1Возникновение и развитие научного факта

Подобное описание метода заключает в себе грубые ошибки, которые, между прочим, совершают многие теоретики. Во-первых, уже сам выбор и ограничение предмета исследований содержит в себе некоторые предпосылки. Например, в питательном бульоне. Где выращивается бактериальная культура, наряду с несомненными 102 колониями наверняка есть и еще какие-то сомнительные зерна и точки, которые можно было бы принять за колонии бактерий или за случайные образования — в зависимости от принимаемых допущений.

Во-вторых, вообще неразумно говорить о всех свойствах какой-либо структуры. Число свойств может быть как угодно велико, а число возможных детерминаций этих свойств зависит от мыслительных навыков, которыми обладают специалисты в той или иной области научного знания, а это и значит, что здесь наличествуют определенные предпосылки. Механический перебор комбинаций либо произволен, либо зависел от стиля мышления исследователя.

В-третъих, путем таких сопоставлений таблиц и механического комбинирования невозможно совершить открытие точно так же, как нельзя написать стихотворение, механически сочетая различные наборы букв. Поэтому оставим в стороне «беспредпосылочные наблюдения»[152], которые абсурдны с психологической и лишь забавны с логической точек зрения. Позитивного исследования, учитывающего определенную шкалу переходных форм, заслуживают два типа наблюдений: (1) первичные, еще неясные наблюдения и (2) развитое непосредственное видение формы (Gestaltsehen).

Чтобы непосредственно видеть форму, исследователь должен иметь опыт мыслительной работы в соответствующей области. Способность непосредственно воспринимать смысл, форму, целостность приобретается только большой экспериментальной практикой, которой предшествует основательная подготовка. Однако, приобретая эту способность, мы в то же время утрачиваем другую: видеть нечто такое, что не согласуется с воспринимаемой формой. Именно эта готовность к ограниченному восприятию является основной составляющей частью стиля мышления. Таким образом, видение формы — это определяющая функция стиля мышления. Мы еще остановимся на этом подробнее, сейчас же заметим, что понятие опыта, связанного с экспериментом, раскрывая некую присущую ему иррациональность, приобретает существенное значение для теории познания.

Противоположностью непосредственному видению формы является первичное, неясное и непосредственное видение: оно хаотично, запутанно, в его формировании участвуют отдельные моменты различных стилей мышления, разнонаправленные импульсы расшатывают это восприятие, превращают его в поединок возможных мыслительных стратегий. В нем нет ничего постоянного, признаваемого за факт. В поле такого видения объект может быть как одним, так и другим. Нет твердого основания, четких границ, устойчивости, «твердой почвы фактов». Поэтому каждое эмпирическое открытия может считаться дополнением, дальнейшей разработкой, развитием или трансформацией стиля мышления.

Чем объяснить, что бактериологи в течение длительного времени не замечали явления вариабельности микроорганизмов? Ведь была эпоха, когда, несмотря на многообразие мнений и мало связанных между собой наблюдений, все же доминировала вера в изменчивость бактерий. Так, Бильрот (Billroth) был убежден, что существует только одна универсальная Coccobakteria septica, которая, изменяясь, способна принимать различные формы. Затем наступил классический период Пастера и Коха. Под влиянием убедительных практических успехов и личностей этих ученых образовался догматический стиль в бактериологическом мышлении. Признавались только вполне ортодоксальные методы, с помощью которых получали лишь ограниченные, унифицированные результаты. Например, бактериальные культуры прививались только через 24 часа. Слишком свежие (2 или 3 часа) или слишком старые (около б месяцев) культуры не рассматривались как предмет исследования. Поэтому от внимания исследователей ускользали все вторичные изменения культур, которые и составляют исходный пункт науки об изменчивости микроорганизмов в соответствии с новым стилем мышления. Те явления, которые не соответствовали принятой схеме описания, объявлялись «инволюционными формами», патологиями, либо «искусственными модификациями», появляющимися под влиянием внешних условий. Так создавалась гармония иллюзий: виды микроорганизмов оставались неизменными, поскольку их исследования Проводились ограниченными, устоявшимися методами. С одной стороны, работающий таким образом стиль мышления создавал возможность видеть форму и многие практически важные факты, с другой стороны, делал невозможным иное видение формы и установление других фактов. Сейчас наблюдается обратное.

Идея изменчивости никогда полностью не оставлялась исследователями, однако соответствующие наблюдения трактовались последователями классической школы как технические ошибки, просто замалчивались или отвергались. Первое детальное наблюдение изменчивости бактерий, которое было воспринято с достаточной серьезностью, сделано Нейссером и Массини (Neisser, Massini) в 1906 г. Наблюдалась бактериальная культура Coli mutabile. Его нельзя было совсем замолчать, поскольку оно было произведено почти в полном соответствии со стилем мышления и расходилось с ним только в одном пункте, но это расхождение имело революционизирующее воздействие: авторы исследования применяли классический метод подсчитывания посева, но с одной модификацией — посевы контролировались не только через 24 часа, но и через несколько дней. Если бы были одновременно применены несколько модификаций, признание результатов, скорее всего, наступило бы гораздо позднее. Ученые заметили, что спустя несколько дней в центре колоний вырастал бутон, содержащий модифицированные бактерии. Посев этого бутона, а также другие, менее значимые признаки роста бактериальных колоний вскоре стали излюбленным объектом исследований. Знаменательно, что йовая теория изменчивости родилась не в стране классической бактериологии; для этой цели лучше подошла бедная традициями Америка, тогда как на родине Коха она подвергалась наиболее резкой критике.

Примечательно и то, что эта теория не была простым возвратом к идеям эпохи изменчивых видов: само понятие вида понималось теперь иначе, нежели в прошлом. Поэтому в данном случае нельзя говорить о простом увеличении объемов знания либо о непосредственной связи с бактериологией до Коха: изменился стиль мышления. Характерно также, что в то время, как менялся стиль мышления (или стиль опытного познания), наблюдение Нейссера-Массини, которое послужило первым толчком к проведению подобных экспериментов, еще не включалось в сферу новой науки. С сегодняшней точки зрения, оно должно рассматриваться не как «классическая вариабельность» (теперь ее уже можно назвать классической), а как результат действия бактериофагов.

И на этом примере можно проследить три этапа: (1) неясная визуальная перцепция и неадекватное первое наблюдение; (2) иррациональный, но приводящий к образованию нового понятия и перемене стиля мышления; (3) развитая, воспроизводимая, соответствующая стилю мышления перцепция формы.

Это и есть описание того, как происходит открытие. Многие исследователи найдут в нем аналогию с собственным методом. Первое наблюдение (хаос стилей) подобно смешению (хаосу) чувств: здесь и удивление, и поиск совпадений, и стремление все проверить в повторных опытах, и надежда, и разочарование. Чувства, воля и разум работают как одно целое. Исследователь идет на ощупь: все шатается, нигде нет прочной опоры. Все, что происходит, он воспринимает как нечто искусственное, подчиняющееся его воле, но каждая новая формулировка расплывается при следующей попытке. Он ищет опору, границы для собственной мысли, силу, под действием которой мысль стала бы пассивной. На помощь призывается память и то, чему его обучали: в момент научного творчества исследователь персонифицирует всех своих духовных и физических предков, всех друзей и врагов. Они в чем-то помогают, а в чем-то мешают ему. Исследователь должен разобраться в этом хаосе, в этой путанице: что происходит в зависимости от его воли, а что неподвластно ей и обладает спонтанным бытием. Это и есть та твердая почва, которую он, вернее мыслительный коллектив, к которому он относится, постоянно ищет. Ранее мы назвали это пассивными элементами знания. Поэтому общее направление интеллектуального труда всегда таково: максимум мыслительного ограничения при минимальном интеллектуальном произволе. Вот как возникает факт: вначале сигнал сопротивления в первоначально хаотичном мышлении, затем определенное мыслительное ограничение и, наконец, форма, которая воспринимается непосредственно. Факт — это всегда определенное событие в контексте истории мысли и всегда является результатом определенного стиля мышления[153].

Цель всех эмпирических наук — найти эту «твердую почву фактов». Для теории познания важны две вещи: во-первых, эта работа не имеет ни начала, ни конца, она всегда непрерывна. Знание живет в коллективе и непрерывно им перерабатывается. Изменяется состав фактов: то, что ранее относилось к пассивным элементам какой-либо науки, может перейти в состав активных элементов. Например, соотношение атомных весов кислорода и водорода (16:1,008) считается пассивным элементом (при определенных условиях). Однако, если бы удалось разделить кислород на два элемента, то это соотношение можно было бы истолковать как результат неадекватности предыдущего метода и заменить его другим соотношением.

Во-вторых, как уже было сказано, невозможно представить пассивные элементы знания как таковые. Пассивные и активные элементы нельзя отделить друг от друга полностью — ни логически, ни исторически. Действительно, ведь даже в сказке имеются определенные пассивныё элементы. В этом смысле миф от науки отличается только стилем мышления: наука стремится включить в свою систему максимум пассивных элементов, безотносительно к их интеллектуальной прозрачности; миф же содержит лишь небольшое число таких пассивных элементов, зато они образуют художественную целостность.

Необходимость приобретения опыта вносит в знание иррациональный элемент, не имеющий логического обоснования. Введение, если угодно посвящение новичка, совершаемое другими людьми, только открывает ему путь в науку, опыт же, приобретаемый всегда только лично, дает возможность активного самостоятельного познания. Не имеющий опыта только учится, но не познает.

Любой ученый-экспериментатор знает, как мало доказывает и слабо убеждает единичный эксперимент. Чтобы иметь доказательство, требуется целая система экспериментов и контрольных испытаний, выстроенных вокруг некоторой гипотезы и выполняемых опытным специалистом. Именно эта способность делать допущения и умение работать руками и головой как в самом эксперименте, так и в его интерпретации, как ясно понимаемый, так и смутный, «инстинктивный» способ познания, присущий данному исследователю, образуют то, что я называю «опытностью» (Erfahrenheit). Итоговый отчет о проделанной исследовательской работе в некоторой области содержит в себе только небольшую часть соответствующего опыта исследователя, и даже не самую важную, т. е. не ту, которая позволила бы иметь детерминированное стилем мышления видение формы.

Отчеты Вассермана о его реакции содержат только описание связи между сифилисом и одной из характеристик крови, но не это в нем самое важное. Важнее то, что сам Вассерман и его ученики приобрели опыт применения этой реакции и раскрыли возможности серологии. Опыт, благодаря которому реакция Вассермана стала воспроизводимой и возникли другие серологические методы. Опыт, который со временем стал общим достоянием и практически обязательным для всех последователей (его-то и не хватало первым критикам реакции Вассермана). О том, как формировался этот опыт Вассерманом и его сотрудниками, было сказано выше. Надо к этому добавить, что и сегодня каждый, кто самостоятельно пытается выполнить реакцию Вассермана, должен приобрести такой опыт в весьма широком объеме, прежде чем получит заслуживающие доверия результаты. Опытным путем он приобщится к стилю мышления, и только это дает возможность увидеть в связи «сифилис-кровь» определенную форму.

Можно упомянуть здесь несколько случаев, в которых особенно необходимо иметь такой опыт, включающий в себя иррациональное, «серологическое» восприятие.

1. Наверное, наибольшего опыта требует подготовка и титрование вытяжек из органов. Опыт теоретический здесь может оказаться недостаточным, необходимы навыки изготовления гомогенных растворов вытяжек. Неумелый исследователь получит нерегулярные результаты, если будет слишком быстро или, наоборот, слишком медленно растворять вытяжки. К этому реакция Вассермана чрезвычайно чувствительна. Растворение тканевых вытяжек, проделанное двумя разными исполнителями, может привести к различным (как бывало не раз) результатам. Психологические и физические различия между исполнителями этого серологического теста приводят к различиям в степени дисперсности коллоидного раствора из спиртовых вытяжек, который всегда должен быть приготовлен заново для каждой реакции.

2. Объединение всех пяти необходимых для реакции компонентов таким образом, чтобы обеспечить высокие и не вызывающие сомнений результаты, требует опытности и слаженности исполнительской команды, сравнимой с сыгранностью оркестра (почти всегда такая реакция выполняется коллективными усилиями). Смена персонала часто нарушает проведение анализа даже в тех случаях, когда вновь поступивший в команду сотрудник достаточно хорошо работал в другом коллективе. Этим объясняются те казусы, которые обнаруживались на Вассермановских конгрессах, проводимых под эгидой Лиги Наций, даже в докладах очень хороших исследователей (об этом мы уже упоминали выше).

3. Кроме того, конечно, необходимы навыки элементарных манипуляций, таких как измерение, микродозирование, сохранение сывороток, промывание посуды и т. п.

Теперь уже можно сделать некоторые гносеологические выводы о связи реакции Вассермана и сифилиса. Открытие (или изобретение) реакции Вассермана было уникальным историческим процессом, который не может быть обоснован ни логически, ни экспериментально. Реакция была разработана, несмотря на множество ошибок и благодаря социально-психологической мотивации, опираюсь на коллективный опыт. С этой точки зрения, связь между реакцией Вассермана и сифилисом — несомненный факт — становится уникальным событием в истории мышления. Этот факт не может быть установлен каким бы то ни было отдельным экспериментом, для этого нужна широкая экспериментальная база, но еще важнее то, что здесь действует определенный стиль мышления, который строится на фундаменте предшествующего знания, на множестве удачных и неудачных экспериментов, длительной выучки и воспитания, и, наконец что наиболее важно в гносеологическом отношении, этот факт требует многочисленных адаптаций и трансформаций понятий. Без всего этого не были бы выработаны ни понятие сифилиса, ни понятие серологической реакции, исследователи не могли бы подготовиться к выполнению реакции Вассермана. Даже неудачные попытки и ошибки дают материал для конструирования научного факта. Реакция Вассермана, с этой точки зрения, может рассматриваться как решение следующей проблемы: «Как можно определить понятие сифилиса и как сделать анализ крови, чтобы после накопления определенного опыта почти любой исследователь мог практически продемонстрировать связь между первым и вторым?» Очевидно, что уже в такой постановке проблемы обнаруживается коллективный характер познания. Ведь для того чтобы обрести необходимый опыт, надо сопоставить свою работу с тем, как работают другие исследователи; необходимо также поддерживать связь с традиционными, еще несовершенными понятиями сифилиса и анализа крови.

Фактическая связь между сифилисом и реакцией Вассермана — это такое решение проблемы, которое при определенных условиях обеспечивает при минимуме произвола мышления максимум мыслительного принуждения. Таким образом, зтот факт является зависимым от стиля сигналом сопротивления мысли. Поскольку мыслительный коллектив является носителем стиля мышления, можно коротко определить его как сигнал сопротивления коллективного мышления (denkkollectives Widerstandsaviso).

3. ДАЛЬНЕЙШИЕ ЗАМЕЧАНИЯ О МЫСЛИТЕЛЬНОМ КОЛЛЕКТИВЕ

Общее определение стиля мышления и мыслительного коллектива. Общая структура и свойства мыслительных коллективов. Социальные силы, действующие в мыслительном коллективе и связывающие коллектив. Обмен идеями внутри коллектива и между коллективами.

В предыдущем разделе мы стремились показать, каким образом даже про стейшее наблюдение зависит от стиля мышления, т. е. связано с мыслительным сообществом. Поэтому мы назвали мышление коллективной деятельностью, которая не может быть локализована в границах индивида.

Коллективный труд может иметь Двоякую форму: он может быть аддитивен (например, поднятие тяжестей) либо быть собственно коллективным, когда индивидуальные усилия не. могут быть просто суммированы; в последнем слу-, чае речь идет об особой системе взаимодействий, которую можно уподобить футбольному матчу, беседе или игре оркестра. Обе формы имеют место в мышлении, особенно в процессах познания. Можно ли рассматривать игру оркестра как работу отдельных инструментов, без учета смысла и правил их совместного звучания? Такие же правила диктует стиль мышления. На пути к положительной, плодотворной эпистемологии мы необходимо встречаемся с понятием стиля мышления, формы которого сравниваются между собой и рассматриваются в исторической обусловленности их развития.

Как и любой стиль, стиль мышления складывается из определенного настроя и его реализации в способе деятельности. Настрой имеет две взаимосвязанные стороны: готовность к избирательному восприятию и к соответственно направленному действию. Он создает адекватные формы: религиозные, научные, формы искусства, традиции, способы ведения военных действий и пр., каждая из которых по-своему зависит от преобладания некоторых мотивов и коллективно используемых средств. Поэтому ложно определить стиль мышления как направленное наблюдение вместе с соответствующей ментальной и предметной ассимиляцией воспринимаемого. Для него характерны общие проблемы, которыми занимается коллектив, общие суждения, принимаемые за очевидные, общий метод, используемый как познавательное средство. Стилю мышления могут соответствовать технический и литературный стили, свойственные данной системе научного знания.

Поскольку он является достоянием сообщества, стиль мышления получает социальную поддержку (об этом еще пойдет речь ниже). Такая поддержка свойственна всем социальным структурам. Стиль мышления развивается целыми поколениями. Он становится чем-то обязательным для индивида, он определяет собой то, «о чем нельзя мыслить иначе». Поэтому целые эпохи живут в условиях определенных мыслительных ограничений. Еретики, которые не разделяют этой коллективной предрасположенности, рассматриваются этим коллективом как преступники, которых следует наказать. И так продолжается до тех пор, пока не изменится настрой, не возникнут новый стиль мышления и иные оценки.

Но всегда что-то остается от всякого стиля мышления. Во-первых, небольшие отдельные сообщества сохраняют старый стиль в неизменности. Еще и сегодня встречаются астрологи и маги, чудаки, которые либо сливаются с низшими, непросвещенными, социальными классами, либо становятся шарлатанами, ибо они не разделяют общцй мыслительный настрой, господствующий в обществе. Во-вторых, в каждом стиле мышления всегда находятся следы многих исторически преходящих элементов, относящихся к иным стилям. Наверное, немного можно назвать новых понятий, которые не имели бы какой-либо связи с предшествующими стилями мышления. Чаще меняется только их окраска — подобно тому, как научное понятие силы выводится из обыденного понятия силы или новое понятие сифилиса из мистического.

Так возникает историческая связь стилей мышления. В развитии идей путь от примитивных протоидей часто ведет к современным научным понятиям. Поскольку исторические ходы мысли часто переплетаются и всегда связаны со всем объемом знаний, которым располагает мыслительный коллектив, каждое конкретное их выражение обретает черты уникального исторического события. Например, можно проследить развитие понятия какого-либо инфекционного заболевания от примитивной веры в демона, далее через стадию представлений о миазмах болезни — к науке о болезнетворных возбудителях. Эта наука, как я сказал ранее, близка к исчерпанию своих потенций. Но пока она еще сильна, только одно единственное решение каждой конкретной проблемы может соответствовать стилю мышления[154]. Такое решение, соответствующее стилю мышления, единственное возможное решение, называется истиной. Это не «относительная» или даже не «субъективная» истина в обычном значении этого слова. Она всегда или почти всегда полностью детерминирована каким-то стилем мышления. Нельзя сказать, что одна и та же мысль для А истинна, а для В — ложна. Если А и В относятся к одному и тому же мыслительному коллективу, то мысль для обоих либо истинна, либо ложна. Если же они относятся к разным мыслительным коллективам, то это не одна и та же мысль: для одного из них она либо неясна, либо иначе понимается. Но истина также и не конвенция: скорее, (1) в исторической перспективе — событие в истории мысли; (2) в современном контексте — мыслительное ограничение со стороны стиля.

Высказывания, не относящиеся к науке, также содержат в себе нечто вытекающее из подобного ограничения. Например, в мифе древних греков об Афродите, Гефесте и Аресе Афродита могла быть женой только Гефеста, а любовницей — Ареса. Нити фантазии снуют долго, но всегда — это знают все поэты — из них сплетаются необходимые связи, вытекающие из своего собственного содержания и формы. Например, в рыцарском романсе нельзя заменить слово «конь» словом «жеребец», хотя это синонимы, отличающиеся только стилем. Музыкальная фантазия также ищет обязательные связи, которые подобны приведенному выше примеру: «Если принять 0=16, то Н должно равняться 1,008». И живопись также знакома с принудительной силой стиля, в чем легко убедиться, если расположить фрагмент какойлибо картины поверх другой картины, выполненной в ином стиле: эти фрагменты будут противоречить друг другу, хотя по содержанию они могут быть хорошо подогнаны. В каждом продукте мыслительного творчества есть то, что соответствует обязательным или пассивным связям в научных утверждениях. Можно, так сказать, объективировать эти связи и считать, например, выражением «красоты» или «истины». Существуют и особые индивидуальные и коллективные обстоятельства, благоприятствующие такому объективированию.

В сфере мышления сигнал сопротивления, противостоящий свободному произволу мышления, — это то, что называется фактом. К этому сигналу сопротивления следует добавить прилагательное «коллективно-мыслительный», поскольку факт имеет троякое отношение к мыслительному коллективу: (1) каждый факт должен лежать в сфере интеллектуальных интересов коллектива, поскольку сопротивление возможно только там, где есть целенаправленное движение; поэтому факты эстетики или правоведения часто не признаются таковыми учеными-естественниками; (2) сопротивление обязательно наличествует в мыслительном коллективе и навязывается каждому его члену наряду с формами, доступными непосредственному — наблюдению. В процессах познания факт выступает как связь явлений, которая ни в коем случае не может быть нарушена в тех рамках, в которых мыслит данный коллектив[155]. Эта связь и выступает как истина, для которой находятся логические и содержательные обоснования. Только после того как происходит смена стиля мышления, сравнительно-эпистемологический анализ или даже просто сравнение открывают путь научному анализу подобных связей. В классической бактериологии, если рассматривать ее с современной точки зрения, господствовал принцип неизменяемости видовых характеристик. На вопрос: «Почему видовые характеристики понимаются так, а не иначе, или почему следует придерживаться этого принципа», — ученый, воспитанный в этой традиции, ответил бы просто: «Потому, что это истинно». И только после того как сменится стиль мышления, становится ясно, что подобный ответ предопределен господствующей научной методологией. Пассивность связи, фиксируемая в одном стиле мышления, переходит в активность в рамках другого (см. определения в главе I);[156] (3) факт обязательно находит свое выражение в стиле мышления данного мыслительного коллектива.

Понимаемый таким образом факт — сигнал сопротивления мыслительного коллектива — может быть выражен целым спектром выразительных средств: плачем ребенка, который ушибся, галлюцинацией больного и, наконец, системой научных понятий.

Ни один факт не является совершенно независимым от прочих: они выступают как более или менее связанная смесь различных сигналов, как система знания, подчиняющаяся собственным закономерностям. Поэтому всякий факт воздействует на множество других фактов, а сфера влияния каждого нового открытия, каждого изменения знания оказывается практически безграничной. Для развитого знания, образовавшего последовательную систему, характерно, что каждый новый факт естественно (хотя не всегда в равной степени) способен изменить содержание всех прочих фактов. В этом смысле каждое открытие действительно оказывается творением мира заново, которое совершает мыслительный коллектив.

Так формируется универсальная взаимосвязанная система фактов, равновесие которой поддерживается динамически. Это придает «миру фактов» инертную устойчивость и создает ощущение стабильной действительности, независимого существования мира. Чем менее взаимосвязанна система знания, тем более она подвержена магии, тем менее стабильна и допускает чудеса ее действительность; всегда это соответствует данному коллективному стилю мышления.

Мыслительный коллектив — это коллективный «носитель» стиля мышления. Понятие мыслительного коллектива, которое я использую для исследования социальной обусловленности мышления, не связано ни с какой определенной социальной группой, ни с каким социальным классом. Это, так сказать, функциональное понятие, подобное, скажем, понятию силового поля в физике. Мыслительный коллектив возникает уже тогда, когда двое или более собеседников обмениваются мыслями: это временный или случайный коллектив, множество которых постоянно возникает и распадается. В таких коллективах возникает особый настрой, который не мог бы возникнуть иначе ни у кого из его участников и который часто возникает вновь, когда на время расставшиеся лица опять встречаются.

Кроме этих случайных и временных мыслительных коллективов существуют стабильные или относительно стабильные коллективы: чаще всего они возникают там, где есть организованные социальные группы. Если большая социальная группа существует достаточно долго, стиль мышления приобретает устойчивость и формальную структуру. Импульс исполнения преобладает над импульсом творчества, мыслительный настрой коллектива обретает дисциплинарный, гомогенный, дискретный характер. Именно таково современное знание — особая коллективно-мыслительная структура (denkkollektivesgebilde).

Мыслительное сообщество (Denkgemeinschaft) не вполне совпадает с официальным сообществом. Так, религиозный мыслительный коллектив объединяет всех верующих, тогда как официальная религиозная община объединяет всех своих формально принятых членов независимо оттого, каков образ их мыслей. Можно принадлежать к какому-либо религиозному мыслительному коллективу, даже не будучи официально зачисленным в общину, и наоборот. Внутренняя структура и организация мыслительного коллектива также не совпадает с организацией официального сообщества. Духовные лидеры и образующиеся вокруг них группы — это далеко не всегда то же самое, что официальная иерархия и организация.

Чтобы ближе рассмотреть стиль мышления и общие социальные характеристики мыслительных коллективов в их взаимосвязи, необходимо остановиться на стабильных мыслительных коллективах. Стабильные (илц относительно стабильные) мыслительные коллективы, подобно другим организованным общностям (Gemeinden), характеризуются определенной замкнутостью как с формальной, так и с содержательной стороны. Мыслительная общность замкнута формально (хотя не в абсолютном смысле) юридическими нормами или традиционными установлениями, иногда особым языком или специфическим жаргоном. Например, такими мыслительными коллективами были старинные гильдии. Но более важна содержательная замкнутость мыслительного коллектива, ограничивающая особую сферу мышления. Каждая профессия, каждая область искусства имеет свой период ученичества, в котором мыслительная структура навязывается новичкам авторитарно, и это не может быть заменено «общерациональным» ходом мысли. Даже самая развитая научная система, обладающая оптимальной организованностью своих принципов, будет совершенно непонятной новичку, тогдй как для специалиста она и убедительна, и выступает как единственно верный эталон мышления. Подобную ситуацию мы уже описали, когда речь шла о мыслительных границах серологии, в которыые новичков вводят путем серии традиционного, а не «рационального» посвящения.

Любое дидактическое введение поэтому действительно является «введением» в буквальном смысле, своего рода ненасильственным принуждением. В педагогических целях иногда учитель проводит своего ученика по историческому пути, которым шло познание в данной области, поскольку более старые понятия обладают преимуществом более лёгкой усвояемости из-за своей меньшей мыслительной специфичности. Кроме того, эти понятия известны большинству членов мыслительного сообщества. Поэтому новообращенным введение в какой-либо стиль мышления кажется чем-то аналогичным (с эпистемологической точки зрения) обряду посвящения, известному из этнологии и истории культуры. Это не просто формальная процедура: Святый Дух нисходит на новообращенного, и то, что было ранее незримым, предстает перед ним воочию. Так ассимилируется стиль мышления.

Органическая замкнутость каждого мыслительного сообщества сопровождается соответствующим стилю ограничением круга допустимых проблем. Многие проблемы отбрасываются как не заслуживающие внимания, незначительные или бессмысленные. Даже современное естествознание различает «реальные проблемы» и бесполезные «псевдстроблемы». Отсюда особая шкала оценок и специфический дефицит терпимости как общие характеристики всех замкнутых сообществ.

Каждому стилю мышления соответствует круг его следствий или практических применений. Всякая мысль может быть использована. Подтвержденные или отброшенные гипотезы стимулируют мыслительную активность. Поэтому верификация так же связана со стилем мышления, как выдвижение гипотез. Навязываемый ход мысли, мыслительные навыки или, по крайней мере, настороженность по отношению к иному образу мысли, отличному от данного — все это способствует установлению гармонии между стилем мышления и его практическим применением. Например, гильдии — это сообщества, очевидным образом ориентированные на определенные практические цели. Обратим внимание на то, как в рамках различных профессий по-разному расцениваются практические проблемы. Так, трещина на стене выглядит по-разному для художника, расписывающего эту стену, и для строителя. Художник увидит дефект поверхности, к которому имеет свое специфическое отношение; строитель же задумается о структуре кладки и захочет ее изменить. В каждом из этих мыслительных действий просматривается определенный стиль[157].

Как уже было сказано, все мыслительные коллективы, независимо от формы своей организации и конкретного содержания, обеспечивающих их устойчивость (будь то церковная община или профсоюз), обладают общими структурными свойствами. Так, общим является то, что вокруг каждого мыслительного образования (Denkgebilde), будь то догмат веры, научная идея или художественный замысел, образуется узкий эзотерический круг и более широкий экзотерический круг участников мыслительного коллектива. Мыслительный коллектив складывается из большого числа таких кругов, которые могут пересекаться. Индивид может принадлежать нескольким экзотерическим кругам, а также небольшому числу эзотерических кругов, возможно к единственному кругу. Существует иерархия степеней посвящения в эту эзотерику, множество нитей связывает и эти различные степени, и различные круги. Экзотерический круг включается в данную мыслительную структуру только при посредничестве эзотерического круга. Связь большинства членов мыслительного коллектива со структурой мысли (Denkgebilde), соответствующей стилю мышления (Gebilde des Denkstiles), основана, таким образом, на доверии к посвященным. Но и эти посвященные не вполне независимы: сознательно или бессознательно они испытывают зависимость от «общественного мнения», т. е. от суждений экзотерического круга. Так, в общих чертах, образуется внутренняя замкнутость стиля мышления и присущая ему тенденция к соответствующему воспитанию новообращаемых.

Эзотерические круги находятся в постоянном контакте с соответствующими им экзотерическими кругами. В социологии это называют отношением элиты и массы. Если позиция массьгболее сильна, такой контакт приобретает демократический характер. Элита, уступая в определенной мере общественному мнению, стремится сохранить доверие массы. Примерно в таком положении находится сегодня мыслительный коллектив современного естествознания. Если же позиция элиты сильнее, то она дистанцируется от «толпы» и изолируется от нее: таинственность и догматика становятся нормой жизни мыслительного коллектива. Таковы сегодня религиозные мыслительные коллективы. Демократическая форма приводит к развитию идей и прогрессу, противоположная ей форма (при определенных условиях) — к консерватизму и застою.

В рамках межколлективного обмена идеями возникают и особые отношения между отдельными индивидами. Если между двумя индивидами имеет место очевидная интеллектуальная субординация, как, например, между учителем и учеником, то в этом отношении нет ничего собственно личностного — это отношение аналогично отношению между элитой и массой. С одной стороны, преобладает доверие, с другой стороны, наличествует определенная зависимость от «общественного мнения», от «здравого смысла». Если же это два равноправных участника одного и того же мыслительного коллектива, то возникает устойчивая связь интеллектуальной солидарности, совместного служения общей сверхиндивидуальной идее. Это создает определенную духовную взаимозависимость и общий настрой: ни одна из поставленных проблем не должна оставаться неразрешенной, каждый вопрос обсуждается и занимает свое место в сфере, очерченной стилем мышления. Это настроение взаимной симпатии ощущается немедленно, стоит лишь участникам беседы обменяться парой фраз. Тогда только и возникает возможность коммуникации, в противном случае взаимопонимание почти невозможно. Поэтому обмен мыслями внутри коллектива предполагает наличие этого чувства взаимной зависимости. Общая структура мыслительного коллектива имеет своим следствием то, что внутриколлективный обмен мыслями ipso sociologico facto[158] — независимо от логического обоснования и содержательной стороны этих мыслей — приводит к укреплению мыслительной структуры (Denkgebilde). Доверие к посвященным и зависимость последних от общественного мнения, солидарность между равноправными участниками, служащими одной и той же идее, — все это социальные факторы, способствующие возникновению общего специфического настроя и придающие мыслительным структурам все большую прочность и адекватность стилю мышления. Чем больше временная и пространственная дистанцированность от эзотерического круга, чем дольше продолжается обмен мыслями внутри одного и того же мыслительного коллектива, тем определеннее эти мыслительные структуры. Если человек с раннего детства воспитывается в определенной интеллектуальной традиции, а сама эта традиция складывается усилиями многих поколений, она обретает твердокаменную прочность.

На определенной стадии мыслительные навыки и нормы приобретают статус очевидности, воспринимаются как единственно возможные, как нечто такое, над чем не следует задумываться. Они даже могут восприниматься как нечто сверхъестественное, выступать как догмы, аксиомы, а не просто полезные соглашения. В этой связи было бы интересно сопоставить историю науки с историей спорта (от политеистического античного общества до физкультуры, имеющей гигиеническую направленность в наше время).

Сложностью современных социальных систем объясняется то, что мысли тельные коллективы во многих случаях пересекаются и вступают в различные взаимоотношения во времени и в пространстве. Мы видим различные профессиональные и полупрофессиональные мыслительные сообщества в различных сферах: бизнесе, военном деле, спорте, искусстве, политике, моде или в какойлибо области науки, религии и т. д. Чем более специфично, чем более специализировано какое-то мыслительное сообщество, тем прочнее особые мыслительные связи между его членами. Эта связь не знает границ ни между нациями и государствами, ни между классами или возрастными группами. Это можно сравнить с социальной ролью спорта или спиритуализма. Особые термины: матч, фол, walkover[159] в спорте, демарш, expose[160] в политике, сальдо, конто, «быки» и «медведи» на бирже, бутафория, экспрессия в искусстве — используются внутри мыслительных коллективов, независимо от границ национальных языков. Печатное слово, кино, радио — все это служит взаимному интеллектуальному воздействию внутри мыслительного коллектива. Они также способствуют поддержанию связи между эзотерическими и экзотерическими кругами, как бы ни были они отделены друг от друга и сколь бы ни были редкими и опосредованными их контакты.

Показательным примером, на котором хорошо видна общая структура мыслительного коллектива, является мода, если рассматривать только ментальное единство поклонников какой-либо моды, отвлекаясь от общих экономических, социальных и межличностных, профессиональных и коммерческих факторов этой сферы. Речь идет только о мышлении, определяющем моду как таковую, независимо от ее конкретного содержания.

Особый настрой мыслительного коллектива моды заключается в расположенности его участников непосредственно воспринимать то, что признано модным, в признании неоспоримой ценности моды, в чувстве солидарности с другими участниками этого же коллектива и безграничном доверии эзотерическому кругу. Наиболее верные сторонники моды принадлежат экзотерическому кругу, но они не вступают в непосредственное общение с теми, кто диктует моду, из кого формируется эзотерический круг. Особые продукты деятельности последнего проникают в экзотерические круги по официальным, если можно так выразиться, каналам коммуникации внутри данного коллектива, они лишены какой-либо персональной идентификации, а сила принуждения, с какой они воздействуют на рядовых участников коллектива, постоянно возрастает. В них нет указания на какие-либо частные мотивы. Просто говорят: «Се qu’il vous faut pour cet hiver» [ «Это то, что вам нужно носить этой зимой»], или «А Paris la femme porte…» [ «В Париже женщины носят…»], или «Lance au printemps par quelques jeunes femmes de la societe partisienne…» [ «Известные законодательницы парижской моды рекомендуют публике…»]. Это наиболее сильное из возможных принуждений, ибо оно воспринимается как самоочевидная необходимость, а не как принуждение. Горе той верующей, которая не захочет или не сможет подчиниться этому диктату: она ощущает себя оставленной всеми, на ней как бы лежит клеймо, которое, как ей хорошо известно, уличает ее в измене перед всеми ее подругами. Члены эзотерического круга испытывают гораздо меньшее давление: они даже могут позволить себе коекакие новшества, которые обретают принудительную силу только впоследствии, благодаря внутриколлективной коммуникации. Однако и они вынуждены следовать определенной «обязательности»: нельзя, чтобы у костюма в стиле ампир были рукава в стиле барокко, etc.

Сравнивая стили мышления, мы тотчас замечаем, что различия между ними могут быть меньшими и большими. Например, различие между стилями мышления физиков и биологов не так уж велики, если только последние не стоят на позиции витализма. Гораздо больше различий между стилями мышления физиков и филологов, еще большая разница между стилем мышления современного европейского врача и специалиста по китайской медицине или мистика Каббалы. Можно говорить о нюансах стиля, о вариативности стилей, о различных стилях. Но построение исчерпывающей теории стилей мышления не может быть задачей этой книги. Здесь хотелось бы только указать на некоторые особенности межколлективной коммуникации стилей.

Чем больше различие между двумя стилями мышления, тем более заторможена коммуникация идей между ними. Если же коммуникация реально существует, то возникают общие черты у сообщающихся между собой коллективов, даже если каждый из них уникален. Принципы чужого коллектива, если их вообще замечают, рассматриваются как нечто произвольное, а попытки их легитимации отвергаются по обвинению в petitio principii. В чужом стиле мышления усматривают мистику, то, что отвергается этим стилем, признается наиважнейшим, принятые в нем объяснения объявляются неубедительными или ошибочными, проблемы мало существенными, чуть ли не пустой забавой. Отдельные факты и понятия, фигурирующие в рамках чужого стиля мышления, считаются выдумками, которые не следует принимать в расчет (например, «факты спиритизма» именно так расцениваются учеными-естествоиспытателями); впрочем, здесь многое зависит оттого, насколько далеки стили мышления друг от друга; если же мыслительные коллективы не слишком разнятся, то понятия и факты одного стиля мышления претерпевают переистолкование в рамках другого, они как бы переводятся на иной язык и только так могут быть восприняты соответствующим мыслительным коллективом (например, факты спиритизма — теологами). Так современная наука восприняла многие факты алхимии. Так здравый смысл, воплощающий в себе мыслительный коллектив обыденной жизни, становится универсальным гарантом взаимопонимания специализированных мыслительных коллективов.

Слова языка — это универсальный посредник в процессах межколлективной коммуникации. Поскольку все слова обладают более или менее заметной окраской в зависимости от стиля мышления, и эта окраска меняется, когда слова переходят из одного стиля в другой, постольку слово переходит от одного мыслительного коллектива к другому, изменяя определенным образом свое значение. Примером может служить трансформация значений таких слов, как «энергия», «сила» или «эксперимент», когда их употребляют физики или, скажем, филологи, или спортсмены, «объяснение» в смысле, привычном для философа или химика, «луч» — для художника или физика, «закон» — для юриста или ученого-естественника и т. д.

Одним словом, каждая интерколлективная коммуникация идей влечет за собой сдвиг или изменение ценностных характеристик этих идей. Общий настрой внутри коллектива усиливает эти характеристики, а изменение настроя в то время, когда идеи путешествуют между мыслительными коллективами, может изменить их ценность в очень широком диапазоне: от незначительных нюансов до полного изменения смысла и даже его исчезновения (например, так изменялась смысловая нагруженность философского понятия «абсолют» в мыслительном коллективе современного естествознания).

В первой главе мы уже описали приключения понятия сифилиса при его переходах от одного мыслительного сообщества к другому, сопровождающихся метаморфозами этого понятия и гармонизацией стиля мышления нового мыслительного коллектива в целом, который обретает сплоченность, ассимилируя свои понятия. Изменения стиля мышления, иначе говоря, изменение способности направленного наблюдения, создает новые эвристические возможности и новые факты. В этом наиболее важное эпистемологическое значение межколлективной коммуникации идей.

Об индивиде, который может относиться к нескольким мыслительным сообществам и выступает как проводник интерколлективной коммуникации идей, надо сказать еще следующее: однородность мышления как социального явления есть фактор, намного более мощный, чем логическая структура индивидуального мышления. Если в сознании индивида соседствуют такие элементы, которые противоречат друг другу, это, как правило, не вызывает психологического сопротивления, и эти элементы как-то существуют независимо: что-то относится к вере, что-то к компетенции науки, и эти сферы практически не влияют друг на друга, хотя логически их совместить нельзя. Гораздо чаще бывает, что один и тот же человек является участником нескольких, сильно отличающихся друг от друга «мыслительных коллективов, чем коллективов, родственных друг другу. Например, некоторые физики присоединяются к религиозному стилю мышления или к спиритизму, но редко встретишь физиков, интересующихся биологией, с тех пор как она стала самостоятельной наукой. Многие «Врачи занимаются историческими или эстетическими штудиями, но лишь немногие из них всерьез интересуются естественными науками. Если стили мышления сильно различаются, то они могут уживаться в одном и том же индивиде, но если это родственные стили, то такое сосуществование становится весьма затрудненным. Конфликт между близкими стилями мышления делаетневозможным их совмещение и обрекает индивида на бесплодность мышления или создает особый стиль «пограничной полосы». Однако конфликт стилей внутри индивидуального мышления не следует смешивать с ограниченностью круга проблем, которыми это мышление занимается: напротив, одна и та же проблема может исследоваться в рамках совершенно различных стилей мышления, и это бывает чаще, чем применение к ее решению близких стилей. Чаще бывает, что врач исследует болезнь и с точки зрения клинико-терапевтической (бактериологической), и с точки зрения культурно-исторической, нежели с точки зрения клинико-терапевтической (бактериологической) и чисто химической.

Поскольку я выбираю из огромного множества данных лишь несколько феноменов мыслительной коммуникации, я отдаю себе отчет в неизбежной фрагментарности такого изображения. Однако, может быть, и этих фрагментов достаточно, чтобы даже теоретики естественной науки согласились с тем, что даже простейшие научные сообщения нельзя уподобить перемещению твердых тел в эвклидовом пространстве: оно никогда не происходит без трансформаций, зато всегда связано с преобразованием стиля мышления. Если перемещение происходит внутри коллектива это усиливает изменение, если между коллективами — приводит к принципиальным изменениям. Кто этого не понимает, тот никогда не придет к позитивной эпистемологии[161].

4. НЕКОТОРЫЕ ОСОБЕННОСТИ МЫСЛИТЕЛЬНОГО КОЛЛЕКТИВА СОВРЕМЕННОЙ НАУКИ

Журнальная, наука учебника и популярная наука, ее социальное и гносеологическое значение. Демократический характер современного научного мыслительного коллектива.

В предыдущем разделе мы описали общую структуру мыслительных коллективов: их эзотерические и экзотерические круги, общие принципы межколлективной и внутриколлективной коммуникации идей. Теперь рассмотрим специальную структуру научного мыслительного коллектива, в частности то, как эзотерическое и экзотерическое проявляются в науке. Здесь мы не будем подробно останавливаться на характерных особенностях каких-то специфических мыслительных коллективов (физиков, социологов и др.), поскольку структура современной науки имеет много черт, общих для всех подобных коллективов.

Высококлассный исследователь, творчески разрабатывающий какие-либо фундаментальные проблемы, выступает как «эксперт», вокруг которого формируется эзотерический круг в данной области знания (например, специалист по радий-в науке о радиоактивности). В этот круг входят также «эксперты по общим вопросам», работающие над соответствующими проблемами, например, в физике. В экзотерический круг входят более или менее образованные «дилетанты». Таким образом, контраст между экспертным и популярным знанием является первым следствием из общей структуры мыслительного коллектива в науке. Благодаря богатству этой сферы даже внутри эзотерического круга экспертов можно выделить узких специалистов и специалистов широкого профиля. Поэтому можно говорить также о журнальной и учебниковой науках, вместе образующих экспертную науку. Поскольку посвящение в науку происходит по особым педагогическим правилам, к этому надо еще добавить как четвертую социоинтеллектуальную форму — науку школьных учебников, но в данном контексте ее значение для нас будет менее важно.

Рассмотрим эти круги, начиная с популярной науки. Поскольку популярная наука обеспечивает большую часть знаний каждого человека, а также поскольку даже самый рафинированный специалист обязан ей многими понятиями, множеством сравнений и общей структурой своих мнений, она выступает как универсальный фактор всякого познавательного процесса и поэтому должна рассматриваться как проблема теории познания. Если экономист говорит о хозяйственном организме, философ — о субстанции, а биолог — о «клеточном государстве» (Zellstaat), то они употребляют понятия, заимствованные из популярного знания и перенесенные в специальные научные сферы. Вокруг этих понятий выстраиваются специальные области науки. У нас еще будет возможность показать, что в недрах этих наук находятся элементы популярного знания, заимствованные из других областей. Эти элементы часто выступают в роли ориентиров специального знания, определяя его развитие на десятилетия вперед.

Популярная наука представляет собой особую сложную структуру. Поскольку спекулятивная теория познания никогда не исследовала подлинного познания, а занималась только его фантастическими изображениями, эпистемологическое исследование популярной науки по-настоящему еще не начиналось, по крайней мере, насколько мне это известно. И в этой работе у нас нет возможности исправить это положение, я ограничусь только несколькими замечаниями.

Популярное знание sensu stricto[162] — это знание не для специалистов, а для широких кругов взрослых дилетантов, имеющих общее образование. Поэтому его нельзя считать вводной наукой; этим целям служат школьные учебники, а не популярные книги. Характерной чертой популярного изложения научных знаний является отсутствие деталей и, прежде всего, спорных мнений, вследствие чего эти знания предстают искусственно упрощенными. Форма этого изложения обладает художественной привлекательностью, живостью и доступностью. Еще более важно, что оно излагается в аподиктической манере, позволяющей просто принять или отбросить какие-либо точки зрения. Упрощенность, образность и аподиктичность суждений наиболее характерные черты экзотерического знания. Вместо специфических ограничений, накладываемых на мышление особыми доказательствами, поиск которых сопряжен с большими усилиями, популярная наука оперирует упрощениями, однозначными оценками и наглядными живыми образами. Конечной цепью популярной научи является мировоззрение (Weltanschauung) — особая мыслительная конструкция (Gebilde), возникающая на основе эмоциально окрашенного выбора из различных сфер популярного знания.

Мировоззрение не оказывает слишком заметного влияния на специальное знание (если вообще оказывает), но оно может стать основанием, определяющим общие контуры стиля мышления специалиста-эксперта. Это может быть чем-то вроде возвышенного чувства единства всего человеческого знания или веры в возможность универсальной науки. Но это может быть также просто верой в возможность хотя бы ограниченного развития науки. Так замыкается круг межколлективной зависимости научного знания: из специальной (эзотерической) науки возникает популярная (экзотерическая) наука. Становясь упрощенной, образной и аподиктичной, наука приобретает определенность своих очертаний, приглаженность, видимое единство. Вокруг нее возникает определенное общественное мнение, она участвует в формировании мировоззрения и через эти каналы оказывает обратное воздействие на специалистов-экспертов.

Хорошим примером может служить бактериологическое исследование, которое эксперты одной лаборатории изложили практикующему врачу-терапевту. Диагноз, поставленный в результате анализа мазка из горла пациента, выглядел следующим образом: «Микроскопический анализ обнаруживает множество небольших бактериальных палочек, по форме и взаимному расположению соответствующих дифтеритным бациллам. Выращенная из образца бактериальная культура является типичной культурой бацилл Лёфлера (Loffler)». Такое заключение, специально подготовленное для практикующего врача, не соответствует экспертному знанию. Оно выражено в аподиктической, упрощенной, не оставляющей сомнений форме. Оно специально сформулировано так, чтобы врач-практик мог опереться на него в своей работе. Однако, если бы эксперт должен был описать тот же самый результат своего анализа другому эксперту, заключение выглядело бы примерно так: «При микроскопическом наблюдении установлено наличие многочисленных палочек, часть которых имеют клубкообразную или искривленную форму, часть — тонких и прямых, часть — толстых с неспецифическими очертаниями. Взаимное расположение в некоторых местах пальцеобразное, в других — решетчатое, иногда — уникальное, нерегулярное. Палочки грамм-положительные, для некоторых характерна положительная окраска препаратом Нейссера. При окрашивании метиленовой синькой Лёфлера обнаруживается много погибших бактерий. Культура по тесту Поста (Costa) — фиолетово-розовая, слегка вязкая, колонии четко выражены, составляющие их палочки в большинстве случаев имеют типичную окраску, морфологию и взаимное расположение. Выделение или нейтрализация токсинов не установлены. Учитывая происхождение исследуемого материала, его морфологические и культурные характеристики, можно считать, что диагноз «палочки Лёфлера» достаточен для практических целей».

Такая версия заключения, хотя теоретически она выглядит более точной, не удовлетворила бы практикующего врача, в особенности то утверждение, из которого получается, что основанием для экспертного вывода является происхождение исследуемого материала (здесь оно действительно играет важнейшую роль). «Что это значит? — вправе заявить этот врач. — Ведь я спрашивал, что реально находится в данном мазке, а мне отвечают: так как мазок взят из горла, то это, скорее всего, дифтерия. Но ведь это трюкачество: я хотел бы опереться на заключение экспертов, а они, в свою очередь, опираются на меня самого». Но даже и это экспертное заключение является упрощенным и аподиктическим: из него удалено все, что не является существенным (с точки зрения данных экспертов), например, наличие в мазке сопутствующей бактериальной флоры (т. е. того, что на сегодняшний день считается несущественным бактериальным фоном). Не учтены также неточности определения вида Согупnebacterium, а заключение о тождественности бактерий, обнаруженных под микроскопом, и бактерий, выращенных в культуре (что является типичным искусственным приемом в специальных исследованиях такого рода) представлено в виде тривиального факта. Кроме того, данный случай слишком прост: далеко не всегда все так удачно сходится. Взаимное расположение палочек часто нетипично, окраска не всегда очевидна (она может быть положительной, отрицательной или неопределенной), культура может не соответствовать микроскопическому препарату и т. д.

Независимо оттого, мог или не мог быть иначе описанный случай, подобное описание всегда является упрощенным, насыщенным аподиктическими и образными элементами. Любая коммуникация и даже составление номенклатуры ведут к тому, что каждый фрагмент данного знания становится все более экзотеричным и популярным. Иначе следовало бы к каждому слову прибавлять примечание, чтобы учитывать все возможные ограничения и объяснения. Каждое слово примечания, в свою очередь, нуждалось бы в еще одной словесной пирамиде. Если продолжать в том же духе, полученная структура могла бы изображаться только в многомерном пространстве. Такая структура, представляющая в полном объеме экспертное знание, была бы совершенно необозрима и практически бесполезна. Следует отметить, что такая пирамида не зиждется на каких-либо наиболее общих, повторяющихся элементах, с помощью которых она могла бы быть принципиально упрощена. Мы всегда остаемся в одном слое понятий, всегда на одном и том же удалении от «фундаментальных понятий», возможные конструкции из которых наличествуют в любой познавательной деятельности, и, следовательно, всегда сталкиваемся с одними и теми же трудностями. Однозначность, упрощенность, наглядность — эти характеристики возникают в популярной науке. Именно здесь источник, из которого эксперт черпает веру в эту триаду как идеал знания. В этом заключается общее теоретико-познавательное значение популярной науки.

Наш пример касается экзотерической науки, которая очень близка к эзотерическому центру. Практикующий врач широкого профиля не так уж далек от эксперта-бактериолога. Когда же мы переходим к более широкому кругу людей с общим образованием, знание становится еще более образно-наглядным и упрощенным. Постепенно исчезают доказательства, накладывающие ограничения на движение мысли, мышление становится еще более аподиктичным. Матери ребенка, у которого был взят мазок из горла, сказали просто: «У вашего ребенка нашли дифтерию».

Следующее популярное описание классического периода в бактериологии мы находим в замечательной книге Готтштейна по эпидемиологии. «Бактериологические исследования проводились либо на пациентах, либо на животных, которым прививали болезнетворный материал, после чего они заболевали исследуемой болезнью. Изобретались специальные методы получения чистых культур возбудителей в соответствующих искусственных средах. Многие поколения бактерий выращивались в подобных средах со строгим соблюдением мер, предотвращающих любые загрязнения культур другими бактериями. Особенности бактерий-возбудителей изучались как непосредственно, так и путем прививок выращенных культур опытным животным, посредством которых репродуцировалось данное заболевание. Так замыкалась цепь доказательств. Репродуцирование характерных заболеваний всегда давало положительный результат в отдельных экспериментах и по сей день остается таковым[163].

Каким же простым, однозначным и наглядным было бы бактериологическое открытие, если бы все было так, как здесь сказано! Но улучшить это описание другим популярным же вариантом нельзя. Как общая схема, оно в принципе верно. Однако оно не соответствует детализированному экспертному знанию. Кроме того, что в нем опущены многие ограничения и сложности, а также спорные мнения и заблуждения исследователей, оно полностью замалчивает взаимодействие между генезисом какого-либо открытия и генезисом понятий. Это описание выглядит так, будто определенные понятия и идеи существуют априорно, например, понятие возбудителя болезни, «определенного микрогрибка», чистой культуры, зависимости болезни от микроорганизмов; будто «последовательное» применение этих понятий само по себе приводит к открытиям; будто невозможны никакие другие понятия. Так, истина провозглашается чем-то объективно существующим, а исследователи делятся на две группы: «хороших парней», которым открыта истина, и «плохих парней», от которых она прячется. Такая оценка, характерная для экзотерического мышления, вытекает из требований межколлективной коммуникации идей и оказывает обратное воздействие на экспертное знание.

Возьмем еще один пример. В книге Готтштейна история понятия сифилиса изображена следующим образом: «В 1495 г. внезапно и с неслыханной силой вспыхнула новая болезнь — сифилис, которая распространилась среди наемных французских солдат, воевавших в Италии, а затем была быстро разнесена по всей Европе. Столь быстрое распространение эпидемии указывало на то, что речь шла о новой болезни, и напрашивалось допущение, что она была завезена из недавно открытой Америки, где она, как было известно, встречалась повсеместно, хотя и в более легкой форме. До сих пор продолжаются споры об американском происхождении болезни, но утверждают также, что в Старом Свете она встречалась еще с древности. Как бы то ни было, в то время она охватила огромные области и отличалась очень тяжелым протеканием. С тех пор и вплоть до наших дней сифилис как массовое заболевание нисколько не утратил своей роли, хотя проявления этой болезни подверглись значительным изменениям».

Какая простая и кристально ясная история! На что же пошел тяжкий труд по выработке специального понятия «сифилиса»? В этом описании совершенно незаметны метаморфозы стиля мышления от XV до XX столетия, когнитивно-историческая и социально-историческая детерминация этапов его развития. Из такого рода описаний затем и возникает убеждение в том, что не происходит никакого развития идей. Убеждение, которое, в свою очередь, воздействует на экспертов-специалистов и становится эталоном для гносеологов, которые усматривают свою задачу исключительно в том, чтобы решать вопрос об «истинном» и «неистинном» знании.

Наглядность знания имеет особую силу. Используемая вначале каким-либо Экспертом для объяснения некоей проблемы (или по каким-либо иным мнемотехническим соображениям) наглядность из средства выражения превращается в особую цель познания. Наглядный образ обретает преимущество перед специальными доказательствами и уже в этом новом качестве часто снова возвращается к эксперту-специалисту. Это явление хорошо просматривается на примере прозрачной символики Эрлиха, приведенной в главе 3 данной книги. Образ ключа и замка превратился в теорию специфичности и на длительное время овладел серологией, проникая в самую глубину специального научного знания.

Помимо общего описания того, как популярная наука оказывает обратное воздействие на экспертное знание, можно привести множество примеров ее специфического влияния в каждой отдельной дисциплине. Вот один из таких примеров. Вся липоидная теория реакции Вассермана основана на популярном химическом понятии липоидного тела, которое совершенно не тождественно специально химическому понятию. Возникает странная ситуация: нынешняя серология понимает под липоидом нечто совсем иное, нежели химия; что-то подобное мы видим в биологии, где понятие «государства» (организм как государство клеток) понимается совершенно по-другому, чем в политической науке.

Если еще более отойти от эзотерического круга по направлению к экзотерической периферии, мышление будет выглядеть еще более насыщенным эмоциональными образами, которые создают субъективное ощущение определенности, самоочевидности и целостности. Здесь уже не нужны строгие доказательства, заключающие мысль в определенные рамки: здесь «слово» уже стало «плртью». У меня перед глазами яркий пример популярного знания: это иллюстрация из одного текста по гигиене, на которой изображен факт капельного инфицирования. Изможденный, как скелет, человек с серо-фиолетовым лицом сидит в кресле и кашляет. Одной рукой он тяжело опирается на подлокотник, другой сжимает впалую грудь. Из открытого рта вылетают злые бактерии в виде маленьких дьяволят… Ничего неподозревающий розовенький младенец стоит рядом. Одна дьявольская бацилла уже близко, совсем близко подлетает к губам ребенка… Так на этой картинке изображается наполовину как символ, наполовину как предмет веры сам дьявол. У этого дьявола есть и еще одно излюбленное логово: он проник в самую глубину иммунологической теории с ее образными представлениями о бактериальном нападении и защите от него.

В отличие от популярной науки, стремящейся к образной наглядности. специальное знание требует для своего оформления в учебнике критического объединения в согласованной системе.

Рассказывая об истории реакции Вассермана и в главе 4 о наблюдении и эксперименте, я пытался охарактеризовать творчески работающего специалиста как персонификацию пересечений различных мыслительных коллективов, а также различных линий развития идей, как личность, стоящую в центре возникновения новых идей. Разработанный им отчет изначально имеет форму, которую мы назовем журнальной наукой (Zeitschriftenwissenschaft).

Если бы мы захотели изобразить журнальную науку как некую однородную целостность, н&м пришлось бы быстро убедиться в том, что это не так просто.

Выражение различных точек зрения и методы работы настолько индивидуальные, что никакая органическая целостность не может быть получена из противоречивых и несогласных между собой фрагментов. Из журнальных статей нельзя составить какой-либо учебник простым суммированием. Только после социокогнитивной миграции фрагментов личностного знания внутри эзотерического круга с последующей обратной реакцией (Riickwirkung) со стороны экзотерического круга эти фрагменты изменяются так, что из неаддитивных и имеющих личностный характер они становятся аддитивными и безличностными.

Журнальная наука, таким образом, как бы несет на себе печать временности и индивидуальности. Первая, в частности, проявляется в том, что кроме явного ограничения разрабатываемых проблем, она всегда акцентирует связь со всей проблематикой данной научной области. Каждая опубликованная в научном журнале статья содержит во введении или в заключении такие ссылки на компендиумы научного знания, как свидетельство того, что автор стремится включить данную статью в этот компендиум и рассматривает ее нынешнее состояние как временное. Это проявляется и в замечаниях автора о его творческих планах и надеждах, а также в полемических суждениях. Сюда же следует отнести специфическую сдержанность тона статей, публикуемых в журналах: ее можно заметить по характерным выражениям типа: «Как я пытался показать…», «Представляется возможным, что…» или (в форме отрицания): «Здесь нет возможности показать, что…». Этот жаргон нужен для того, чтобы первейшее право исследователя на суждение о существовании или несуществовании какого-либо явления передать тому или иному признанному мыслительному коллективу. И только в уже обезличенном компендиуме научных знаний можно найти такие выражения, как: «Это существует (или не существует)», «Имеет место то-то и то-то» или «Точно установлено, что…». Получается так, что каждый компетентный исследователь нуждается помимо собственного контроля за соответствием своей деятельности стилю мышления еще и в контроле со стороны коллектива, который мог бы и корректировать эту деятельность. Он как бы сознает, что лишь межколлективная коммуникация идей дает возможность перейти от сдержанной неопределенности к уверенной определенности.

Другой особенностью журнальной науки, определенно связанной с предыдущей, является ее личностный характер. Фрагментарность проблем, случайность материала исследований (например, казуистика в медицине), технические подробности, короче — уникальность и новизна обрабатываемого материала неразрывно связаны с личностью автора. Каждый исследователь осознает это, и в то же время он ощущает личностный характер своей работы как ее недостаток; почти во всех случаях он хотел бы скрыть свою личностную идентификацию. Это можно заметить, например, по характерному «мы» вместо «я», этой специфической pluralis modestiae[164] в которой содержится скрытая отсылка к мыслительному коллективу. Та особая скромность исследователей, которую, скорее, можно назвать стремлением быть незаметным на общем фоне, складывается из этого стремления и связанной с ним сдержанности в суждениях.

Из временной, неопределенной, личностно-окрашенной и неаддитивной журнальной науки, в которой находят выражение с огромным Трудом вырабатываемые сигналы к мысленному сопротивлению, через внутриколлективную миграцию идей возникает, прежде всего, наука учебника. В каждой исследовательской статье, как уже было сказано, ощущается ориентация на научное сообщество и тем самым как бы признается преобладание членов естественнонаучного мыслительного коллектива над его элитой. Требование «общей верифицируемое™» есть не что иное, как демагогический постулат, ибо, во-первых, это не всеобщая верификация[165], а лишь мыслительный контроль со стороны мыслительного коллектива, а во-вторых, этот контроль заключается только в проверке какого-либо знания, принадлежит ли оно определенному стилю мышления.

Учебник, таким образом, возникает не путем компиляции или коллекционирования различных журнальных публикаций. Первое невозможно, поскольку журнальные публикации часто противоречат одна другой; второе также не может привести к замкнутой системе, на которую нацелена наука учебников. Учебник возникает из индивидуальных работ, как мозаика из множества цветных камешков путем подбора и упорядоченного их составления. План такого подбора и составления определяет основные линии дальнейших исследований: в соответствии с ним определяется, какие понятия будут фигурировать как основные, какие методы будут признаны правильными, какие направления перспективными, каких исследователей следует отметить, а каких попросту забыть. Такой план вырабатывается эзотерическим мышлением, в дискуссии между экспертами-специалистами, где определяются основы взаимопонимания и непонимания, где совершаются взаимные уступки и проявляется взаимное упорство при отстаивании своих взглядов. Когда в конфликт вовлечены две идеи, в ход идет весь арсенал демагогических приемов. При этом, как правило, побеждает некая третья идея, содержание которой образуется сложным переплетением нитей, берущих начало в экзотерических кругах, чужих мыслительных коллективах, в неразрешенных контроверзах.

Процесс превращения личностно-окрашенной и временной журнальной науки в коллективную, общезначимую науку учебника был описан при изложении истории реакции Вассермана. Эта реакция впервые возникла в результате определенного сдвига значений используемых понятий и переформулирования проблемы и затем аккумулировала в себе коллективный опыт, сформировав готовность к направленному восприятию и специальному ассимилированию воспринятого. Такое эзотерическое движение мысли отчасти возможно даже в рамках индивидуального мышления отдельного исследователя: он сам ведет диалог с самим собой, сопоставляет, обдумывает решения и принимает их. Чем в меньшей степени принятие решений зависит от приспособления к науке учебника, чем оригинальнее и смелее личностный стиль мышления данного индивида, тем дольше продолжается процесс коллективизации его результатов.

Примером эзотерической коммуникации идей внутри временного мыслительного коллектива может служить следующее событие. На заседании одного общества по изучению истории медицины обсуждалась история болезни, как она изложена в одном старинном описании; вопрос стоял так: можно или нельзя поставить современный диагноз, принимая в расчет только это описание? Один из участников дискуссии утверждал, что это невозможно, поскольку методы исследования древнего автора слишком отличаются от современных. Другой выступавший возразил, что в принципе поставить диагноз все-таки можно, поскольку болезни остаются теми же самыми, что и в давние времена. Но для этого нужно проанализировать данное описание так, чтобы возникла определенная картина заболевания. Первый диспутант отвечал на это: «Да, конечно, бойезни остались такими же, как прежде, но мы уже иначе образованы, а потому не сможем выстроить такую картину из эмоционально нагруженных описаний, которые, быть может, верно передают тяжесть заболевания и ее опасность, но не дают объективных точек опоры для современного диагноза. Например, в этом описании много говорится о запахе, исходящем от больного, о том, как расслоены его экскременты, как изменяется потовыделение, как больной кричит от боли и страха, но из всего этого мы не можем даже заключить, находится ли больной в жару или нет». Развернулась оживленная дискуссия, продолжавшаяся более часа, от казуистики перешли к принципиальным вопросам, но, что замечательно, в основе всех рассуждений постоянно принималось утверждение, что болезнь как таковая (т. е. спецификация болезни) не могла измениться. Это высказывание, а точнее просто ляпсус второго оратора (в чем он сам позднее признался мне), получило подкрепление столь же непродуманными возражениями первого, и так совершенно неожиданно стало приниматься как нечто бесспорное. Когда этот мыслительный коллектив распался, ни один из участников дискуссии не взял на себя ответственность за принятие этой «аксиомы». Конечно, это высказывание не может быть обосновано, и потому «аксиома» имела столь короткую жизнь, но то, как действовал, так сказать, сверхиндивидуальный механизм ее принятия (в котором не было никакого сознательного и ответственного решения какого-либо индивида), может служить образцом для типичных утверждений из науки учебника. Очень часто просто нельзя найти автора идеи, возникшей в ходе дискуссии и критики, затем не раз менявшей свой смысл, адаптировавшейся и ставшей всеобщим достоянием. Таким образом, она приобретает сверхиндивидульное значение и становится аксиомой, которая направляет линию развития мышления.

В упорядоченной системе понятий какой-либо науки, которая представлена учебником, всякое высказывание ео ipso[166] выглядит много определеннее, более обоснованным, нежели в каком-либо фрагментарном описании из журнала. Оно приобретает силу определенного ограничителя свободного мышления.

Вот один из примеров. Из разрозненных статей в журналах нельзя вывести этиологическое понятие состояния болезни. В конечном счете, оно выводится из экзотерических (популярных) идей и понятий, сформировавшихся вне рамок данного коллектива, но свое современное значение приобретает в ходе эзотерической коммуникации идей. Сегодня это одно из центральных понятий бактериологической науки учебников. Оно могло быть выработано только путем направленного отбора частных исследований и направленной их компиляции. Но когда оно уже попадает в учебник и используется всеми, то становится краеугольным камнем системы понятий и накладывает определенные ограничения на соответствующие мыслительные процессы. Например, высказывание: «Morbus Gallicus, сифилис или болезнь греховного наслаждения, возникающая в зараженных, имеющих шанкр на половых органах, является дочерью проказы, а при некоторых условиях, в свою очередь, может стать и матерью проказы»[167], — становится бессмысленным. Но это происходит только в рамках нашего нынешнего стиля мышления, т. е. такого стиля, который связан со. знанием, опирающимся на этиологическое понятие этой болезни и из которого следует, что сифилис вызывается спирохетами, а проказа вызывается специфическим возбудителем, так что между этими заболеваниями нет никакой связи. Если же болезнь определять через ее симптомы, то родство этих заболеваний выглядит несомненным, и тогда данное высказывание обретает глубокий смысл. Как уже было сказано ранее, этиологическое понятие болезни не является логически единственно возможным. Оно также не может возникнуть само собой в результате накопления определенных знаний.

Тем не менее, современные ученые (или, по крайней мере, большинство из них) находятся под давлением этого понятия и не могут мыслить иначе. Оно оказывает свое воздействие на всю патологию и бактериологию. Последняя становится областью медицины и почти утрачивает свою связь с ботаникой. Стиль мышления общей патологии и бактериологии становится небиологическим, что проявляется как в методологии этих наук[168], так и в узости проблемного поля, ограниченного медицинскими применениями.

Нечто весьма похожее происходит с современным понятием химического элемента, основанным на весовых соотношениях. И это понятие также является результатом действительно коллективного труда, начало которому было положено в ходе эзотерической коммуникации, инициированной отдельными индивидуальными работами. В итоге оно стало элементом систематической, лишенной личностных нюансов науки учебника. «Со времен Бойля попытки изменить некоторые вещества тай, чтобы при этом не увеличивался их вес, оказывались безуспешными. Так, все изменения, которым может подвергаться железо, связаны с увеличением веса… Постепенно выяснилось, что, по крайней мере, семьдесят различных веществ следует в этом смысле считать элементами…»[169]. Много нового в развитие понятия элемента внес Лавуазье, точнее эпоха Лавуазье, которая научила нас считать весовые соотношения постоянными. Оствальд, говоря об этой эпохе, упоминает «странное психологическое явление, которое часто случается в моменты значительного прогресса в науке»[170]. Именно Лавуазье своей теорией горения и законом сохранения массы обеспечил идее о том, что весовые соотношения имеют решающее значение для определения понятия химического элемента, необходимую поддержку. И тот же Лавуазье наряду с весомыми элементами материи признавал невесомые (тепло и свет), «становясь тем самым в оппозицию собственной идее». Оствальд полностью разделяя индивидуально-психологическую точку зрения, объясняет эту удивительную ситуацию чисто психологически, утверждая, что часто, «когда надо сделать последний шаг, чтобы укрепить новую идею в ее споре со старыми, сами творцы новой идеи либо не замечают этого, либо не в состоянии это сдедать». Это происходит, считает он, из-за усталости исследователя, у которого уже не остается сил для того, чтобы окончательно доработать свою идею. Я думаю, что изложенные выше наблюдения ясно показывают несовпадение между тем, как идея предстает в ретроспективном анализе, и тем, как она выглядит в представлениях ее «авторов» (репрезентативных исследователей). Это объясняется просто тем, что не отдельный индивид, а мыслительный коллектив является подлинным творцом новой идеи. Как я уже не раз под» черкивал, коллективная переработка некоторой идеи приводит к тому, что когда изменяется стиль мышления, проблема, поставленная ранее, уже не вполне ясна. Современное понятие химического элемента, как известно, имеет свою предысторию, которая так же, как история этиологического понятия заболевания, может быть прослежена вплоть до мифических времен. И в этом случае современная версия, изложенная в учебниках, сформирована в иных мыслительных коллективах, в экзотерических кругах и в ходе эзотерической коммуникации идей. Такие примеры, число которых можно умножить, делают особенно очевидной роль науки учебника: она производит отбор, смешивание, подгонку и соединение экзотерического знания, знания, берущего начало в иных мыслительных коллективах, и знания строго специального в единую систему. Возникающее таким путем понятие становится доминирующим и обязательным для каждого специалиста-эксперта. Первоначальный сигнал сопротивления впоследствии становится ограничением свободной мысли, которое и определяет, о чем «ельзя мыслить иначе, что должно быть опущено или не замечено, а где, напротив, следует искать с удвоенной энергией. Готовность к направленному восприятию консолидируется и приобретает определенную форму.

В современной прогрессирующей науке это отношение между журнальной наукой и наукой учебника проявляется в характерной структуре эзотерического круга. Это напоминает колонну на марше. В каждой дисциплине по отношению почти к каждой проблеме существует авангард, группа исследователей, практически разрабатывающих эту проблему. За ним идет основная группа: официальное сообщество и, наконец, более или менее разобщенная группа аутсайдеров. Такая структура тем отчетливее, чем больший прогресс наблюдается в данной области науки. Между журнальной наукой, в которой фигурируют самые новые работы, и наукой учебников, которая всегда отстает от переднего края, образуется более или менее заметная дистанция. Авангард не занимает определенной позиции; он день ото дня, час от часу находится в ином месте. Основная группа движется медленней, ее позиция меняется, часто скачками, только через годы, иногда через десятилетия. И путь ее не тот же самый, что у авангарда; правда, основная группа следует указаниям авангарда, но при этом сохраняет известную самостоятельность. Никогда нельзя предвидеть заранее, какое именно направление из числа указанных авангардом она изберет. Кроме того, эта группа сама прокладывает тропки на этом пути, выравнивает дорогу и т. д., так что рельеф сильно меняется, прежде чем станет местом пребывания основной группы.

Этот несомненный феномен очевидным образом социален по своему характеру и имеет важные теоретические следствия. Если какого-либо исследователя спрашивают, как он представляет себе какую-то проблему, то он, прежде всего, сошлется на точку зрения, изложенную в учебнике, как на нечто сверхличностное, относительно постоянное, даже если он сознает, что эта точка зрения уже устарела. Затем он должен привести различные мнения исследователей, работающих над этой проблемой, и обозначить их как личные точки зрения, хотя бы он и знал, что среди этих точек зрения могут быть такие, которые впоследствии войдут в учебники. Социальная природа науки проявляется в том, что она по отношению к каждой проблеме занимает, если можно так сказать, репрезентативную, устойчивую позицию, наряду с которой возможны и другие, нерепрезентативные и временные. Особое значение длй теории познания имеет тот факт, что это устойчивое положение рассматривается как эзотерически определенное в большей степени, чем временное; это указывает на то, что масса преобладает над элитой в демократическом мыслительном коллективе.

Если под фактом понимать нечто устойчивое, несомненное, то он существует только в науке учебника. Подготовительная стадия, характерная для журнальной науки, на которой еще только впервые звучит неясный вызов свободному мышлению, создает лишь предпосылки для возникновения такого факта. И только затем, на стадии популярной науки, когда некоторое знание становится обыденностью, факт начинает воплощать в себе то, что называют непосредственно воспринимаемым фрагментом реальности.

5. О СТИЛЕ МЫШЛЕНИЯ

Примеры и сравнения некоторых стилей мышления. Готовность к восприятию, детерминированному данным стилем. Старые и новые анатомические описания и иллюстрации как свидетельства того, что каждое наблюдение соответствует определенному стилю видения (Sinn-Sehen), а каждая иллюстрация есть не что иное, как идеограмма (Sinn-Bild). Специфический интеллектуальный настрой современной науки.

На фоне специфической структуры современного мыслительного коллектива становится понятным его особый стиль мышления. Чтобы еще более прояснить понятие стиля мышления и приблизить его к нашей реальности, сравним одну современную научную версию с несколькими другими, более ранними.

«Было время, — приводим слова д-ра Самуэля Брауна, — когда металлы были солнцами и лунами, королями и королевами, прекрасными женихами и возлюбленными невестами. Золото было Аполлоном, солнцем на вершине небесного купола, серебро — Дианой, прекрасной луной, стыдливо пробирающейся сквозь небесные рощи; ртуть — Меркурием в крылатых сандалиях, посланцем богов, вспышки сияния которого заметны на вершине холма, целующего небо; железо — красным Марсом в полном боевом снаряжении; олово — Сатурном с тяжелыми веками, спокойным как скала посредине дремучего леса материальных форм; цинк — diabolus metallorum, настоящим дьяволом среди металлов и т. д. Все это было наполнено глубоким мистическим смыслом. Там были крылатые птицы, зеленые драконы и красные львы. Там были девственные источники, королевские купели, живая вода и соль мудрости, духовные эссенции и т. п.»[171]

Вот так выглядела химия до ее вступления в современную эпоху. От мистических аллегорий и сравнения от эмоционально окрашенных образов веет духом, который совершенно чужд нашему научному мышлению. Сравнение золота с солнцем и серебра с луной теперь сохранилось только в популярных фантазиях. Связь между оловом и Сатурном или между цинком и дьяволом вообще утратила какой-либо смысл даже в такого рода фантазиях. Это особый стиль мышления, замкнутый в себе, по своему последовательный. Люди того времени мыслили и видели иначе, чем мы. Они использовали символы, которые нам представляются вымышленными, фантастическими, произвольными. Но можно спросить: а как отнеслись бы средневековые мыслители к символам, которые используем мы, например, таким, как потенциалы, физические константы, гены наследственности и т. п.? Можно ли предположить, что восхищенные «корректностью» этих символов, они позволили бы нам поучать себя? Или, наоборот, они посчитали бы нашу символику столь же фантастической, произвольной и вымышленной, какой в наших глазах выглядит теперь их символика?

Если мы хотим проникнуть в некий старый стиль мышления, то нам следует понять те проблемы, которые рассматривались в рамках этого стиля, а не останавливаться на современных оценках тех взглядов, которые ушли в прошлое. У Парацельса мы находим следующие фразы: «Если у вас есть вера с горчичное зерно и души ваши несут бремя земного существования, насколько выше поднялись бы они, будь вера ваша размером с дыню; и как высоко вознесся бы ваш дух, если бы вера ваша была величиной с тыкву…»[172]. Наглядное сравнение веры с горчичным зерном — это еще можно допустить, хотя бы потому, что мы помним евангельское выражение, осознавая его метафорический, притчевый характер. Но то, что масштаб человеческой веры можно измерять предметами различной величины, — это уже поражает. Каждый из нас мог бы, например, сказать: «Плохо, если ты ни на волос не хочешь поступиться своими желаниями тогда, когда необходимо уступить на пядь или на локоть». Подобная геометрия по отношению к переживаниям души есть не что иное, как иррациональная поэзия или художественное воображение. А у Парацельса? Была ли его система измерения веры метафорой или настоящей системой? Это проясняют другие отрывки из его текстов. Так, в трактате «О порождении чувственных вещей в разуме» мы читаем: «Несущая в себе семя матка не порождает ничего более. Она спокойна, совершенна и потому плодородна; и так до тех пор, пока не охладит ее старость, и тогда уже ничего не зародится в ней, ибо притягивающая ее сила умирает в холоде»[173]. Он объясняет бесплодие старых женщин холодом-старости, который убивает притягивающую силу матки (эта сила, видимо, зависит от температуры). Холод старости для него — это не метафорический парафраз «охлаждения чувств», это нечто совершенно тождественное физическому холоду. Или в некоторых старинных текстах мы читаем, например, что «волчий аппетит» (Heisshunger), подобно огню, способен поджаривать сырую пищу, которая таким образом становится съедобной.

В книге, вышедшей спустя двести лет[174], мы читаем: «Почему человек натощак тяжелее, чем после еды? Потому, что еда увеличивает число духов, которые своей легкостью и огнистостью облегчают тело человека, ибо огонь вместе с воздухом делают любое тело легким. Поэтому веселый человек много легче печального, ведь он заключает в себе больше маленьких духов. И мертвый гораздо тяжелее живого, ведь живой наполнен духами, а мертвый оставлен ими». Чувство тяжести (угнетенности), физический вес в сегодняшнем смысле этого термина, тоска (Schwermut) и трудности (неудобство) при поднимании мертвых останков здесь трактуются как тождественные явления и объясняются общей причиной: отсутствием или недостатком огнистых и эфирных духов, которые, подобно воздуху и огню, делают более легкими все тела. Перед нами замкнутая логичная система, основанная на определенном анализе ощущений (по крайней мере, на сходстве чувств). Но эта система совершенно не похожа на Ту, какой пользуемся мы сегодня. Люди того времени обдумывали, находили сходства и ассоциировали их, устанавливали общие принципы, но их знание было совершенно иным, нежели наше. «Тяжесть» в этом случае и наше понятие физического веса — это совершенно разные вещи. Таких примеров можно привести множество: они показывают, что мышление той эпохи и наш способ понимания предметов и явлений совершенно различны, наша физическая реальность просто не существовала для людей того времени. В то же время многое другое — то, чего мы сейчас уже не в силах понять, — было для них действительностью. Именно поэтому мы имеем перед собой столь поражающие нас символы, параллели, глубокие сравнения и утверждения.

Чтобы сравнить чуждый нам старый стиль мышления с современным, научным, стоит обратить внимание на медицинские статьи, в особенности по анатомии или физиологии, поскольку они ближе нам, чем древние химические или физические идеи, совсем утратившие свое значение для нас.

Вот передо мной книга доктора медицины и хирургии Юзефа Лёва (Jozef Low) «О моче» (Landhut, 1815). Этот человек не принадлежал к тем, кто создавал современный стиль мышления: книга проникнута духом натурфилософии XVIII века. Например, мы читаем: «Проявления жизни возникают лишь благодаря ее творениям. Сама жизнь есть только плодоношение и созидание, а очевидным и совершенным образом этой непрерывной жизценной инспирации является органическое тело как ее основа[…]». И далее: «Ибо через внутреннюю с ней (жизнью) общность органическая материя получает жизненность во всей ее полноте и становится все творящей и порождающей субстанцией, которую древние называли prima materia, а современные исследователи называют это кислородом, азотом, или фосфором» (S. 10). «Чем является образование мочи как жидкости, тем же является образование кости в период, когда формируется твердый костный скелет; в кости фосфор находится в металлической форме, а в моче он вместе с другими продуктами, сопутствующими ему в процессах формирования костей, вновь находится в жидком виде, и тем самым обусловлены изменения веществ в самой костной системе. Поэтому процессы формирования костей и мочи — это один и тот же процесс, но протекающий в разных направлениях. И то и другое имеет место на определенном уровне развития всех видов животных…» (S. 41). «Количество фосфорной кислоты увеличивается (с возрастом), и мочевина, мочевая кислота, таким образом, выступает как некий дух, который находится только в моче человека и означает возвышение его над животным состоянием» (S. 56).