. Некоторые из них действовали на уровне отдельных компаний и фирм и в обмен на лояльность администрации обеспечивали своим членам определенные льготы (вплоть до участия в прибылях). Имелись также профсоюзы, которые призваны были вести борьбу с радикальными рабочими организациями и поставлять работников взамен бастующих, срывая забастовки. Так, например, так называемые «свободные профсоюзы», образованные в 1919 г. в Каталонии (Испания), практиковали террористические покушения на активистов анархо–синдикалистской НКТ.
Наконец, энергичные попытки проникать в рабочее движение в период между двумя мировыми войнами предпринимали ультраправые партии (итальянские фашисты, германские нацисты, испанские национал–синдикалисты и т. д-). Их доктрины признавали наличие групповых интересов работников и предпринимателей, но предусматривали их подчинение интересам нации и государства в рамках отраслевых корпораций и объединений. После прихода этих партий к власти их профсоюзы становились частью государственного аппарата и проводником государственной политики в трудовых и социальных вопросах.
Окончание Второй мировой войны и переход к моделям социального государства привели к значительным переменам в структуре и ориентации рабочих движений. В первые послевоенные годы в Западной Европе даже профсоюзы, находившиеся под контролем коммунистов (во Франции, Италии и др.), взяли курс на реформирование, а не радикальное изменение существующей системы и в целом неодобрительно относились к забастовкам. В 1945 г. большинство профсоюзов мира, которые действовали под влиянием как коммунистических, так и социал–демократических и лейбористских партий, объединились во Всемирную федерацию профсоюзов (ВФП). В нее вступили организации из 56 стран с 67 млн членов. Ситуация изменилась с началом холодной войны, когда некоммунистические профсоюзы во главе с Британским конгрессом тред–юнионов покинули ВФП и образовали Международную конфедерацию свободных профсоюзов (МКСП); в ее рядах преобладало влияние социал–демократии. Отдельно действовала Международная конфедерация христианских профсоюзов, в 1968 г. переименованная во Всемирную конфедерацию труда (ВКТ). В 1988 г. в МКСП состояли 149 национальных профобъединений 100 стран с 83 млн членов, в ВФП — 92 профцентра 83 стран с 214 млн членов, в ВКТ — 84 профобъединения 78 стран с 14 млн членов. В 2006 г. МКСП и ВКТ объединились в Международную конфедерацию профсоюзов.
В рамках моделей социального государства «западного» типа крупнейшие профсоюзы выступали в роли социальных партнеров предпринимателей и государства, а радикальные течения (анархо–синдикалисты и др.) были маргинализированы. Рабочие организации рассматривались как своего рода корпоративный институт, которому трудящиеся «делегировали» представительство своих «партикулярных» интересов в общем механизме поиска консенсуса. В таких странах, как Великобритания, ФРГ и др., развилась практика отраслевых или общенациональных соглашений между предпринимателями и профсоюзами, причем конфликтные случаи рассматривались и разрешались совместно, нередко с участием государства. Создавались совместные и смешанные комитеты. На предприятиях и в учреждениях были образованы органы представительства работников, которые были призваны обеспечивать их «соучастие» в управлении (в действительности, играли скорее консультативную роль). В некоторых странах (Франции, Италии и др.) в 1950‑е-1960‑е годы была введена так называемая «подвижная шкала» зарплаты, т. е. механизм ее автоматического увеличения соответственно росту цен и инфляции. В Австрии система «трехстороннего диалога» между государством, профсоюзами и предпринимателями приобрела институциональный характер: все законопроекты по социально–экономическим вопросам должны были пройти предварительное согласование представителей правительства, объединений работодателей и профсоюзного руководства.
Включение подавляющего большинства профсоюзов индустриальноразвитых стран в систему социального государства сопровождалось глубокими изменениями в целях, тактике, методах организации и действий рабочего движения. Забастовки, которые прежде нередко воспринимались как основной способ борьбы на производстве, теперь рассматривались как крайнее средство разрешения трудового спора между работниками и предпринимателями, когда предшествующие примирительные процедуры и арбитраж государства не дали результатов. Темы и требования, связанные с контролем работников над производством, потеряли актуальность; наиболее часто конфликты возникали в связи с вопросом о зарплате, т. е. о доле социальных групп в распределении общественного богатства. Профсоюзам, которые все больше ориентировали свою работу на переговоры с «социальными партнерами», диалог с властями, совершенствование законодательства и юридические тяжбы по трудовым проблемам, требовался обширный аппарат освобожденных работников, специалистов, экспертов. Участие этих лиц в многочисленных процедурах, связанных с «представительством интересов» наемных работников, неизбежно вело к расширению их компетенции и усиливало процессы бюрократизации внутри профсоюзов. Рабочие союзы превратились в огромный и мало прозрачный для рядовых членов механизм. Нередко они занимались и предпринимательской деятельностью (к примеру, в ФРГ работали профсоюзный банк, кооперативная торговая сеть, жилищностроительный кооператив «Нойе хаймат» и т. д.), что еще больше усиливало внутреннее недовольство.
Сконцентрировавшись на защите групповых интересов в рамках системы социального государства, профсоюзы как общественный институт фактически отказались от выдвижения целей и задач, которые касались общества в целом и проблемы общественного строя. Не только политически нейтральные, но и связанные с теми или иными партиями профсоюзы окончательно сосредоточились на трудовых темах, полностью отдав общие социально–экономические и политические вопросы в ведение партий. Подобный подход был характерен не только для союзов, ориентированных на социал–демократию или конфессиональные течения, но и для организаций, фактически руководимых коммунистическими партиями западных стран.
В странах Восточной Европы, Китае, Северной Корее, Северном Вьетнаме, а после 1959 г. и на Кубе утвердился тот же тип профсоюзного движения, который существовал в СССР, причем администрация предприятий и работники включались в один и тот же профсоюз. Самоорганизованная социальная активность в этих странах систематически подавлялась, но в периоды острых кризисов прорывалась на поверхность в форме стихийных стачек, создания рабочих комитетов (в 1953 г. в ГДР), рабочих советов (в Венгрии и Польше в 1956 г.) и независимых профсоюзов («Солидарность» в Польше в 1980 г.).
Положение профсоюзов в мире претерпело новые изменения в конце XX столетия из–за поворота к «неолиберальной» экономической модели и отступления от принципов социального государства. С падением режимов компартий и системы «партии–государства» в этих странах исчез и соответствующий им тип «профсоюзного движения. По всему миру организациям наемных работников пришлось противостоять не только растущей безработице и снижению доходов трудящихся, но и политике дерегулирования трудовых отношений, которая сопровождалась распространением временной, неустойчивой и негарантированной занятости («прекаризацией труда»), снятием ряда ограничений на увольнения и продолжительность рабочего времени, урезанием прав работников на производстве. Привыкшие к своей роли «социального партнера», профсоюзы мэйнстрима с трудом пытались приспособиться к новой ситуации. Нередко они соглашались на ухудшение положения работников в обмен на сохранение рабочих мест. Вынужденные подчас прибегать к такому средству борьбы, как всеобщие забастовки, профсоюзы стараются ограничить их продолжительность одним или двумя днями, чтобы не нанести ущерба экономике, чем значительно снижают их эффект. Такое положение послужило в конце XX — начале XXI в. одним из факторов, побуждающих трудящихся искать новые, нетрадиционные формы борьбы, в том числе и вне рамок системного профсоюзного движения.
Положение крестьянства как социального слоя в XX в. сильно различалось, в зависимости от региона планеты и конкретной страны. В большинстве европейских государств традиционный инструмент крестьянской самоорганизации, сельская община, был разрушен в процессе индустриализации и модернизации; сельские сходы перестали собираться, а общинные угодья были огосударствлены или приватизированы. К началу столетия община сохранилась в России, ряде районов на Балканах, в Латинской Америке, Азии и Африке. Однако даже там, где она исчезла как учреждение, элементы и традиции общинного коллективизма и взаимопомощи удерживались среди крестьян на протяжении многих десятилетий. Специфика социальной ситуации крестьянства вынуждала его вести борьбу на два фронта — против традиционного помещичьего землевладения и против крупного агробизнеса, торжествующего в ходе модернизации. Преобладание той или иной линии конфликтов зависело от социальной структуры той или иной страны.
В регионах преобладания помещичьего землевладения, латифундий в центре борьбы оказывались проблемы проведения аграрной реформы, и крестьянские движения добивались в первую очередь передачи земли в руки самих крестьян: в собственность сельских общин, с распределением в уравнительное пользование отдельных крестьянских семей (Россия, ряд стран Азии и Латинской Америки) или в индивидуальную собственность крестьян. Так, в России требование обобществления земли и уравнительного землепользования («черного передела») выдвигалось возникшим в годы революции 1905 — 1907 гг. Всероссийским крестьянским союзом, было поддержано влиятельной партией социалистов–революционеров, а затем осуществлено в ходе революции 1917 — 1921 гг. Русская крестьянская община была уничтожена лишь в ходе насильственной коллективизации и модернизации в СССР в конце 1920‑х — начале 1930‑х годов. В Мексике в результате революции 1910 — 1917 гг. и последующих преобразований крестьянству удалось добиться передачи значительной части земель в руки общин — «эхидос». В Бразилии на смену традиционным крестьянским бунтам и восстаниям в конце XX в. пришло Движение безземельных трудящихся (образовано в 1985 г.), которое практикует захваты земли и ведет борьбу как с латифундистами, так и с землевладением крупных корпораций. Во многих странах Латинской Америки (Боливии, Перу и др.) борьба за аграрную реформу в значительной мере сливалась с выступлениями за права индейского населения, сохранявшего общинные структуры и составлявшего большинство сельского населения.
В европейских странах на смену разрушенной сельской общине пришли новые формы крестьянской самоорганизации — крестьянские союзы, культурные и просветительские ассоциации, объединения взаимопомощи. Важнейшей формой экономического сотрудничества сельских жителей стали крестьянские кооперативы, получившие особое развитие в скандинавских странах: в XX в. они контролировали большую часть мясо-молочной индустрии (Дания, Норвегия, Швеция), рыболовства (Исландия), служили основой для совершенствования всей сельской инфраструктуры, образования и культуры на селе и т. д. Исключительный характер приобрело сельскохозяйственное кооперативное движение среди евреев Палестины с 1910 г., которое взяло на себя роль пионеров в освоении страны еврейскими переселенцами. Образованные таким образом коммуны (кибуцы) и кооперативы (мошавы) объединили большинство еврейского сельского населения Израиля. Крестьянская кооперация поощрялась также во второй половине XX столетия в различных странах глобального Юга.
В Испании, где вплоть до середины XX в. оставались сильны традиции сельской общины, анархо–синдикалисты способствовали объединению крестьян и сельскохозяйственных рабочих в профсоюзы, способные вести борьбу за частичные улучшения и одновременно за полное преобразование аграрных отношений. Они добивались конфискации латифундий, их обобществления и передачи под управление профсоюзов для коллективной обработки. В период революции и гражданской войны 1936 — 1939 гг. в республиканской зоне развернулся бурный процесс возникновения крестьянских коммун («коллективов»), которые захватывали помещичьи земли, а также объединяли на добровольной основе земли вступавших в них крестьян. Таких ассоциаций, охватывавших иногда целые населенные пункты, насчитывалось несколько тысяч, и в них состояли сотни тысяч крестьян. В некоторых регионах (например, в Арагоне) в их руках оказалась большая часть земель. С поражением Испанской республики это движение было подавлено.
В ряде стран Центральной и Восточной Европы на базе крестьянских ассоциаций образовались идейно–политические организации. Некоторые из них занимали более радикальные позиции, выступали за аграрную реформу, в защиту «единого крестьянского сословия» и пропагандировали модели «третьего пути», отличного как от капитализма, так и от социализма (Болгарский земледельческий народный союз, 1899/1901 г.; Польская крестьянская партия, 1895 г.; Хорватская республиканская крестьянская партия, 1904 г. и др.). Другие являлись более умеренными, отстаивая экономические, социальные и культурные интересы крестьянства в рамках существующей системы и структур собственности (Аграрные союзы в скандинавских странах). В период между двумя мировыми войнами предпринимались попытки объединить крестьянские партии в международные союзы: действовали Международное аграрное бюро (1921 — 1939) и работавший в союзе с коммунистами Крестьянский Интернационал (1923 — 1933).
Дальнейшие социальные изменения, произошедшие во второй половине XX в., серьезно повлияли на характер крестьянских движений. В странах, где произошел переход к развитому индустриальному обществу, они по существу утратили влияние. Аграрные союзы в странах Скандинавии отказались от преимущественной ориентации на сельское население и преобразовались в Партии центра. В регионах глобального Юга крестьянские организации, напротив, по–прежнему сохраняют силу, включившись в борьбу против крупных национальных и мультинациональных корпораций и неолиберальной экономической политики. Активное участие в ней принимают и некоторые группы сельских жителей из индустриально развитых стран (к примеру, выступающие против выращивания генно–модифицированной продукции). С 1993 г. более 140 организаций крестьян, мелких и средних фермеров, сельскохозяйственных рабочих, сельских женщин и индейских общин из более 70 стран Европы, Латинской и Северной Америки, Азии и Африки объединены в международную ассоциацию «Виа кампесина», которая выступает за «устойчивое сельское хозяйство» и право производить аграрную продукцию на своей территории («продовольственный суверенитет»).
Появление практики кооперативной взаимопомощи тесно связано с процессами индустриализации и ее воздействием на трудящихся. В XIX в. в рабочих и профсоюзных кругах была широкого распространена идея о вытеснении капитализма кооперативными ассоциациями работников. Зачинателями движения в его более современной форме принято считать «рочдельских пионеров» — британских рабочих–социалистов, которые в 1844 г., собрав средства, создали потребительское общество, а затем ряд культурных проектов и производственных предприятий. Этот пример вскоре был подхвачен по всей Великобритании (с 1869 г. действовал Кооперативный союз), а затем и за рубежом. В 1895 г. был образован Международный кооперативный альянс (МКА), который в 1924 г. объединял уже около 40 млн членов. По мере расширения движения оно все больше утрачивало преобладающий социалистический характер и к началу XX в. включало уже людей с самыми разными политическими и идейными убеждениями. Во многих случаях происходил отказ от первоначального принципа использования исключительно собственного труда и распределения прибылей не по вложенному капиталу, а пропорционально работе на общие нужды. В ряде стран оформились отдельные кооперативные организации, в зависимости от политической ориентации их членов. Так, в Германии в 1902 г. движение раскололось на «социалистическое» крыло, сотрудничавшее с профсоюзами, либеральное и христианское течения. После возникновения компартии появилось и коммунистическое крыло. В 1920‑е годы кооперативы как форма объединения оставались весьма популярными среди немецких рабочих, действуя в самых различных сферах жизни: потреблении (в крупных городах в них входило до 40% семей), строительстве, жилищной сфере, производстве, организации досуга, культуре. Процветающее кооперативное движение в Германии было огосударствлено и фактически уничтожено нацистской диктатурой.
В скандинавских странах преобладала крестьянская кооперация. В России до революции 1917 — 1921 гг. существовало мощное кооперативное движение, развившееся в сеть экономических и культурных организаций с 9 млн членов в 1918 г. Оно было фактически огосударствлено большевистской властью, а кооперативы в СССР были полностью подконтрольны государству.
После Второй мировой войны роль кооперативов в ряде стран и отраслей по–прежнему являлась значительной. К примеру, в Исландии Федерация кооперативных обществ в 1980‑е годы объединяла до 20% населения, контролировала большую часть экспорта рыбы и шерсти, значительную часть импорта продовольствия, техники и потребительских товаров, владела флотом, банком, фабриками, страховой компанией и т. д. В некоторых странах существовало по нескольку объединений кооперативного движения, которые ориентировались на различные политические партии и течения. Так, в Италии сложилось 4 общенациональных объединения. В 1990‑е годы в стране имелись около 77 тыс. кооперативов с 9 млн членов, банк кооперативного кредита. Они занимали прочные позиции в таких сферах, как организация потребления, строительство, банковское и страховое дело, сельское хозяйство, рыболовство, туризм, издательское дело, индустрия развлечений, социальные службы, медицина и т. д. В системе кооперативов работали 600 тыс. человек. Широкую известность приобрела испанская федерация кооперативных предприятий «Мондрагон», образованная в 1956 г. и включающая более полутора сотен фирм с почти 70 тыс. работников. Она заняла ведущие позиции в производстве бытовых электроприборов, станков, машин, запчастей и т. д. На международном уровне МКА в 1988 г. объединял организации из 73 стран с 540 млн членов.
Современные кооперативы в основном вписались в рыночные структуры и, утратив притязания на роль «альтернативного» сектора экономики, стали работать, как обыкновенные частногрупповые предприятия. Стремясь не отставать от конкурентов, они зачастую вынуждены были идти на ограничение демократических процедур и норм принятия решений, расширение полномочий менеджмента, сдерживание роста заработков и продление рабочего времени. Фактически лица, занятые на кооперативных предприятиях, нередко превращались в наемных работников, не имея при этом права объединяться в профсоюзы или бастовать. Многие кооперативы отказались от принципа «самозанятости» и самостоятельного труда членов, приступили к найму рабочей силы «извне». Наконец, экономические интересы побудили кооперативные структуры тесно взаимодействовать с государственными и частными фирмами, брать кредиты и ссуды в банках, попадая в зависимость от них.
Новые тенденции появились в кооперативном движении в начале XXI в. В условиях экономических кризисов сотни предприятий в различных странах, разорившихся и брошенных своими владельцами, переходили в руки работников и были превращены в рабочие кооперативы. В Испании, Италии, Греции и ряде других стран стали возникать кооперативные сети взаимопомощи, обеспечивавшие граждан социальными услугами вместо рынка и государства.
В XX столетии мир пережил две мировые войны, а локальные конфликты в различных частях планеты вспыхивали фактически беспрерывно. После 1946 г., в период раскола на два противоборствующих военно–политических блока, человечество вынуждено было существовать под постоянной угрозой ядерного конфликта. Непрекращающиеся войны или опасность войн привели к появлению различных антивоенных движений.
Традиционный пацифизм был представлен обществами мира различных стран, которые с 1891 г. объединялись в Международное бюро мира (МБМ), призывавшее к утверждению принципов «закона и морали» во взаимоотношениях между государствами, мирному разрешению международных споров с помощью арбитража и к самоопределению наций. Оно организовывало международные конгрессы и конференции, обращалось к властям, политикам и общественности, предлагало создание международных судебных органов и «гуманизацию» конфликтов, а после Первой мировой войны активно поддерживало Лигу Наций, стремясь превратить ее в орган разрешения межгосударственных споров, с созданием всемирного правительства, мировыми вооруженными и полицейскими силами, интернационализацией военной авиации и т. д.
В период Первой мировой войны возникли новые пацифистские организации, такие как Международный женский комитет за постоянный мир (1915), созданное протестантским движением квакеров «Братство примирения» (с 1919 г. — Международное движение примирения) и др.
В начале XX в. стало оформляться радикально–пацифистское крыло, объединившее часть анархистов, христианских анархистов и левых социалистов. В 1904 г. оно оформилось в Международную антимилитаристскую ассоциацию (МАА). Это течение проводило митинги и демонстрации, распространяло антивоенные листовки, оказывало поддержку лицам, уклоняющимся от военной службы, и дезертирам и агитировало за прекращение производства оружия. В 1921 г. движение раскололось на Международное антимилитаристское бюро (МАБ), в которое вошла и МАА, и объединение «Мир», с 1923 г. получившее название Интернационала сопротивления войне (ИСВ). В МАБ вошли преимущественно анархисты и анархо–синдикалисты, считавшие любое государство и капитализм проявлением насилия, в ИСВ — приверженцы полного ненасилия, активисты движения против военной службы, социалисты, квакеры, анархо–пацифисты, сторонники методов гражданского неповиновения в духе М. Ганди и т. д. Борьбой против призыва в армию занимался и образованный в 1928 г. Всемирный совет мира, чье воззвание против «военного рабства» в 1930 г. подписали такие видные общественные деятели, как женская активистка Дж. Адамс, психоаналитик 3. Фрейд, писатели Т. Манн, Э. Синклер, С. Цвейг, Г. Уэллс, философ Б. Расселл и др.
В 1930‑е годы свою деятельность в области борьбы за мир активизировали и сторонники коммунистических партий. Под их эгидой в 1932 — 1934 гг. сложилось так называемое Амстердам–Плейельское движение, объявившее своей целью предотвращение новой мировой войны и борьбу с фашизмом. Однако это течение вызвало недоверие к себе со стороны других антивоенных объединений: социал–демократы видели в нем очередной маневр коммунистов с целью усиления своего влияния, а радикальные пацифисты и анархисты критиковали за нежелание осудить не только буржуазный и фашистский, но и «советский милитаризм».
После Второй мировой войны и особенно с началом холодной войны между Востоком и Западом в антивоенных движениях произошли кардинальные перемены. При поддержке СССР и коммунистических партий в 1949 — 1950 гг. был образован Всемирный совет мира (ВСМ), в который вошли национальные организации сторонников мира из многих стран. Несмотря на присутствие в его составе некоторых пацифистов, общая установка ВСМ сводилась к тому, чтобы возложить вину за напряженность и угрозу войны в мире преимущественно на Западный блок. Такая позиция вызвала недовольство как традиционно пацифистских, так и радикальных групп, которые выступали с идеей «равноудаленности» от обоих противостоящих друг другу блоков и в равной мере критиковали и Восток, и Запад. Эти силы выступали инициаторами массовых кампаний и акций против военных блоков и за разоружение, таких как кампания против вступления ФРГ в НАТО «Без меня» в 1950‑е годы, действия созданного в 1958 г. в Великобритании «Движения за ядерное разоружение» (ДЯР), международный конгресс против атомного оружия в Лондоне (1959), Пасхальные марши мира, Олдермастонские марши в Великобритании и др. Особый размах получили массовые выступления протеста против колониальных войн (например, против войн Франции в Индокитае в 1945 — 1954 гг. и Алжире в 1954 — 1962 гг.), а также против войны США в Индокитае (1964 — 1972).
Значительный всплеск антивоенного движения в Европе отмечался после того, как в 1979 г. блок НАТО принял решение о размещении на континенте американских ракет средней дальности. Против их стационирования, согласно данным опросов общественного мнения, высказывалось большинство жителей Старого Света. В ФРГ, Нидерландах, Великобритании и других странах к демонстрациям, маршам и иным формам протеста примкнули в общей сложности многие миллионы людей. В выступлениях принимали участие как традиционные антивоенные организации, так и новые объединения, возникшие на волне протестных движений 1960‑х — 1970‑х годов. Новые течения основывались на принципе «равноудаленности» от обоих противоборствующих блоков: и НАТО, и Организации Варшавского договора. Протестующие собирали подписи под обращениями против размещения ракет, проводили массовые демонстрации в городах и около военных баз, акции гражданского неповиновения (включая блокады военных объектов), «лагеря мира» и «дни сопротивления». В 1980 г. была создана координирующая организация «Европейское ядерное разоружение», выступившая за «безъядерную Европу от Польши до Португалии» и «разрядку напряженности снизу»; она сотрудничала также с оппозиционными группами в Восточной Европе и с новым пацифистским объединением «Международный центр связей и координации за мир», образованным в 1981 г. Одним из требований участников протестов было проведение референдумов о размещении ракет, но оно было отвергнуто властями под тем предлогом, что при демократии «правит не улица». В 1982 — 1983 гг. парламенты западных государств проголосовали за размещение.
В конце XX столетия многие из антивоенных активистов примкнули к альтерглобалистскому движению, а в 2003 г. антивоенные группы организовали кампанию массовых протестов против интервенции международной коалиции во главе с США в Ирак.
Назревавшее среди части общества недовольство централизаторскими и бюрократическими чертами моделей социального государства породило к концу 1960‑х годов эффект, который политологи назвали «кризисом легитимации» (Ю. Хабермас): ощущение, что существующая система политического представительства не учитывает в должной степени или игнорирует интересы и нужды рядовых граждан. Одним из первых социальных слоев, которые откликнулись на этот вызов, стала учащаяся молодежь. Выступления, получившие название «студенческого бунта 1968 г.», стали по существу широким социальным и культурным движением, захватившим многие страны мира. Студенческие союзы и молодежные организации, связанные с различными политическими партиями и течениями, возникали еще с XIX в., но в 1960‑е годы молодежное движение впервые вышло на общественную сцену в качестве самостоятельной силы.
Протесты студентов и других учащихся (демонстрации, митинги, пикеты, сидячие забастовки и др.) начались в 1964 г. в университете Беркли в США и в последующие годы распространились на всех континентах планеты, достигнув пика в 1968 — 1969 гг., с захватами университетов и попытками наладить там «альтернативное образование». В Западной Европе наиболее мощные выступления происходили во Франции, ФРГ, Великобритании, Италии и Испании, в Азии — в Японии, в Латинской Америке — в Мексике, Бразилии, Перу, в Африке — в Сенегале и Тунисе, в Восточной Европе — в Югославии и Польше. Непосредственным поводом служили обычно протесты против войны во Вьетнаме и сотрудничества национальных правительств с реакционными режимами, борьба за расширение гражданских прав (против дискриминации чернокожего населения в США, против «чрезвычайных законов» в ФРГ), против невыгодных для учащихся реформ системы образования (Франция), те или иные вопросы внутренней политики. Тем не менее студенчество не ограничивалось этими темами, но выдвинуло лозунг, который нашел самый широкий отклик — прямой демократии и общественного самоуправления. Эти принципы воплотились не только в организационных формах, которые использовала бунтующая молодежь (общие собрания, равенство участников, отказ от иерархических норм принятия решений, децентрализм и федеративная координация «снизу», стремление к независимости от традиционных политических партий), но и были подхвачены самыми различными социальными слоями. Так, во Франции в мае 1968 г., под влиянием студенческих выступлений, началась всеобщая забастовка и поднялась волна захвата предприятий и учреждений бастующими с введением на них системы самоуправления.
Хотя в большинстве стран студенческий протест 1968 — 1969 гг. в конечном счете не сумел добиться коренного преобразования общества (в некоторых государствах удалось лишь достичь улучшения социального, материального и юридического положения учащихся), он положил начало так называемым «новым социальным движениям»: новому молодежному, новому рабочему, экологическому, «альтернативному», женскому и др.
В 1970‑е годы продолжались бунты молодежи в таких странах, как Италия, где их участники выступили под лозунгом общественной «автономии» и борьбы за «отвоевание свободных пространств». Вплоть до 1977 — 1978 гг. не прекращались захваты учебных заведений учащимися, выступления за бесплатность общественных услуг, против повышения квартплаты и платы за проезд на транспорте; создавались автономные социально–культурные центры и целые «свободные зоны» в городских кварталах.
В рабочем движении различных стран (Франции, Западной Германии, Италии, Японии и др.) в ходе массовой забастовочной волны 1968 — 1969 гг. наметилась новая тенденция к самоорганизованному действию, независимому от профсоюзного руководства, к проведению несанкционированных («диких») забастовок и решению основных вопросов борьбы на общих собраниях бастующих. В последующие десятилетия данная традиция существовала рядом с профсоюзной, а иногда и переплеталась с ней.
Экологическая проблематика стала предметом растущей заботы общественности с конца 1960‑х — начала 1970‑х годов, когда в ФРГ, Франции, США, Великобритании, Италии, Японии и других странах начали возникать группы и комитеты в защиту окружающей среды. Они выступали против конкретных промышленных, энергетических, транспортных проблем, первоначально нередко концентрируясь на местной тематике и не рассматривая негативные явления в обществе в целом. Мощный толчок возникновению массового экологического («зеленого») движения придали «нефтяной кризис» 1973 — 1974 гг., порожденный, в частности, обострением конфликта на Ближнем Востоке, и принятые правительствами индустриальных государств программы развития атомной энергетики. Форсированное сооружение АЭС встретило широкое недовольство жителей и экологических активистов, которые сочли это свидетельством того, что бюрократизировавшаяся политическая власть даже при системе представительной демократии считается не с интересами рядовых граждан, а с нуждами крупного бизнеса и военно–промышленного комплекса. Во всех основных странах Запада появились десятки тысяч общественных групп, комитетов, ассоциаций и объединений «зеленых». Во Франции пик движения протеста пришелся на конец 1970‑х годов. В июле 1977 г. в Мальвиле произошла 50-тысячная демонстрация против строительства нового ядерного реактора, которая вылилась в жестокие столкновения с полицией; один из демонстрантов погиб. В ФРГ эпицентрами движения протеста стали строящиеся ядерные объекты (АЭС, заводы по переработке радиоактивных отходов или места их захоронения) в Вюле (1975), Калькаре (1976 — 1977), Брокдорфе (1976 — 1977, 1981), Гронде, Горлебене (1977, 1980, 1990 и т. д.), Ваккерсдорфе (1986 — 1987). Некоторые из этих проектов удалось предотвратить или заморозить. В выступлениях, которые сопровождались массовыми захватами стройплощадок и ожесточенными столкновениями с полицией, участвовали десятки и сотни тысяч человек. В марте 1980 г. демонстранты ненадолго заняли стройплощадку завода по переработке отходов в Горлебене и объявили эту территорию «Свободной республикой Вендланд». В начале 1980‑х годов население вело активную борьбу, пытаясь предотвратить постройку новой взлетной полосы в аэропорту Франкфурта–на–Майне. В Италии кульминацией антиядерных протестов стали выступления 1977 г. В Японии острие борьбы экологистов в конце 1970‑х годов было нацелено против расширения аэропорта Нарита. В конце 1970‑х-1980‑е годы стали возникать и крепнуть политические партии «зеленых».
Заметное место в ряду социальных инициатив 1970‑х — 1980‑х годов заняло «новое женское движение». В отличие от суфражистского движения начала XX в., которое выступало за предоставление женщинам избирательных прав, и от женских организаций различных политических партий и течений, в нем ставился вопрос об общем положении, месте и роли женщины. Получили распространение теории феминизма: современное общество подвергалось критике как патриархальное и основанное на дискриминации и угнетении женщин во всех сферах жизни, включая не только политику и профессиональную деятельность, но также в установлении общественных ролей, быту, семье и сексуальности. Большое внимание феминистки уделяли таким темам, как право на аборт, борьба с домашним насилием, признание домашнего труда, равная плата за равный труд, сексуальное насилие. Выступая за общество равноправия между полами, «новое женское движение» прибегало к формам гражданского неповиновения и демонстративному внесению выдвигаемых им проблем в тематику деятельности общественных учреждений и организаций.
Значительное распространение с конца 1960‑х годов получило коммунитарное и «альтернативное» движение. Если коммуны и кооперативные поселения, создававшиеся энтузиастами в различных странах с XIX в., были своего рода попыткой «выйти» из существующей системы, то участники нового движения стремились воплотить на практике разрыв с господствующим строем и образом жизни непосредственно в самом обществе. Наиболее далеко идущей разновидностью «альтернативизма», в которой соединялись общественные формы жизни и труда, стали коммуны и общины. В этих поселениях, основанных на совместно организуемом быте и общей собственности, люди вели общее хозяйство, коллективно (на основе отсутствия бюрократии и иерархии между членами) принимали основные решения и обобществляли свое имущество. Рыночные и денежные отношения внутри коммун отсутствовали. Коммуны имели разную степень устойчивости (некоторые быстро распадались) и сильно отличались друг от друга по своему характеру. Многие из них пытались вести преимущественно натуральное и экологическое хозяйство, другие развивали у себя определенные виды производства и услуг, которые они могли продавать вовне, так что прибыль шла в общее имущество коммуны.
Помимо коммун, в которых участники обобществляли как сферу повседневной жизни, так и сферу труда, появилось намного большее число проектов, основанных на обобществлении лишь какой–то одной области человеческого существования. Так, в 1970 — 1980‑е годы получили широкое распространение так называемые «жилищные сообщества», преимущественно с молодежным составом членов. Иногда это было ответом на острую нехватку жилья и жилищные спекуляции, не дававшие молодым людям возможность обеспечить себя жильем. Так возникло движение «сквоттеров», занимающих пустующие дома. Оно было особенно развито в таких странах, как Западная Германия, Нидерланды, Италия, Франция и т. д., но захваченные дома («сквотты») можно было встретить во многих городах по всему миру. В отдельных городах их число достигало нескольких десятков или даже сотен (Западный Берлин). В занятых домах создавались общины или «жилищные сообщества», с попытками совместной организации быта, коммунального и домашнего хозяйства, но чаще всего с сохранением собственного имущества. Кроме того, существовали «жилищные сообщества», создаваемые молодежью с целью совместной аренды жилья.
Новой формой производственной кооперации стали «альтернативные проекты» — небольшие по размеру, децентрализованные и самоуправляющиеся кооперативы, группы взаимопомощи и самопомощи, товарищества, предприятия и мастерские, проектные организации и службы. В начале 1980‑х годов их общая численность, например, в Западной Германии, составляла 10-12 тыс. Стали складываться «сети» и ассоциации организаций взаимопомощи, координирующие деятельность проектов, которые пытались развивать «общественные формы хозяйства», основанные на гибком сочетании принципов планирования и низовой инициативы.
В целом участники «новых социальных движений» считали необходимым, чтобы общество оказало на власть прямое давление, заставив ее действовать так, как хотят и требуют члены социума. Основной формой их организации стали так называемые «гражданские инициативы» на местах и их объединения, работавшие в самых различных сферах — экологической, социальной, культурной, экономической и т. д. Нередко они воспринимали себя как альтернативу модели представительной демократии и требовали большего участия граждан в решении общественных вопросов — политики «от первого лица», дополнения парламентской системы прямой демократией и самоуправлением. Леворадикальное крыло «новых социальных движений» (известное также под названием «автономного движения») выступило за разрыв с представительной демократией и замену ее системой автономных «свободных пространств», самоуправляющихся групп, коллективов и советов.
Характерно, что в недрах «новых социальных движений» (как и в рабочем движении XIX — начала XX в.) происходило формирование собственной системы ценностей и собственной культуры. В их основе лежали идеи общественного самоуправления и гражданского участия в принятии всех значимых решений в социуме, самоценности и самореализации человеческой личности, критики отчуждения человека и потребительства в современном обществе. Тем не менее «смена ценностей», которую провозглашали и пытались осуществить участники инициатив, оказалась неустойчивой, и в конце 1980 — 1990‑х годов «новые социальные движения» пошли на спад на фоне поворота к экономическому неолиберализму.
Социальные проблемы, обостренные усилением глобализации и либерализацией мировой экономики и неолиберальной экономической политикой, неоднократно вызывали в различных странах выступления протеста, нередко принимавшие бурный характер (восстания против отмены субсидий на продовольственные цены в государствах глобального Юга, всеобщие стачки в государственном секторе во Франции в 1995 г., народное восстание против «шоковой терапии» в Албании в 1997 г., восстание в алжирской Кабилии в 2001 г., движение безработных «пикетчиков» и восстание в Аргентине в 2001 г., массовый захват латифундий в Бразилии, забастовки против «неолиберальных» экономических реформ и др.). В ходе этих акций во многих случаях возникали такие органы общественного самоуправления, как общие собрания, ассамблеи, народные комитеты, советы и др.
В 1990‑е годы сложилось новое движение, которое получило название «альтерглобалистского» (т. е. направленного на «иную глобализацию»). По существу речь шла об общем наименовании общественных организаций, движений и инициативных групп, которые повели борьбу с социальными, экономическими, политическими и экологическими последствиями современного хозяйственного курса. Точкой отсчета для «альтерглобализма» принято считать восстание, поднятое в 1994 г. в мексиканском штате Чиапас Сапатистской армией национального освобождения, с опорой на местные индейские общины. Однако первым массовым международным выступлением под «альтерглобалистским» флагом стали протесты, приуроченные к заседанию Всемирной торговой организации (ВТО) в 1999 г. в Сиэтле (США).
С тех пор организуются регулярные акции, направленные против международных экономических форумов, конференций, встреч лидеров 7 или 8 экономически развитых стран и других мероприятий, на которых обсуждаются вопросы координации мировой социально–экономической политики.
В «альтерглобалистских» движениях, лишенных единой структуры и координирующих свои действия через региональные, национальные, континентальные и всемирные «социальные форумы», приняли участие организации, весьма различные по своему происхождению, характеру и идейной направленности. Часть таких групп была создана специально для противодействия последствиям и эффектам глобализации. Другие в той или иной форме были связаны с иными общественными или политическими движениями — пацифистскими, экологическими, солидарности со странами или народами глобального Юга, крестьянскими, леворадикальными, анархистскими, коммунистическими и т. д. Кроме того, в выступлениях принимали участие и некоторые организации традиционных социальных движений, например, профсоюзы. Одни активисты отвергали действующие механизмы процессов глобализации хозяйства и политики, считая их недемократическими, несправедливыми и служащими прежде всего крупным корпорациям, другие — капитализм и свободу торговли как таковые, третьи — лишь «неолиберальную» форму капитализма и т. д. Общим моментом оказалась критика «неолиберального» варианта капитализма и тех международных экономических и финансовых институтов, которые считаются его носителями (Всемирного банка, Международного валютного фонда, Организации экономического сотрудничества и развития, ВТО, международных соглашений о свободе торговли).
Альтернативные предложения, выдвинутые в русле «альтерглобализма», также были весьма разнообразными: от возвращения к регулирующей роли национальных государств в социально–экономической области или создания «всемирного гражданского общества» и механизмов, которые должны были сделать возможным возвращение к кейнсианской социальной политике на мировом уровне, до формирования структур самоуправляющегося «контробщества», основанного на сетевой солидарности и взаимопомощи, вытесняющих существующий строй. Столь же разнились и политические проекты «альтерглобалистов»: от «демократии участия», дополняющей модель представительной демократии, до автономной общественной самоорганизации на базе прямой демократии.
Начавшийся в 2008 г. финансово–экономический кризис и последовавшая за ним хозяйственная депрессия сопровождались принятием практически во всех странах мира «мер жесткой экономии» (урезание расходов на социальные нужды и пособий, замораживание заработных плат и пенсий, продление пенсионного возраста, либерализация и дерегулирование трудовых отношений и т. д.). Ответом стало появление новых протестных движений под девизом «Не хотим платить за ваш кризис». На фоне в целом низкой эффективности акций сопротивления, организованных профсоюзами (так, всеобщие забастовки, проведенные в большинстве европейских стран, продолжались максимум 24 или 48 часов и не смогли заставить правительства изменить проводимую ими социально–экономическую политику), с 2011 г. возникли новые формы гражданских протестов, участники которых занимают ключевые пункты городов, разбивают лагеря, требуют смены проводимого курса, отказа от мер «экономии», большего участия рядовых граждан в принятии решений и развития элементов прямой демократии (движение «возмущенных» или «15 мая» в Испании, движение «Захватите Уолл–стрит» и аналогичные в других странах мира). Для этих движений характерен отказ от создания централизованных структур и институтов, широкое использование методов мобилизации через Интернет и социальные сети, организация в форме общих собраний (ассамблей, форумов и др.), ориентация на расширение сетей самоуправления и взаимопомощи по месту жительства и экономических единиц кооперативного типа.
Культура и искусство первой половины ХХ века
Двадцатый век открывает новый, постклассический этап в развитии культуры. Культурное сознание приобретает в прошедшем столетии невиданную прежде сложность и многомерность, социокультурное развитие — новую динамику.
К XX в. на Западе обозначается кризис рожденных Просвещением установок классической новоевропейской культуры. Ее основой, как известно, являлось антропоцентрическое и рационалистическое мировосприятие. Оно определяло особенности западноевропейской картины мира — целостной системы базисных представлений о бытии, оказывающей глубинное влияние на характер мышления и поведения, на состояние сознания и самоощущения человека как носителя культурной традиции. Антропоцентризм и рационализм картины мира формировали как представления о культуре, так и систему культурных практик.
Со второй половины XIX в. характер развития западной культуры начинает меняться. Знаменитая метафора Ф. Ницше «Бог умер!» еще в 1880‑е годы фиксирует новое ощущение относительности прежде устойчивых представлений о мироустройстве. Под влиянием быстрых темпов индустриальной революции, развития науки, технического прогресса мир к XX в. открывается культурному сознанию как утративший привычные координаты, как сложное, многомерное, ускользающее от прежних возможностей его постижения целое. Усложнение картины мира ведет к разрушению мировоззренческих ориентиров предшествующих столетий, к разрыву с господствующими культурными традициями. Оно формирует постклассическое, релятивистское по своему характеру мышление, заявляющее о себе в науке, философско–гуманитарной мысли, новых творческих практиках.
Новые тенденции развития культуры обозначаются с первого десятилетия XX в. Так, представленные М. Планком принципы квантовой механики и опубликованные в 1905 г. основные идеи теории относительности А. Эйнштейна ставят под сомнение логику ориентированной на поиск объективной истины классической науки, допускают множественность пространственно–временных координат, в рамках которых устанавливаются физические закономерности. Авангардистские творческие эксперименты в изобразительном искусстве и литературе означают фактическое отрицание классической традиции. Наконец, быстрые темпы развития массовой культуры полностью меняют облик социокультурного пространства.
Переломными для судьбы европейской культуры оказались события Первой мировой войны. По словам французского философа–экзистенциалиста Г. Марселя, «европейская культура умерла 1 августа 1914 года». На это же время приходится окончательное становление новой, постклассической по своей сути, культуры, определяемой как модернистская. О временных и содержательных границах модернизма ведутся постоянные дискуссии. В контексте общекультурной проблематики XX в. модернизм — это не только художественно–эстетическое явление, каким оно представлено в традиционном понимании, но совокупность разнородных проявлений всей системы идей и ценностей, а также духовного склада западной цивилизации. Наиболее полно модернизм проявляет себя в 1920-1930‑е годы. Катастрофические события Второй мировой войны меняют духовно–нравственное состояние и векторы социокультурного развития западного мира. Культура второй половины XX в. развивается уже под знаком постмодернизма.
Культурное пространство западного мира в первой половине XX в. формировалось под влиянием модернизационных процессов и скоростей, с которыми они происходили. Модернизация, под которой принято понимать социокультурную динамику европейского общества эпохи начавшейся в XVIII в. индустриальной революции, приводила к коренным изменениям на всех уровнях развития культуры. Новые ценности — рационализм и прагматизм — в немалой степени вытесняли прежние духовные ориентиры. «Дегуманизация» массового сознания меняла ментальность личности — той, которая сознавала себя субъектом культуры, чутко реагировала на кризисные трансформации, формировала своей рефлексией новые измерения культурного пространства.
Изменившееся мироощущение личности, показавшее, как чуткий барометр, новые измерения культурного пространства, проявило себя в культурфилософской мысли. Постклассическое понимание культуры формировалось в полемике с традицией новоевропейской науки, которая, как известно, была основана на чувстве исторического оптимизма, на вере в движение по пути прогресса. Классические теории культуры исходили из убежденности в решающей роли разума, открывающего неограниченные возможности развития человека, его духа, прав и свобод. Рефлексия постклассическая — в лице, к примеру, А. Шопенгауэра и Ф. Ницше — заявляла о своем рождении чувством тревоги, исторического пессимизма, разочарованием в рационально ориентированных культурных практиках, препятствующих самореализации человека.
К началу XX в. кризисное мироощущение становится господствующим настроением времени и отчетливо заявляет о себе после трагических событий Первой мировой войны. Европейская культура тяжело и даже безнадежно больна. Первым ярким, но далеко не единственным выражением этого умонастроения явился «Закат Европы» — вышедший в 1918 г. труд знаменитого немецкого мыслителя, представителя философии жизни О. Шпенглера.
«Закат Европы» — наиболее известный пример нового понимания логики историко–культурной эволюции, философской рефлексии постклассического типа. Труд О. Шпенглера утверждает релятивизм, относительность прежних европоцентристских концепций культурного прогресса. В условиях, когда классическое толкование культуры обнаруживает свою несостоятельность, истоки ее развития мыслитель ищет не в разуме, а в жизни, находящейся в состоянии становления, развития, творческой самореализации. Жизнь как форма бытия культуры подчинена «идее судьбы», которая, по выражению автора, должна быть противопоставлена «познанию причины и действия, основания и следствия», т. е. прежним подходам к пониманию культурного развития. О. Шпенглер трактует культуру как живой развивающийся организм, проходящий закономерные стадии развития — рождение, расцвет, угасание. На последней стадии она закостеневает, теряет способность к органической жизни, превращается в цивилизацию; происходит ее закат, т. е. смерть. Именно на стадии цивилизации как «неизбежной судьбы культуры» находится, по О. Шпенглеру, современная ему Европа.
Наряду с О. Шпенглером кризис культуры констатируют и другие крупные мыслители первой половины XX в., представляющие разные направления философской мысли: Г. Зиммель, Н. Бердяев, А. Вебер, Т. Лессинг, Й. Хейзинга и др. Поиски истоков кризиса ведут их к размышлению о новых реалиях социокультурного развития. Становится ясно, что быстрые темпы индустриализации коренным образом меняют культурное пространство и повседневную жизнь миллионов людей, приводят к рождению массовой культуры. Еще Ф. Ницше в XIX в. увидел в массе («стаде», как он ее называл) носителя системы ценностей, глубоко чуждых самому духу культуры. В XX в. пришествие массы как угрозу европейской культуре констатируют О. Шпенглер, Н. Бердяев, теоретики Франкфуртской школы социальных исследований и др.
Особое место в осмыслении феномена массы сыграли труды испанского философа X. Ортеги–и–Гассета. В работе «Восстание масс» (1929) он впервые показал, что масса — большинство, сформировавшееся в эпоху промышленной революции и политического либерализма XIX в. — имеет не столько количественные, сколько качественные характеристики. Масса в его трактовке — это «безличный коллектив», «совокупность лиц, не выделенных ничем», довольных «собственной неотличимостью». Социально–психологические характеристики человека массы приводят к рождению массового общества, в рамках которого формируется массовая культура.
Массовая культура — это не просто подобная прежним формам культура масс и для масс. Это особая, присущая именно современности, система определенных социально–психологических и культурных механизмов, которая соответствует особенностям массового сознания в индустриальную и постиндустриальную эпохи. Так, видный представитель Франкфуртской школы социальных исследований Г. Маркузе показал, что массовая культура формирует «одномерного человека». Последний характеризуется стертым личностным началом, ориентируется на систему стереотипов, предлагающую готовые ответы на все, что происходит в окружающем его социокультурном пространстве. Еще один представитель этой школы — Э. Фромм — дал характеристику массовому человеку как «отчужденной» личности, т. е. потерявшей собственное Я, свой личностный потенциал, свою уникальность.
На этом фоне кристаллизуется еще одна чрезвычайно важная проблема постклассической культурной рефлексии — проблема человека как субъекта культуры и ее творца. Классический гуманизм мыслил человека существом разумным, разум воспринимался как основа свободного поведения и самореализации личности. В новых условиях рождается более сложное понимание человеческой индивидуальности и ее культуротворческих возможностей.
На трансформацию западноевропейских представлений о человеке, как известно, огромное влияние оказали марксизм и ницшеанство. Переосмыслив гегельянство, К. Маркс пришел к новой концепции личности: субъект определяется не мышлением, сознанием или разумом, но практическим, имеющим активный характер, действием. Ф. Ницше, констатировав смерть Бога в западной культуре, движущей силой нового общества обозначил «волю к власти», под которой понимал волю творческую, освобождающую от традиционных представлений и ценностей. Личность в ницшеанской концепции — это «сверхчеловек», совершающий постоянное усилие ради акта самоопределения, ради внутреннего освобождения от разного рода ложных ограничений.
Новое понимание субъектности в культуре XX в. сформировалось благодаря трудам знаменитого австрийского врача и психоаналитика З. Фрейда. Он сумел обосновать наличие в человеке трех уровней сознания («оно», «Я», «Сверх-Я») и показать механизмы взаимодействия между ними. «Оно» — это бессознательное, мир безотчетных влечений человека, где половой инстинкт дополняется инстинктом разрушения. По Фрейду, бессознательное не может постоянно контролироваться сознанием («Я») и в результате оказывается ареной конфликтов вытесненных цивилизацией запретов, т. е. «Сверх-Я». Бессознательное перевернуло классические представления о человеке как о существе, всецело контролируемом разумом. Окончательно разрушенные З. Фрейдом культурные табу высвободили взрывную энергию, отныне питающую стремление к творческой свободе, к экспрессивному личностному самовыражению, разрушающую прежние модели индивидуального поведения и художественных практик.
Поиск индивидуальности в условиях внутренней, утратившей прежние ограничения свободы становится центральной проблемой культурной рефлексии и лейтмотивом творческих исканий первой половины XX в. Его острота, напряженность и противоречивость во многом определяется противоположной тенденцией — дегуманизацией, обезличиванием социально–культурных отношений в массовом обществе. Культурно–философская мысль чрезвычайно остро ставит вопрос о решающем значении человеческой субъективности в мире, где господствует отчуждение. Эта проблема становится стержневой в одном из самых значимых направлений культурфилософской мысли первой половины XX в. — экзистенциализме, представленном в первую очередь именами немецких мыслителей М. Хайдеггера, К. Ясперса, М. Бубера, а также французских философов Г. Марселя, Ж. — П. Сартра, А. Камю.
Экзистенциализм, уходящий корнями в умонастроения XIX в., стержнем своих исследований делает тему трагедии гуманистической культуры в реалиях радикально изменившегося мира. Занимаясь анализом человеческого бытия (экзистенции), мыслители, представляющие это направление, — при всех различиях их воззрений — так или иначе стремятся ответить на вопрос о возникновении враждебных человеку форм отчуждения, в столкновении с которыми реализуется уникальность и подлинность экзистенциальной свободы.
Главное противоречие, о котором размышляют экзистенциалисты, связано с тем, что нарастающая враждебность общества, господство жестко выстроенной институциональной системы, уравнивающей человека в его обезличенном существовании, является результатом успехов социально–экономического развития, триумфального покорения природы, преобразования общественных отношений. Именно прогресс загоняет личность, утрачивающую предзаданные обществом, религией и т. д. ориентиры, некогда придававшие смысл ее существованию, в тупик. Положение экзистенциального, т. е. не желающего смириться с потерей индивидуальной свободы, субъекта воспринимается как изначально трагичное. Единственный выход — это преодоление чувства тревоги, страха («тошноты», по Ж. — П. Сартру) и существование на основе постоянного свободного выбора, позволяющего принимать собственные решения, формировать индивидуальную модель поведения, выходить за пределы обыденности, на уровень подлинной экзистенции. Так, Ж. — П. Сартр, наиболее глубоко разработавший проблему индивидуальной свободы, утверждает, что гуманистические ценности создаются каждым индивидом для себя. Они являются результатом его личных действий, которые и составляют смысл существования в мире. Отсюда следует важнейший вывод: человек — не просто субъект культуры, это источник культурного творчества и постоянного самообновления культуры. Бытие в целом зависит от индивидуальных духовных способностей каждого человека и возможностей его самореализации. Свободная деятельность экзистенциального субъекта — основа развития культуры.
Экзистенциализм как мировоззрение был наиболее глубоким выражением духовного состояния западной цивилизации первой половины XX в. В нем, как в зеркале, отразились как важнейшие направления поисков культурного сознания эпохи, так и основные особенности развития культуры в целом. Массовая, несущая дегуманизацию и деиндивидуализацию культура, с одной стороны, — личностное видение и творческое самосознание, с другой, — именно эти измерения культурного пространства формируют основные векторы культурной динамики времени.
Продуктом быстрых темпов индустриального развития, как уже указывалось, является социокультурное пространство нового типа — массовое общество, решающую роль в котором играет массовая культура.
Начиная с XVIII в. в развитых странах западного мира идут процессы индустриализации и урбанизации, результатом которых становится создание крупного машинного производства, переселение бывших крестьян в города, изменение образа жизни и ценностных ориентиров огромных масс населения. Это период, когда быстрыми темпами разрушается традиционная культура, предполагающая регулярность воспроизводства социально–культурного опыта и персонализированные формы его трансляции. Увеличивающееся городское население нуждается в иных механизмах адаптации к резко меняющейся жизни. Интенсификация трудовой деятельности, вовлеченность в политические процессы, усложнившийся характер социальных связей — это и многое другое меняет психологию человека, генерирует новые культурные стереотипы. Прежний тип культурного сознания замещается другим, предполагающим большую универсализацию социального опыта, иные формы досуговой и рекреационной деятельности. Именно массовая культура создает новые культурные формы трансляции социального опыта, формирует потребительские вкусы.
Осмысление краеугольных особенностей массовой культуры первой половины XX в. предполагает понимание тех сложных и противоречивых функций, которые она выполняет в индустриальном обществе. Массовая культура является универсальной возможностью адаптации индивида, не опирающегося более на опыт традиции, к сложной и противоречивой реальности — к социокультурным нормам, новым знаниям и формам досуга, к восприятию социально востребованной информации. В этой ситуации многократно возрастает потребность в релаксации, снятии избыточного психологического напряжения, в упрощении сложных проблем и сведении их к понятным смыслам и мифологемам, построенным по принципу «добро–зло», «свой–чужой» и т. п. Ответом на эти вызовы становится появление общедоступных развлекательных форм досуга, в основу которых кладется стандартизированный культурный опыт, помогающий снять стресс, уйти от чувства одиночества, сделать выбор в соответствии с прокламированными ценностными установками, сводящими к примитивным сложные культурные смыслы. Новые культурные продукты рассчитаны на однозначную реакцию, обращены к простым чувствам людей, не требуют творческой переработки, предполагают пассивное принятие и бездумное потребление. Иными словами, новые формы культуры, с одной стороны, удовлетворяют запросам массового человека, с другой, формируют их у него, создают коммерчески ориентированную индустрию массовой культурной продукции.
Уже к началу XX в. выявляется интернациональный характер обозначенных процессов. Массовая культура интегрирует ценности различных этнических типов, вовлекает новые территории в культурную динамику, развивающуюся в соответствии с алгоритмами западного мира.
Быстрому распространению массовой культуры способствуют научнотехнические открытия и разработки. Радио, телефон, телеграф меняют как скорости передачи информации, так и сам характер общественной и индивидуальной коммуникации. Новые технологии печати и репродуцирования, грамзапись, фотография и кинематограф делают массовую культурную продукцию бесконечно воспроизводимой и доступной самым разным слоям населения.
Известный немецкий философ первой половины XX в. В. Беньямин был первым, кто смог обозначить последствия изменившихся технологических возможностей производства и распространения массовых форм культуры и искусства. В своей работе «Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости» он показывает, что в современную эпоху произведенная благодаря новым способам копирования, репродуцирования, тиражирования культурная продукция занимает самостоятельное место среди видов художественной деятельности. При этом она коренным образом меняет «отношение масс к искусству», трансформирует в целом характер восприятия художественного произведения. Фотографии и грампластинки, к примеру, лишают уникальное произведение «ауры», рождают «вкус к однотипному». Привычное, пишет В. Беньямин, «потребляется без всякой критики», «действительно новое критикуется с отвращением». В повседневном пространстве многократно увеличивается значение визуальных образов: они легче воспринимаются, не требуют сложной развернутой интерпретации, изменяют скорость культурной коммуникации. Рекламные плакаты, расходящиеся огромными тиражами незатейливые истории в картинках (комиксы), новый способ проведения досуга (кино) — эти и другие виды массовой продукции в итоге меняют человека массы, его чувственное восприятие, его отношение к прежней высокой культуре.
Создание всех видов тиражируемой массовой продукции с самых первых шагов определялось законами рынка. Спрос формировался рекламой, модой и другими социокультурными практиками, влияющими на ценностные ориентиры массового человека. Т. Адорно и М. Хоркхаймер, представители Франкфуртской школы социальных исследований, вводят понятие культурной индустрии, имея в виду стандартизированное и серийное создание художественной продукции, которое подчиняется законам товарного производства и определяется прибылью. Они показывают, что за кажущимся разнообразием тиражированных визуальных образов, произведений беллетристики и кинофильмов скрывается схематичность лежащих в их основе сюжетных, композиционных и других моделей, немногочисленность их вариаций. Восприятие произведений в этой ситуации не требует эмоционального напряжения зрителя, читателя или слушателя. Оно становится пассивным и инфантильным, формирует человека массы. Таким образом, массовая культура открывает возможности манипуляции сознанием, утверждает и закрепляет определенные ценностные смыслы и модели поведения.
Рождение человека массы является одним из важнейших факторов формирования тоталитарного сознания и, как следствие, специфической тоталитарной культуры. Тоталитаризм XX в. в целом характеризуется стремлением к абсолютному контролю над политической, экономической, социальной и культурной жизнью социума и индивида. Еще X. Ортега–и–Гассет в упоминавшейся работе «Восстание масс» связал тоталитарные режимы с «торжеством массового человека», пропитавшего все своим «плоским мышлением». Кто поручится, задавался он вопросом, что «диктат массы не принудит государство упразднить личность и тем окончательно погасить надежду на будущее?».
Официальная культура тоталитарных режимов Германии, СССР, Италии, Китая, Северной Кореи и других стран, несмотря на глубокие географические, политические и этнонациональные различия режимов, принципиально сходна. Тоталитарная культура, в любом ее варианте, противостоит авангарду и пытается осмыслить и подать себя как итог истории мировой культуры. Среди ее основных характеристик — всеобщность, унификация, политическая ангажированность, включенность в качестве инструмента в политическую систему.
Данный феномен рождается в условиях, где режим объявляет область культуры орудием своей идеологии и средством борьбы за власть, монополизирует все формы и средства художественной жизни страны, создает аппарат контроля и управления художественной сферой. Здесь утверждается догмат единства культуры и выбирается одно официальное и общеобязательное художественное течение, все остальные объявляются враждебными и уничтожаются.
Мир должного изображается здесь в реалистических формах, рождая параллели с традиционной иконографией. Реалистическая конкретность наполняется религиозным пафосом, идеологическая интерпретация трансформирует данные естественных наук, жизнь людей преображается тотальной эстетизацией. Современность, подменяемая аналогиями с героическим прошлым и устремленностью к грандиозному будущему, исчезает. Идеологическая утопия трансформирует повседневность, а миф, реализованный в эстетико–политическом действии, замещает реальность.
Официальная художественная культура в тоталитарной системе перерабатывает идеологические догмы в образы и мифы, предназначенные для массового потребления. Специфика конкретных идеологем не является здесь определяющей, внедрение их в жизнь посредством культуры порождает почти тождественные административные, организационные, стилистические и языковые формы.
Тоталитаризм опирается на такие качества массового человека, как апатия, аморфность, желание быть «как все» и преклоняться перед харизматическим лидером. Немецкий мыслитель К. Мангейм в работе «Диагноз нашего времени» сравнил массового человека с потерянным ребенком, который в поисках опоры готов пойти за первым встречным. Масса, таким образом, готова подстраиваться под такую — основанную на особой идеологии — организацию общественной жизни, в которой интересы коллектива доминируют над частными. В этой ситуации открываются широкие возможности манипулирования массовым сознанием, создания мифов и идеологем, связанных с данной свыше ролью вождя, утопической идеей переустройства общества, образом врага и т. д. Массовая культура, подчиненная господствующей идеологии и развивающаяся под строгим надзором политической власти, апеллирует к упрощенным схемам мышления и примитивным чувствам, формирует культурное пространство, встраивающее человека в жесткую систему тотального контроля.
Особые черты массового человека как возникшего в индустриальную эпоху нового социально–психологического типа обусловливают рождение специфических культурных и художественных практик, соответствующих уровню массового сознания, генерирующих и транслирующих массовые ценности.
Основой функционирования нового культурного пространства в первой половине XX в. являются тиражные формы передачи социальной и культурной информации. Благодаря огромным тиражам печатных изданий разного уровня, циркуляции рекламы, фотографии и т. д. складываются стереотипы культурных смыслов, распространяются основанные на клишированных форматах художественные артефакты, которые, в свою очередь, приобретают ценность именно как продукты массового потребления.
Ведущую роль в воздействии на публику в первой половине XX в. играет газета. Именно газета — возникшее в индустриальную эпоху средство массовой коммуникации — является в этот период главным медиа, ежедневно информирующим и агитирующим читателей, формирующим общественное мнение. Еще на протяжении второй половины XIX в., на фоне внедрения обязательного начального образования, способствовавшего преодолению неграмотности, шел процесс создания массовой периодики. К началу XX в. полиграфическая продукция (газеты и журналы) превращается в средство массовой информации. Совершенствование издательских технологий позволяет оперативно выпускать невиданное прежде количество печатной продукции, обеспечивая ею уже не узкие элитные группы, а действительно массовую аудиторию.
Так, к XX в. во Франции издавалась 471 ежедневная газета, в Англии — 247. В США в начале нового века выходило более 2000 ежедневных газет, подавляющее большинство городов имели одну газету или более. В Германии в это же время издавалось более 7000 газет и журналов разной периодичности. Значительная доля печатной продукции предназначалась для широких масс. На протяжении первой половины XX в. формировались отличительные особенности подобных изданий. Массовой прессе были присущи сенсационность, интерес к избирательным — эмоционально заряженным, нередко искаженным — фактам, скандальным известиям, призванным либо поразить, либо развлечь читателя. Информация в таких изданиях преподносилась в упрощенном виде, апеллировала к базовым примитивным чувствам публики, формируя тем самым ограниченное, одномерное мировосприятие. Использовавшийся набор журналистских «рецептов» приносил массовой прессе коммерческий успех.
У истоков массовой периодики стояли американцы Д. Пулитцер, еще в 1883 г. приобретший газету «New York World» и У. Р. Херст, владелец «New York Journal». Конкурентная борьба между крупнейшими нью–йоркскими издателями привела к рождению «новой журналистики». Стиль газет отличался броскими заголовками, агрессивной формой подачи материала, большим количеством иллюстраций. В этих газетах в качестве своеобразных «рисованных передовиц» впервые стали появляться серии политических карикатур, а также комиксы. Персонаж комиксов, публиковавшихся на страницах «New York World» и «New York Journal» — «желтый парень» — стал символом этих и подобных им изданий, которые получили наименование «желтой» прессы. Британец А. Хармсуорт, издатель газеты «Daily Mail», перенес североамериканский опыт в Европу. Он первый стал издавать таблоиды — газеты уменьшенного формата с еще большим количеством иллюстраций, которые пользовались огромной популярностью у массового читателя. «Я даю им то, что они требуют», — заявлял А. Хармсуорт. Расцвет таблоидой прессы пришелся на 1920‑е годы: так, к 1930 г. американский таблоид «Daily News», несмотря на последствия экономического кризиса, имел беспрецедентный тираж — полтора миллиона экземпляров.
Англоамериканская таблоидная пресса вызвала многочисленные подражания в Европе, Азии и Латинской Америке. Так, в 1920-1930‑е годы тип таблоидного издания внедряется в Мексике, Бразилии, на Кубе. В Гаване, к примеру, были созданы по американскому образцу таблоиды «La Prensa» и «La Voz» — предельно дешевые газеты, имевшие массовое распространение благодаря скандальному характеру своих публикаций и постоянному освещению так называемой «красной хроники» — криминальных историй во всех их неприглядных подробностях.
Новой культурной практикой, возникшей в эпоху массового общества и быстрыми темпами развивающихся тиражных технологий,
Стереотипные идеи, предельно простая литературная техника, предрасположенность массового человека к острым, щекочущим нервы сюжетам и к неглубоким сентиментальным переживаниям обусловили головокружительные тиражи изданий литературной беллетристики, сделали последнюю важной частью культурной индустрии. Во многом этому способствовало формирование жестких жанрово–тематических и композиционных канонов, которые соответствовали ожиданиям массового читателя. Они преподносили литературный материал на основе понятных, часто мифологизированных сюжетных схем, затрагивающих просчитанные заранее механизмы восприятия.
Поделиться книгой: