Заметки на полях

К месту я шёл кружным путём — через Игнатьева. Он двинулся мне навстречу.

— Убью, — одними губами прошелестел он.

— Насрать, — в тон ему ответил я.

Погибнуть в бою за любовь — всё-таки почётнее, чем самовыпилиться от безысходности. Даже если эту любовь ты только сегодня утром выдумал, от той же безысходности. Дядя Петя по-любому оценит.

Я забрал с Колиной парты свой учебник и пробрался к своему месту. Катя смотрела на меня со страхом. Но ничего не сказала. Умница, соображает, что лучше дождаться конца урока, а потом уже вломить мне звездюлей по полной программе.

Две девчонки, сидевшие перед нами, покосились на меня и поёрзали. Явно чувствовали себя неуютно с психопатом за спиной. Вот как их зовут, а? Я приоткрыл блокнот, пробежал глазами список фамилий. Н-да… Боюсь, придётся всё-таки прибегать к помощи Гоши. Не щёлкают триггеры в голове.

Игнатьев у доски облажался так, что ни в сказке сказать ни пером описать. И это тупое животное ещё попрекает меня половыми отношениями?! Да если сейчас школу захватят инопланетяне, чтобы похитить пару особей для размножения в условиях инопланетного зоопарка, Колю дезинтегрируют мгновенно и позовут священника, чтобы окропил помещение святой водой. Хотя инопланетяне и не верят в бога. Но священника всё равно позовут — чисто на всякий случай.

Поскольку я временно стал неуязвимым для снарядов Екатерины Михайловны, я решил забить на классную работу и закрыл глаза. Вдох, выдох, вдох, выдох, вдох, выдох… О, тёпленькая пошла! Я увидел недалёкое будущее. Не просто картинку — нет. Я жил. Я чувствовал. Я помнил. Это было какое-то 10D-кино, иначе и не скажешь. Вот заканчивается математика, на которой я не очень даже и облажался у доски — на четвёрку с минусом отработал. Вот мы с Гошей идём по коридору в числе последних. Мы всегда так ходили, чтоб не толкаться. Конец коридора, фойе…

И вдруг меня хватают за шею, дёргают в сторону. Коля Игнатьев. Встал за углом, так, что не видно, и поджидает. А я, как дурак, по стеночке шёл. Я ведь всегда так ходил. Годы пройдут, прежде чем научусь гордо вышагивать посреди коридора.

«Сёма, — омерзительно-ласково говорит Коля, — а чё это ты за конверт Светлаковой вчера подарил?»

«Не твоё дело!» — дёргаюсь я.

«Слышь! — не отпускает меня Коля. — Я тебя нормально спрашиваю».

«Отстань!»

«Да ладно, чё ты! Чё, там письмо любовное, да?»

«Уйди, я сказал!»

Звонок привёл меня в чувства. Я открыл глаза. Коля, обоссанный с ног до головы, шёл от доски к своей парте. Я поймал его бешеный взгляд. Ну, сейчас «разговором по душам» я не отделаюсь. Однако вряд ли Коля начнёт иначе, чем раньше. Предупреждён — вооружён…

Екатерина Михайловна прокаркала домашнее задание, я дисциплинированно записал его в дневник, после чего покидал все свои пожитки в сумку. Катя собралась молча. Я краем глаза заметил, как Гоша топчется неподалёку. Ждёт. Н-да, сейчас будет ржака.

— Дай я твою сумку понесу, — сказал я Кате, вспомнив эту школьную забавную традицию. Типа «застолбить девчонку». Только вот цель у меня была немного другая — хотелось лишить Катю автономности. Не хватало ещё, чтобы этот даун на неё наехал до меня.

Не без колебаний Катя протянула сумку мне. Я повесил её на плечо поверх своей. Тяжело, блин… Надо всё-таки приналечь на физкультурку. Только сначала пачку добью. Физра с курением — так себе сочетание, лучше не начинать.

Екатерина Михайловна устало опустилась за стол, что-то начала просматривать, бумаги какие-то. Я, прикусив нижнюю губу, посмотрел на неё.

— Идём? — нерешительно спросила Катя.

— Подожди меня у двери, хорошо? — попросил я и, найдя взглядом Гошу, сказал ему: — Ты тоже. От двери не отходите. Скоро фокус покажу.

Гоша кивнул и, как верный телохранитель, взглянул на Катю — пошли, мол, хозяин повелел. Когда они вышли — последними — я приблизился к столу Екатерины Михайловны. Она на меня не смотрела.

— Я прошу прощения за то, что сказал и сделал.

Она подняла взгляд. Трудно в нём было что-то прочитать. Глубоко вдохнув, я продолжил:

— Я плохо поступил, знаю.

— Ну вот если Игнатьев дома пожалуется — там и будешь оправдываться, — равнодушно сказала Екатерина Михайловна.

Я поморщился:

— Екатерина Михайловна, Игнатьев меня в данном разрезе вообще не колышет. Я прошу прощения за то, что чуть не сорвал урок. И за то, что сказал вам. Я не собираюсь убивать себя, это была дурацкая шутка.

Она молчала. Молча смотрела на меня. Сглотнув, я ступил на минное поле:

— И насчёт Римского — вы не виноваты. Нельзя предположить, что творится в голове у таких малолетних идиотов, как мы. Вы хороший учитель. Правда хороший. Спустя годы после окончания школы я только вас и буду помнить, хотя и вряд ли свяжу жизнь с математикой. Спасибо вам за всё.

И в каком-то идиотском порыве я наклонился и обнял Екатерину Михайловну. Она вздрогнула. Она вообще ничего не понимала. Но всё-таки она была взрослой и, когда я отступил, нашла слова:

— Семён… Ты тоже хороший ученик. Но с тобой сейчас что-то происходит. У всех у вас возраст тяжёлый. Но ты уж постарайся не заблудиться. Хорошо?

— Обещаю, — кивнул я. — До свидания, Екатерина Михайловна.

Она сняла очки, достала платок. Момент терять было нельзя. Я, проходя мимо, схватил указку с полочки под доской и вышел из класса.

— Сём, ну ты дал! — громко зашептал мне Гоша, и Катя удивлённым молчанием вторила ему. — А чё ты ей сказал, а? А она тебе чё сказала, а? А указка зачем?

— Я ей говорю — выходите за меня замуж, — сказал я, стараясь держаться ближе к стене. — А она мне: «Семён, я, конечно, тоже Катя, но не та, что тебе нужна. Ты берега-то не путай!» А я ей — «Ну давайте хоть обнимемся, не разбивайте мне сердце!». А она: «Только чуть-чуть!». А я: «И указку мне ещё подарите на память». А теперь — фокус.

Тут я добрался до конца коридора. Заметил, как Катя усмехается — нет, она положительно настроена на волну моего юмора! — и метнулся вперёд. В этом полупрыжке я резко развернулся, что есть силы ударил. И — да! — суровая деревянная указка с треском переломилась, врезавшись в грудину Игнатьева, который притаился там же, где и восемнадцать лет назад. Вот те и фокус, капитан Беспечность!

Коля заорал, схватился за грудь, скрючился. Ахнула Катя, ойкнул Гоша.

— Колян! — воскликнул я и схватил его за волосы. — Ты чё на углу встал? Деньги зарабатываешь? Сколько поднять успел? Где процент?! — С этими словами я приставил острый обломок к его горлу и чуть-чуть нажал, так, чтобы он почувствовал боль, опасность.

И он почувствовал. В вытаращенных глазах я увидел ужас. Что он прочитал в моих — боюсь даже предположить, потому что в этот момент я понял, что убить мне — как плюнуть. Кажется, убив себя, я сломал в себе какие-то границы, без которых мне теперь придётся учиться жить. Рука не дрожала. Рука хотела насквозь пробить шею этого выблядка. А я смотрел Коле в глаза и пытался найти хоть одну причину этого не делать.

— Семён, перестань! — Катя схватила меня за руку и дёрнула.

Злые чары рассеялись. Я моргнул, разжал руку — обломок выпал на пол. Я тяжело выдохнул, поднял взгляд на Игнатьева.

— Потеряйся, — тихо сказал я.

И он потерялся. Вчистил так, что искры из-под подошв летели. А я закрыл руками лицо.

Фойе только сейчас заполнилось учениками. Гул голосов, крики, топот, шорохи. А я стою, как будто рыдаю. На самом деле пытаюсь до чего-то внутри себя досмотреться.

— Семён… — Я почувствовал, как моих рук касаются пальцы Кати. Я схватил их, посмотрел в её испуганные глаза. — Что с тобой?

— Ничего. — Я улыбнулся. Я умел улыбаться, даже когда в душе творится полный п**дец. Сказывались годы работы продавцом.

— Ты ведь раньше таким не был…

— Не был, — кивнул я.

Гоша, бледный, недоумевающий, топтался рядом. Во взглядах, которые он бросал на меня, я видел ставшую непоколебимой веру. Теперь он даже не сомневался, что вчера я рассказал ему правду. Потому что вот так себя вести подросток в тринадцать лет не мог просто по определению. По крайней мере, подросток с моей биографией.

— Ладно, что там сейчас, — вздохнул я, заставляя себя переключиться. — Русский? Пойдёмте, перемена короткая.

11

Остальные уроки я словно бы и не заметил. Сидел, погружённый в свои мысли, в себя. Искал там что-то — и не находил. Но путешествие в любом случае было гораздо увлекательнее, чем всё то, что пытались донести учителя. Вот какой, спрашивается, смысл вдалбливать в головы подросткам некие насквозь бесполезные знания, когда внутри у подростка — по определению тихий ужас? Нет бы помочь в этом ужасе разобраться, наставить на путь истинный — нет, блин. Простые предложения у них, синтаксис, словосочетания — вот где важность-то великая.

Хотя что это я гоню, а? Какой из меня подросток? Я взрослый мужик и сам решаю свои проблемы!

Только я так подумал, как перед глазами возникли два решения. Первый — балкон, второй — бутылка. Бля… Нет, стоп, есть ещё и третий. Я ведь писатель, так? Вернусь домой — напишу чего-нибудь. Вот, кстати. К тридцати годам я очень даже неплохо писать начал, даже заработки какие-никакие проскакивали, что-то вроде фанатов было. А сейчас-то весь скилл при мне. Если продолжить работать, то к очередному тридцатнику я уже Льва Толстого по мастерству уделаю! Хотя нет, Толстого — не актуально. Лучше уделывать Донцову. Ну, или там Клеванского, Метельского, Шамана, на худой конец. Да, знаю, что их сейчас никто не знает, они и сами себя не знают, но я-то знаю!

Кстати! Главный герой у Метельского, помнится, в другом мире продавал истории про Наруто, как свои, хитроумный плагиатор! А что если так же поступить с самим Метельским? Взять, да и подрезать у него Синдзи. Отличная, чёрт побери, идея! Я, правда, только первый том читал. И то — не до конца. По правде говоря, даже до середины не дотянул… Ладно, можно что-нибудь своё выдумать, в том же духе, только с сюжетом и интересное. Мир какой-нибудь фэнтезийно-магический сочинить. Академию магическую присобачить. Кланы всякие…

Мысль эта меня приободрила — всё-таки творчество всегда давало мне некую отдушину в жизни — и я вернулся в мир. А в мире было так себе… Катя, хоть и сидела рядом со мной, будто бы отгородилась невидимой стенкой. Тоже что-то себе думала. Наверное, аффект закончился вчерашний, и она начала прикидывать, «а тому ли я дала». Не тому, родная, не тому… Из всех кандидатов я — худший. Во мне, вон, инстинкт саморазрушения бушует со страшной силой, рядом со мной лучше вообще не находиться.

Последним уроком числилась физкультура. Мы все подошли к залу, но преподша нас обрадовала, сказав, что заниматься будем на стадионе. Поднялся вой, стоны. Помню, что раньше я и сам выл и стонал от стадиона. Почему-то там я даже круга пробежать толком не мог, как ни старался, а вот по залу — пожалуйста. Всё равно, конечно, хуже всех бегал, но бегал же.

Сегодня я не стонал. А чего мне было стонать? Я вообще форму не взял. Не, я, конечно, не обломаюсь в трусах побегать, но, боюсь, Ангелина Власовна не оценит. А она не только физрук, она ещё и классуха. Так что и прогулять нельзя. Придётся опять разыгрывать карту суицидника. Ну а что? Мне врачиха отдохнуть разрешила, точка, конец истории.

Двинули через лес. Мало кто, наверное, шарит, что это такое — физкультура на улице в посёлке Бор. Глянешь на школу, увидишь сбоку поросшую травой спортплощадку (а к 2019-му там уже не останется спортплощадки, только трава) и подумаешь — вот тут! А хрен там. Проходим строем через спортплощадку, через дырку в заборе, сквозь которую бабульки в огороды шныряют, и попёрли. Там вперёд, вперёд, потом с горки вниз и, опять же через дырку в заборе, на стадион.

Я, Катя и Гоша поотстали и плелись в хвосте. Ну, мы-то с Гошей — понятно, мы друзья. А вот Катя… Бедная глупенькая девочка, ну с кем ты связалась?

— Слышь, Семён, — толкнул меня Гоша. — А у тебя сигареты есть?

Логика его была насквозь понятна. Чтобы покорить девчонку, надо выглядеть крутым. Сигареты придают крутизны. Соответственно, надо напомнить мне, что у меня есть такое секретное оружие, от которого все девки мира будут штабелями падать мне под ноги с воплем: «Вау, какой он взрослый!». Только вот курить при Кате мне совершенно не хотелось. Надо себя хоть немного контролировать.

Однако рефлексы сработали — в ответ на вопрос о сигарете я сунул руки в карманы. Но там почти ничего, кроме болта-талисмана, не оказалось. Я ведь пачку благоразумно в сумке держал, чтобы мать невзначай не обнаружила. Уж в портфель-то ко мне она точно не полезет.

— Не-а, нет, — соврал я. — Но я могу позволить тебе подержаться за мой болт.

Гоша, с воплем «да иди ты!» — шарахнулся в сторону. Эх, весело это, мелкоту троллить! Как у них всё обострено. А со взрослым Гошей мы бы над этой шуткой только посмеялись, как два дебила.

Я остановился. Катя прошла ещё пару метров и тоже остановилась, повернулась, вопросительно глядя на меня.

— А ты? — спросил я, подбавив в голос дрожи. — Ты не хочешь потрогать мой болт?

Гримаса её была прекрасна. Она и улыбнулась, и глаза закатила, и вроде даже поморщиться умудрилась. Всё бы отдал за такую фотку! В рамку бы и на стену над кроватью.

— Нет, спасибо, — сказала она терпеливым голосом.

— Эх, жаль. Придётся самому…

С этими словами я достал из кармана болт и продемонстрировал друзьям. Наверное, Катю я мог хотя бы временно называть другом.

— Дебил, — отреагировал Гоша. — На фиг он тебе?

А Катя засмеялась. По-доброму так. Я стоял, как дурак, глядел на неё и улыбался. Чёрт его поймёт, что у меня на душе в этот миг делалось. Вот вы говорите: «любовь, любовь»… А я даже и не знаю. Вроде как шёл через пустыню чуть ли не всю жизнь, и вдруг — родник. Чистый, прозрачный, как слеза комсомолки. Вроде и попил, а всё равно сидишь, смотришь, как струи на солнце бликуют, слушаешь, как вода журчит. И хорошо так делается… Вот прям тут бы и помер, без малейшего сожаления.

Хорошая она была, Катя. Настоящая. Я, пожалуй, самый прекрасный миг в ней поймал. Скоро взрослеть начнёт. И внешне изменится — к выпускному классу она уже какой-то серой мышкой будет. И внутренне. Станет такой же, как все. Манерной, вредной, с закидонами и жизненной мудростью, впитанной из журналов «Космополитен» и шоу «Дом». И «Дом 2». Особенно «Дом 2». А сейчас она пока была чистым и прекрасным ребёнком, которому я снёс наглухо башню.

В глазах защипало. Чтобы не разреветься позорно, я сказал:

— Давайте все подержимся за болт. Это будет наш секретный Болт Дружбы. Давайте поклянёмся, что каждый день мы будем держаться за него, чтобы подпитывать энергию нашей дружбы. А я буду Хранитель Болта. Только сразу скажите, если такое аниме уже есть!

Насчёт аниме я опять анахронизм спорол. В эти прекрасные годы такого слова в посёлке, однако, вообще никто не знал. По телеку показывали «Сейлормун», ещё были какие-то «Покемоны» и — о, точно! — «Грендайзер». Но как «аниме» они подписаны не были, а загуглить — не вариант, потому что — см. выше, — интернет до посёлка ещё долго ползти будет, а как доползёт, будет о-о-о-очень тупым. Тупее, чем Игнатьев Коля.

— Семён, хорош гнать, — ныл Гоша. — На физру опоздаем.

— По-твоему, физра важнее дружбы? — грозно посмотрел я на него.

Плакать расхотелось. Стёб мне всегда помогал. Как стебану что-нибудь — и сам собой восхищаюсь.

Первой подошла Катя, со своей удивительной улыбкой. Протянула руку, коснулась моих пальцев, погладила шляпку болта…

— Не тупи, иди сюда, — кивнул я Гоше.

Он приблизился, всем своим видом давая понять, какая это всё чушь и детский сад. Но я так думал, что его привлекла не идея дружбы, а возможность хоть чуть-чуть потрогать живую, настоящую девочку под благовидным предлогом. Ради этого он готов был даже возложить руку на мой болт… Бля, какой я пошлый! Аж выть хочется, честное слово. Но как себя переломить? Цинизм, сарказм и похабщина — три кита, на которых стоит моя защита от окружающей среды, и к тридцати годам защита стала совершенной. Не могу же я вот так вот запросто взять и выкинуть всё это на хрен, улыбнуться светлому завтра и вприпрыжку радоваться прекрасному сегодня.

* * *

— Так ты мне веришь? — спросил я Гошу. — А почему?

Мы сидели на длинной скамье, где, видимо, предполагалось сидеть зрителям в те стародавние времена, когда стадион был стадионом, а не раздолбанным бетонным кругом со ржавыми турниками неподалёку. За спинами у нас, наверху, было какое-то спортивное помещение. Наверное, там спортсмены когда-то переодевались. Теперь там тусовались наркоманы и алкаши. Мы с Гошей там много шприцев находили и бутылок, когда летом шарились по округе.

— Не знаю, — сказал Гоша. — Да просто как-то всё по правде.

— Раскрой мысль, я не догоняю.

— Ну, если б ты про космические полёты рассказывать начал, про роботов, я бы точно не поверил. А ты — про то, что всё тупо и никак. Как всегда, то есть…

Я посмотрел на Гошу с уважением. Надо же, как он тонко мыслит. Никогда не замечал подобного. Что ж, каюсь, грешен, буду работать над собой. Поднимаю Гоше уровень до своего. Авансом.

— Звездануться — история, — добавил Гоша. — Книжку писать можно.

— Смысла нет, — по привычке мгновенно проанализировал я предложение. — Ни кланов, ни Системы. Не взлетит.

Гоша сделал вид, что понял. Когда я чего-то писательское при нём говорил, он всегда такой вид делал. Я ведь с ранних лет экспериментировал, и лучший друг, разумеется, в курсе был, только почитать никогда не просил. Но я его не виню — он в принципе ни у кого ничего не просил — ни у Толстого, ни у Чехова. Они ему сами навязывались, через школьную программу, и он их за это тихо ненавидел.

Мимо нас пронеслась стайка девчонок. Среди них я разглядел Катю и помахал рукой. Она тоже бросила взгляд в нашу сторону. И тут вдруг между нами выросла монументальная фигура Ангелины Власовны.

— Так, я не поняла, а что это мы сидим? — уперла она руки в бока.

— У меня справка, — шмыгнул носом Гоша.

— А я — суицидник, — отмазался я.

— Справка у него! — рявкнула Ангелина на Гошу. — Тоже мне, парень — мимоза! А ты? — перевела она взгляд на меня. — Долго будешь комедию ломать?