Заметки на полях

— А потом просто начнутся воспоминания. И уж с ними делай — чего тебе угодно будет. Берёшь?

— Ну а что с тебя взять ещё? — развёл я руками. — Беру.

— Ну и бери. Тоже мне, писатель. Нет чтоб интересное что-то попросить: невидимкой, там, становиться, или девок голыми сквозь одежду видеть. Нет же — Википедию ему…

— Э, стой, погоди! А что, так можно…

* * *

— …было?

Я рывком сел у себя в постели. Сердце бешено колотилось в тщедушной подростковой груди.

— Козёл ты, дядя Петя, — прошептал я. — Не просто козёл, а козлина! А я дебил. Мы прекрасная команда.

Сон из головы выбило напрочь. Я прилёг обратно на подушку и стал смотреть в потолок, освещённый фонарём из-за окна. Тихо… В этом посёлке ночами тихо — как в могиле. Не понять только, нравится мне это, или бесит. Ладно, хватит в себе ковыряться. Посмотрим, чего там мне этот морской котик подарил.

Я закрыл глаза, глубоко вдохнул — и выдохнул. Ещё раз, ещё… И вдруг вспомнил. Воспоминание было до такой степени ярким, что походило на полноценное переживание. Та же комната, только свет горит — бра на стене. И я хожу взад-вперёд, как неприкаянный. В голове только и мыслей, что о Кате и стихах. Прочитала? Что подумала? Как мы с ней встретимся завтра в школе?..

Я открыл глаза. Воспоминание потихоньку растворилось, оставив по себе горькое послевкусие. Подумать только, как больно может сделать девчонка, просто ничего не делая. Интересно, этих её нынешних чувств надолго хватит? Может, к утру уже в себя придёт, да ужаснётся: ах, кому же я поцелуй свой первый отдала… Наверное первый. Больно уж неловко у неё получилось. Потренировать, что ли?

Я усмехнулся.

А сон, однако, так и не шёл, и было такое ощущение, что в ближайшие пару часов не придёт. Я встал, включил свет, посмотрел на часы на стене. Половина третьего. Время-то детское на самом деле.

Как-то так у нас с мамой устоялось, что днём маленькую комнату занимал я, а она сидела в зале, смотрела телевизор. Или на кухне — кроссворды разгадывала. А вот ночью я ложился в зале, а она — в маленькой комнате. Кажется, это произошло после того, как я вырос из детской кроватки, а покупать что-то новое денег не было, и пришлось перебазироваться на диван. В общем, у меня в распоряжении были сейчас телевизор и балкон. Телевизор — отстой, а вот балкон…

Я на цыпочках прокрался в прихожую, взял с пола свою сумку, вернулся в зал. Где этот ваш сраный «Космос»? Вот он. Отлично. Ночь ветреная, холодная, у мамы наверняка форточка закрыта.

Пришлось потрудиться, чтобы почти беззвучно открыть скрипящую и дребезжащую балконную дверь. Потом — чтобы закрыть её за собой. Холодно, блин… Надо было хоть куртку накинуть. А, ладно, война фигня.

Я чиркнул зажигалкой, втянул горький и мерзкий дым. Уставился на фонарь, светящий сквозь крону дерева, на которой почти не осталось листвы.

— Жить, значит, — прошептал я. — На всю катушку… Эх, дядя Петя! Да если б я знал, как это делается — неужто раньше бы не жил…

9

Выспался я хреново, но проснулся легко и просто. Я этот прикол давно просёк: как за двадцать пять перевалило, никаких проблем с ранними подъёмами не стало. Надо в пять встать — встаю в пять, надо в четыре — ок, в четыре. Потом, правда, рубит весь день, но это уже детали, не заслуживающие внимания. А теперь вот оказалось, что эта суперспособность привязана не к телу, а к сознанию. А может, сознание определяет бытие?..

За такими мыслями зубы я чистил очень долго, тщательно. Вот, кстати, что я могу хорошего сделать для себя: заботиться о зубах! В сопляческом возрасте в голове как-то не откладывается такая простая мысль, что зубы — после молочных — одни на всю жизнь. И лучше пять минут в день на них тратить, чем потом, в тридцать лет, плача и матерясь, идти вырывать очередной зуб и грустно трогать языком пустую десну всю оставшуюся жизнь.

— Ой, как ты тут спишь? — сокрушалась мать, открывая балкон в зале. — От соседей куревом несёт — аж глаза слезятся…

Забавно. Когда я взаправду был мелким и даже не думал курить, мама говорила ровно то же самое. От соседей и вправду попахивало дымом. Там алкаши какие-то жили. Живут, вернее. Надо привыкать говорить о настоящем в настоящем времени.

Маму я удивил этим утром трижды. Первый раз — когда встал в шесть утра вместо семи тридцати. Второй раз — когда залез в душ. Утром. В душ. Я.

— Сём, ты не влюбился случайно? — пошутила она за завтраком.

— Думаю об этом, — меланхолично сказал я, жуя кусок хлеба с колбасой и сыром. — А можно?

Мама удивилась в третий раз. Даже растерялась. Мне ведь полагалось покраснеть и либо начать мямлить, либо резко огрызаться.

— Не, серьёзно, — вдруг воодушевился я. — Любовь — это ведь хорошо, да? Прекрасное, светлое чувство, облагораживающее человека. Ты не будешь против?

Мама хлопала глазами. Приоткрыла рот. Не сразу ответила:

— Да… Почему я против-то буду?

Ну как тебе сказать… Потому, например, что когда у меня в восемнадцать лет возникнет большая и чистая любовь, ты костьми ляжешь, чтобы всё обгадить. И пусть по прошествии лет станет ясно, что ты была права, и это был не лучший выбор, но запомню-то я только то, как ты полгода подряд всеми силами истребляла в моей душе всё самое прекрасное, что в ней пробуждалось и изо всех сил тянулось к солнцу.

Но вслух я сказал другое:

— Ну, мало ли.

— Ты главное учёбу не запускай, — сказала мама, с облегчением съехав на привычные рельсы.

— Приложу все усилия, — пообещал я и запил остатки бутерброда подобием кофе.

Желудок работал неохотно. Да, годы потребуются, чтобы объяснить организму: завтрак важен! Но сейчас у меня есть знания, нажитые собственным горьким опытом, и уж я постараюсь сделать из себя лучшую версию. Знать не знаю, зачем, но постараюсь. Во имя дяди Пети! Ура! Да здравствует! Сохраним бассейн дяди Пети! Руки прочь!

— В школу опоздаешь, — выдернула меня мама из облака фантазий. — Что, уже о девочках задумался?

Увы, мама, увы. Твой сын не такой, как был вчера. И задумался он не о девочках, а о мокром мужике в трусах. Но рассказывать я тебе этого не буду. Подумаешь ещё что-нибудь нехорошее.

* * *

Первым уроком была математика. Ноги сами принесли меня к знакомому кабинету на третьем этаже, в конце коридора. И появилось давно забытое чувство тревоги, волнения. Екатерина Михайловна, математичка, была женщиной адской. С годами она, конечно, помягчеет, но пока что — это сущий монстр. Может и указку об голову сломать, и этой самой головой об доску приложить.

Так! Спокойно. Я остановился у двери, несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул. Чего я боюсь? Итак, мне ломают об голову указку. Моя реакция? Правильно: гы))) Меня бьют головой об доску. Реакция такая же. Я ведь не ребёнок, господи… Ладно, всё. Успокоился? Успокоился. Пошли, жизнь ждёт. Мать её.

Войдя в класс, я вдруг понял, что очень плохо помню своих одноклассников. Вообще не помню. Вот они стоят, замерли, смотрят на меня. Смотрят и думают: «С одной стороны — суицидник, а это страшно. А с другой стороны — со стихами и Катей так обделался — значит, надо стебаться. Так как же поступить с этим странным пацаном, который выглядит, как бог красоты и к тому же величайший писатель в мире?.. Есть в нём нечто от Пушкина и Аполлона сразу, и взгляд такой одухотворённый…»

А, вот, эту рожу я помню. Лучше, чем хотелось бы!

Я решительным шагом приблизился ко второй парте в первом ряду и мрачно навис над сидящим там блондином в наглухо застёгнутой олимпийке.

— Здорово, Гриша, как оно?

Гриша поднял на меня удивлённый взгляд. Ага, ага, знаю, я обычно тише воды ниже травы, и никаких у нас с Гришей пересечений не было ни разу. И тут вдруг. Ну что тебе сказать, пацан? Привыкай к неожиданностям, оно в жизни пригодится.

Я протягивал руку. И Грише пришлось её пожать.

— Здорово, — буркнул он. До чего же мерзкая рожа!

Я широко улыбнулся:

— А чего не встаёшь? Под себя наложил?

— Чё?!

Он попытался подняться, но зацепился за парту коленкой и только нелепо дёрнулся. Я улыбнулся ещё шире:

— Да не парься, я ж шучу, нормально всё. Ишь ты, здоровенный какой! — Левой рукой я хлопнул его по плечу. — Сколько подтягиваешься?

— Двенадцать, — ответил Гриша, совершенно сбитый с толку. Послать на х*й суицидника с нестабильной психикой он опасался — мало ли. Виноватым потом останется.

— Ого, красава, — кивнул я с уважением. — Я только раз. Чё нужно делать, чтобы стать таким крутым, как ты?

— Я? А, ну… Это…

Тут я краем глаза заметил движение и увидел, что в класс вошла Катя.

— Ладно, забей, потом поговорим, — оборвал я Гришу, который уже вот-вот готовился родить мудрую мысль.

За тем, как мы с Катей движемся навстречу друг другу, весь класс наблюдал, затаив дыхание. Катя явно чувствовала себя не в своей тарелке от этого внимания, хотя мне обрадовалась. Я буквально почувствовал, как у неё ускорился пульс, взгляд потеплел, щёки порозовели.

Нет, для страстного поцелуя на глазах у всего класса я ещё не достаточно оборзел. Пожалуй, отмотаем назад и начнём с начала.

— Привет, — сказал я. — Ты одна сидишь?

— Привет. Нет, я — с Леной… — Она обернулась и посмотрела на одну из парт среднего ряда.

— Точно? — расстроился я.

Замес заключался в том, что я понятия не имел, где сижу сам. В разные периоды жизни я сидел то один, то с кем-то, чаще всего — с Гошей. То учителям было плевать, и все рассаживались, как им было угодно, то вдруг начинали играть учениками в тетрис и постоянно всё перетасовывали по своему усмотрению.

— Я могу пересесть, — улыбнулась Катя.

— Слушай, отличная идея. Давай ты пересядешь — а я сейчас. Договорились?

Оставив удивлённую Катю, я подошёл к учительскому столу и уселся за него. К этому моменту в классе собрались уже почти все мои одноклассники, и они безмолвно смотрели, как я достаю из сумки блокнот, открываю лежащий на столе классный журнал и начинаю что-то переписывать оттуда.

— О, ты чё делаешь? — раздался голос сбоку.

Я медленно поднял взгляд и увидел Гошу, который только пришёл.

— Фамилии переписываю. И имена, — объяснил я.

— Зачем?!

— Чтобы убивать, Гоша. Чтобы убивать. Не задавай глупых вопросов. Иди садись, а то я тебе двойку нарисую.

— А почему на моём месте сидит Светлакова?

— Потому что нам с тобой нужно посидеть отдельно и проверить свои чувства. Ферштейн? Всё, вали, потом поговорим.

10

Насколько скучно учиться в университете, я помнил прекрасно. Но я умудрился напрочь забыть, КАК скучно учиться в школе! В универе можно было, на крайняк, поспать, или почитать чего-нибудь, разложив на коленях. Здесь же было такое чувство, как будто сидишь посреди поля боя в окопе. Над головой то и дело бомбы свищут, пули жужжат. И надо не только грамотно прятаться, но ещё и в тему отстреливаться, чтобы враг не увидел в тебе лоха, который не умеет воевать.

И всё это время не покидала одна простая мысль: господи, ну на хера мне это счастье, а?! Даже присутствие рядом Кати не сильно доставляло. Толку-то, когда такое творится!

Я заглянул к ней в тетрадку, игнорируя Екатерину Михайловну, которая, плюясь гадючьим ядом, блажила на очередного обсирающегося у доски недоумка. Катя писала ровным красивым почерком и, насколько я мог судить, писала правильно. В принципе, складывать-умножать дроби — большого ума не надо.

— Ковалёв! — визгнула на меня Михайловна.

— Я! — вскочил я на ноги, вытянувшись по стойке смирно.

Класс тихонько заржал. Коротенько так, чисто чтоб галочку поставить: ржали, мол. Дольше на занятиях у Михайловны ржать было опасно для жизни.

Секунду мне казалось, что Михайловна не выдержит и скажет что-то про головку от известного органа, но она ограничилась тем, что потребовала выйти к доске.

— Ишь ты, сидит! — прокаркала она, пока я шёл к доске, изгвазданной мелом. — У Светлаковой прям спит в тетради!

— А он у неё не только в тетради спит! — сдавленным голосом высказался какой-то отважный самурай, презревший самое смерть.

— У-у-у-ух ты ж, ка-а-ак! — с невольным восторгом протянул я и медленно повернулся на голос. Фигасе: чувство юмора в восьмом классе! Да ещё какое — с подтекстом!

— Игнатьев! — завопила Екатерина Михайловна. — Встать!

Коля Игнатьев — длинный, нескладный парнишка, который, тем не менее, ходил в «авторитетах», нехотя поднялся. Я смерил его взглядом. Здоровенный, зараза. На такого лучше с арматурой выходить. Один на один — без шансов, уроет. Я сегодня в ду́ше хорошо себя рассмотрел и пообщупал. Вы**ываться, прямо скажем, особо нечем.

Однако честь дамы нужно защитить. Вотпрямщас, в срочном порядке, пока Михайловна надувается, готовясь разразиться яростным визгом в сторону Игнатьева. Класс уже не ржал — все просто усохли разом, вцепившись мышцами анусов в стулья, даже не надеясь, что буря пролетит мимо, и малодушно рассчитывая хотя бы жизнь сохранить, а уж руки-ноги — хрен бы с ними. Кате было хуже всех. Она отчаянно покраснела. Н-да, ситуация…

Ничего умного мне в голову так и не пришло. Поэтому я захлопнул учебник и прицельно метнул его в Колю. Попал — лучше не придумаешь — корешком прямо в рожу эту дебильную. А пока он охреневал — не столько от удара, сколько от неожиданности, — я сказал:

— Не смей, твою мать, глумиться над чувствами, до которых тебе — как до принципа неопределённости Гейзенберга!

Сказал — и собой загордился. Пусть будущее у нас и дурацкое, но там, благодаря интернету, даже первоклашкам, по-моему, уже стрёмно не знать про Гейзенберга, Шредингера, квантовые взаимодействия, теорию струн и прочее. Это сейчас, в самом начале двухтысячных, быть тупым считается почётным. И Коля — эталон. Скоро (если уже не) «Бумер» выйдет и поднимет у таких вот дегенератов эрекцию, которая после «Бригады» стала было увядать. А до винрарного «Глухаря», где всю эту мразоту тупую отстреливают и сажают, ещё пилить и пилить нашей цивилизации…

— Ковалёв! — тут же переключилась на меня Михайловна. — Эт-т-то что за выходки?!

Она уже просто перекипала. Взяв указку, как уголовник — заточку, она в два шага приблизилась ко мне, опасно полыхая глазами сквозь стёкла очков. Я готов был обосраться, но язык сработал быстрее, чем мозг, или прямая кишка:

— А я щас в окно выпрыгну!

Михайловна замерла. Михайловна побледнела. Я совершенно случайно угодил ей в такое наиболезнейшее место, что аж самому плохо стало. Тут нужно немного предыстории, которая как раз всплыла у меня в памяти.

Помните, наверное, про Римского? Ну, того пацана, которого нашли повешенным в прошлом году? Так вот, там, как я уже говорил, история мутная была и всяких противоречивых свидетельств набралось немало. Среди прочих слухов и сплетен ходил и такой. Аккурат перед трагедией у Римского вышел с Михайловной конфликт — двойку она ему поставила и исправить не дала. Он просил, просил — она его послала. И вот он ей и говорит: «Я тогда пойду — повешусь!». А она, в присущей ей доброжелательной манере, сказала: «Иди!». Он и пошёл… Михайловна и вправду долго после того случая ходила, как коромыслом отхераченная…

Скорее всего, сарафанное радио уже донесло до Екатерины Михайловны о моём вчерашнем фэйле, но она до этого мгновения как-то не соотнесла меня с окном. А тут я, значит, соотнёс. И к Римскому ниточку прокинул. Вот ведь гадёныш какой…

— Садись, — тихо сказала она мне.

— А может, я — примерчик, того?.. — предложил я, пытаясь хоть немного отыграть назад сотворённое говно.

— На место садись, — чуть повысила голос Михайловна. — Игнатьев — к доске.