1Возникновение и развитие научного факта

Старинная идея о полной аналогии между мужскими и женскими половыми органами представлена на этом рисунке самым впечатляющим образом, как если бы эти органы так и выглядели в действительности. Те, кто знаком с анатомией, сразу же заметят, что пропорции органов, как и их взаимное расположение, стилизованы так, чтобы они соответствовали принимаемой аналогии (см. рисунок 1).

Истина и вымысел или, лучше сказать, те характеристики, которые и сейчас признаются наукой, и те, которые отброшены ее развитием, здесь идут рука об руку. Обратим внимание на то, что обозначено на рисунке литерой S. Это «проток, через который беременная женщина выбрасывает семя, попавшее в нее во время полового акта»; никакого такого протока современная анатомия не знает, но здесь он нужен для того, чтобы имела место указанная аналогия. Анатомия того времени представляет его так, как того требует общепринятая теоретическая схема, — не обращая внимания на данные наблюдения, сколь бы достоверными они ни были.

Когда я отбирал эту иллюстрацию для данной работы, у меня появилось искушение противопоставить ей для сравнения «правильный» рисунок, который соответствует действительности. Просмотрев современные анатомические атласы и учебники по гинекологии, я нашел в них множество прекрасных иллюстраций, но среди них ни одной, которая соответствовала бы действительности; все они соответствующим образом препарированы, схематичны, почти символичны, все подогнаны под теорию, но не соответствуют природе. В учебнике по технике анатомирования я нашел даже фотографию, также соответственно стилизованную, с нанесенными стрелочками и линиями для удобства обучения. И я убедился, что не смогу осуществить свой замысел: показать рядом с устаревшим рисунком такой, который соответствует природе. Теорию можно сравнивать только с теорией. Конечно, современная наука основывается на несравненно более развитой технике исследования, на более широком опыте и более основательных теориях. Теперь уже никто не прибегает к сомнительной аналогии между половыми органами мужчины и женщины, нам известно гораздо больше их признаков, чем прежней науке. Но путь от анатомического стола к формулируемой теории все же остается крайне сложным и не прямым, а культурно опосредованным. Чем это яснее, тем в большей степени мы интересуемся такими исторически и психологически обусловленными связями идей, которые ведут нас к их авторам. В естественной науке, и в искусстве, и в жизни нет другого способа быть верным природе, кроме как быть верным культуре.

Любая попытка объявить какой-то конкретный подход единственно верным и правильным не может не быть ограниченной, поскольку она связана с определенным мыслительным коллективом. Стилевые особенности убеждений, как и технические средства, необходимые в каждом научном исследовании нельзя выразить чисто логически. Такая легитимация мнений возможна только тогда, когда она уже не нужна, т. е. в среде людей с одинаковой, соответствующей определенному стилю мышления организацией психики и более или менее одинаковым уровнем образования и профессиональней подготовки.

Беренгар (Berengar) так рассматривает старый спор о месте в человеческом теле, из которого берут начало вены: по Аристотелю, вены исходят из сердца, по Галену — из внутренностей. «Dico tamen […] quod venae non oriuntur пес a corde пес ab hepate, nisi improprie et metaphorice, et dico eas ita metaphorice oriri magis ab hepate quam a corde et in hoc magis teneo cum medicis, quam cum Arist.»[84]. Очевидно, что никакая логически корректная дискуссия здесь невозможна. Мы не признаем подобных «метафорических и фигуральных» источников вен, а признаем, только морфологические, филогенетические или эмбриологические «источники» кровеносных сосудов. Для нас организм — это не собрание метафор и символов, хотя мы не можем привести логические обоснования того, почему мы изменили стиль наших убеждений.

Здесь дело не просто в отсутствии «прямого контакта с природой» во время и благодаря анатомическим вскрытиям — ведь очень часто даже самые абсурдные утверждения сопровождались словами: «как показало вскрытие». Правду сказать, такой контакт действительно был слабым. Врачи, скорее, обращались к древним мнениям, чем к анатомическим вскрытиям, однако это было и основанием, и следствием старого стиля мышления. Тысячи раз цитировавшиеся мнения древних авторитетов для этих исследователей значили больше и были более определенными, чем вскрытия, эта «horridum officium»[85][86].

В это время господствует особая «anatomia imaginabilis», после чего наступает черед чисто морфологической анатомии. Она не могла обойтись без филогенетических, онтогенетических и сравнительных символов[87]. Затем наступает время физиологической анатомии, которая использует физиологические символы и говорит о химических органах, эндокринной системе, ретикулярно-эндотелиальной системе, о системах, которым не соответствуют какие-либо точно определенные органы. Каждый из этих периодов использует в своем стиле совершенно ясные понятия, ибо их ясность — это их сочетаемость с другими присущими данному стилю понятиями. Несмотря на эту ясность, непосредственное общение сторонников различных стилей мышления невозможно[88]. Кто, например, мог бы перевести древнее анатомическое понятие «лоно» [Schoss] на язык современных определений? Где мог бы локализоваться этот мистический орган? Рассмотрев рисунок из научного труда XVII века, перейдем к рисунку XIX века. Когда Геккель (Hackel), этот романтический, вдохновенный рыцарь истины, хотел продемонстрировать свою идею о происхождении человека, он, не задумываясь, использовал одни и те же клише для изображения различных объектов (например, эмбрионов животных и человека), которые, согласно его теории, должны выглядеть одинаково. Его «История естественного творения» прямо-таки кишит тенденциозными, т. е. соответствующими его стилю, иллюстрациями. Стоит только взглянуть на умную морду старого шимпанзе или старой гориллы на рис. ХШ, чтобы сравнить их с ужасными физиономиями австралийских аборигенов или папуасов (рис. XIV).

Наконец, приведу особенно яркий пример тенденциозного отстаивания принятого убеждения. «Наверное, самой лучшей поддержкой теории наследования приобретенных признаков являются опыты Каммерера (Kammerer). Увлажняя клетки и применяя желтую подстилку в них, а также меняя другие общие условия содержания, он получил из пятнистых экземпляров Salamaridra maculosa полосатых. Этим искусственно выведенным зверькам он удалил яичники и пересадил им яичники пятнистых животных. Когда он случал таких животных с обычными пятнистыми саламандрами, их потомство рождалось с пятнами, расположенными в упорядоченные полоски. Был сделан вывод, что это искусственно измененные соматические клетки оказывали влияние на чужие половые клетки». Этот результат стал сенсацией, но затем обнаружилось, что опыты Каммерера были фальсифицированы (конец 1926 г.), и, когда подлог был обнаружен, исследователь покончил с собой»[89].

Если кто-то скажет — особенно имея в виду последний пример, — что все это искажения нормального хода познания, то я должен признать, что многие «самосбывающиеся мечты» действительно можно оценить именно так. Но как врач, я знаю, что нет резкой границы между нормальным и аномальным: аномальное — это часто лишь усиление нормального. Кроме того, ведь известно, что социальное воздействие как нормального, так и аномального часто бывает одинаковым. Если мотивы философии Ницше, например, были психопатологическими, то социально они действуют точно так же, как нормально обусловленные воззрения. Высказанная мысль относится к тем социальным силам, которые создают понятия и мыслительные навыки: она входит в связь с другими мыслями и совместно они уже определяют то, что «иначе и мыслить нельзя». Даже если какое-то отдельное высказывание оспаривается, мы формируем свое мышление в кругу той проблематики, которая возникает в результате этого спора, и сам этот спор приобретает, таким образом, социально значимую роль[90]. Это становится осязаемой реальностью, которая затем уже обусловливает все дальнейшие акты познания. Возникает самодостаточная гармоническая система, внутри которой уже нельзя найти логические истоки каких-то отдельных элементов. От каждого высказывания что-то остается: решение или проблема, даже если это проблема рациональности самой проблемы. Каждая формулировка проблемы уже содержит в себе половину ее решения. Каждое будущее исследование должно пройти по уже существующим мыслительным тропинкам. Будущее никогда не может полностью освободиться от прошлого, нормального или аномального, разве что отбросит его по правилам, которыми характеризуется его особая мыслительная система.

Устойчивость мыслительных систем доказывает, что с ними нужно считаться как с определенными единицами, самостоятельными стилевыми системами. Они не только являются суммами своих частей, но выступают как гармонические целостности, в которых выражаются определенные характеристики этого стиля, характеристики, которыми определяется и обусловливается каждая частная функция познания.

Замкнутость системы, взаимодействие между познанным, тем, что должно быть познано, и познающим обеспечивает гармонию внутри системы, но в то же время — гармонию иллюзий, от которых затем никак нельзя избавиться в рамках данного стиля мышления.

4. ВВОДНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ О МЫСЛИТЕЛЬНОМ КОЛЛЕКТИВЕ

Социальная обусловленность любого познавательного факта.

Обычная трактовка познания как отношения между субъектом и объектом, познающим и тем, что должно быть познано, не может удовлетворить сравнительную теорию познания. Решающую роль в любом вновь возникающем акте познания играет третий член этого отношения — наличное состояние знания. Без учета этой роли нельзя понять, как возникает замкнутая система (стиль мышления) и почему в прошлом обнаруживаются зародыши нынешнего знания, неимевшие в то время, когда они возникали, никаких «объективных» оснований (протоидеи).

Исторически обусловленные, соответствующие определенному стилю мышления элементы знания своим существованием доказывают, что между предметом познания и самим познавательным актом имеет место взаимосвязь. То, что познано, оказывает влияние на форму и характер нового познания, которое, в свою очередь, расширяет, обновляет, придает новый смысл познанному.

Познание — не индивидуализированный процесс, происходящий в какомлибо теоретически мыслимом «конкретном сознании». Скорее, это результат социальной активности, поскольку существующий запас знаний превышает уровень, достигаемый отдельным индивидом. Утверждение типа: «Некто познает нечто» (какую-либо связь, факт, вещь), как мы видим, неполно. В нем не больше смысла, чем в предложении: «Эта книга больше» или «Город А левее города Б». В (таких высказываниях кое-чего не хватает. Например, ко второму надо прибавить: «чем вот эта книга»; к третьему: «если стоять лицом на север, находясь на пути от А к Б» или «если идти от С к Б». Относительные понятия «больше» и «левее» получают определенный смысл в сочетании с дополняющими их компонентами.

Точно так же предложение: «Некто познает нечто» требует подобного дополнения, например, «в соответствии с определенным состоянием знания», или «как член определенной культурной среды», или «в рамках определенного стиля мышления, в определенном мыслительном коллективе».

Если определить «мыслительный коллектив» как сообщество людей, взаимно обменивающихся идеями или поддерживающих интеллектуальное взаимодействие, то он станет в наших глазах единицей развития какой-либо сферы мышления, определенного уровня знания и культуры. Это и есть то, что мы называем стилем мышления. Мыслительный коллектив — это недостающий член искомого отношения в гносеологии.

Когда мы говорим, что «Шаудинн открыл Spirochaeta pallida — возбудитель сифилиса», то это предложение без добавочных определений лишено однозначного смысла, поскольку нет никакого «сифилиса самого по себе». Существовало релевантное своему времени понятие, основываясь на котором, развивая которое, Шаудинн смог сделать свое открытие. Если слово «сифилис» вырвать из этого контекста, оно лишается определенного смысла, а термин «открыл» сам по себе говорит не больше, чем термины «больше» или «левее» в приведенных примерах.

Сигель (Siegel) считал одноклеточных возбудителями сифилиса также в соответствии со знанием своего времени. Если бы его открытие имело соответствующее влияние на ученых и должным образом распространилось в мыслительных коллективах, сегодня мы имели бы другое понятие сифилиса: часть проявлений сифилиса (по современной номенклатуре) была бы признана оспой или иной болезнью, вызываемой чужеродными клетками. Другие проявления считались бы болезнями конститутивного характера sensu stricto[91]. В связи с идеей «болезни греховного наслаждения» возникли бы совершенно иные представления об инфекционном характере заболевания и о его спецификации. Наконец, мы пришли бы к гармонической системе знания, которая очень отличалась бы от нынешней.

Все это действительно может рассматриваться, как одна из логических возможностей, и даже «объективных» возможностей, но исторически это было невозможно. В то время, когда работал Сигель, понятие сифилиса уже было недостаточно гибким для столь решительных изменений. За сто лет до этого, когда понятие было еще довольно гибким, не было ни технико-интеллектуальных, ни технико-материальных условий, которые могли бы привести к подобному открытию. Без колебаний мы можем сказать, что открытие Шаудинна было правильным, а открытие Сигеля — неправильным. Первое обладало единственной — или почти единственной — возможной связью с мыслительным коллективом, которой не было у второго. Смысл и значимость открытия Шаудинна зависит, таким образом, от сообщества, которое, осуществляя интеллектуальное взаимодействие на основе общего интеллектуального прошлого, создало возможность зтого открытия и затем продолжило развитие в данном направлении. Поэтому правильно было бы сказать: «Шаудинн предложил в соответствии с существовавшими тогда представлениями о сифилисе и его возбудителе признать Spirochaeta pallida возбудителем сифилиса. Это значение Spirochaeta pallida было принято и послужило дальнейшей разработке знания о сифилисе». Разве не таким именно образом представлен этот вопрос в хороших учебниках по бактериологии?

Итак, познанное — это, прежде всего, принятое как следствие из данных предпосылок. Предпосылки соответствуют активным элементам и образуют коллективную сторону познания. Вытекающие с необходимостью из этих предпосылок следствия соответствуют пассивным элементам и образуют то, что воспринимается как объективная действительность. Роль индивида заключается в акте данного утверждения.

Три составных элемента познания: индивид, коллектив и объективная истина (то, что должно быть познано) — это не метафизические сущности; они также могут быть исследованы, поскольку они имеют и иные связи друг с другом. Эти связи состоят в том, что, с одной стороны, коллектив складывается из индивидов, а с другой стороны, объективная действительность помещается в контекст исторических последовательностей идей, принадлежащих мыслительному коллективу. Поэтому можно элиминировать один или даже два элемента с точки зрения сравнительной теории познания.

Хотя мыслительный коллектив состоит из индивидов, он не сводится к их простой. сумме. Индивид никогда (или почти никогда) не осознает коллективный стиль мышления, который почти всегда оказывает абсолютно принудительное воздействие на его мышление вопреки которому ничего нельзя даже помыслить. Стиль мышления образует необходимую основу «мыслительного коллектива». Если кто-либо, несмотря ни на что, все же хотел бы элиминировать понятие мыслительного коллектива, он был бы вынужден ввести в теорию познания догматы веры или оценочных суждений и отказаться от общей сравнительной в пользу частной и догматической теории познания.

До какой степени научная работа является коллективной, показывает изложенная в первой главе история науки о сифилисе. Прежде всего, всякая тема, обсуждаемая в определенной последовательности идей, берет начало в коллективных понятиях. Например, болезнь «как кара за греховное наслаждение» — это коллективное понятие религиозного сообщества. Болезнь как результат сочетания звезд — это понятие, возникающее в сообществе астрологов. Спекулятивная металлотерапия врачей породила идею ртути, лечебный эффект которой определяет природу заболевания. Мысль о сифилитической крови принадлежит врачам-теоретикам, следовавшим старинному изречению, отражающему voxpopuli[92]: «Кровь — сок особенного свойства»[93]. Мысль об инфекционном возбудителе восходит от современной этиологии к древнему коллективному представлению о демоне болезни.

Не только основные идеи, но также и все стадии развития понятия сифилиса — результаты коллективного, а не индивидуального интеллектуального труда. Если вспомнить об открытии Шаудинна, описанном в предыдущей главе, то этот исследователь персонифицирует работу слаженной команды врачей, которую нельзя раздробить на индивидуальные вклады. Как мы увидим, и открытие реакции Вассермана было осуществлено благодаря определенному коллективному опыту, который, собственно, был обращен против взглядов Вассермана. Как и Шаудинн, Вассерман — это скорее знаменосец открытия, чем его единственный автор.

Если прежде всего обращать внимание на формальную сторону научной деятельности, то ее социальная обусловленность очевидна. Мы видим организованный коллектив с внутренним разделением труда, с техническим обслуживанием, со взаимным обменом идеями, с традициями полемики и т. д. Многие публикации имеют нескольких совместно работающих авторов; кроме того, в естественнонаучных публикациях обычно принято называть учреждение, в рамках которого проведено данное исследование, и имя его руководителя. Существует научная иерархия, научные школы, сторонники и противники определенных направлений, научные общества, конгрессы, периодическая печать, обмен информацией и пр. Хорошо организованный коллектив — это носитель знаний, объем которых далеко превышает возможности отдельного человека.

Познание — это наиболее социально обусловленная деятельность человека; «но является, прежде всего, социальным продуктом. Уже в самой структуре языка заключена определенная навязываемая данному обществу философия, и даже одно слово может выражать собой сложную теорию. Кому принадлежит эта философия, эта теория?

Мысли переходят от одного человека к другому, и всякий раз как-то переиначиваются, поскольку разные индивиды по-разному ассоциируют их. Точнее говоря, реципиент никогда не понимает сообщаемые ему идеи в точности так, как того хотел бы тот, кто эти идеи сообщает. После нескольких таких переходов от первоначального содержания мысли почти ничего не остается. Чья же эта мысль, проделавшая столь сложный путь? Это именно коллективная мысль, не принадлежащая никакому отдельному индивиду. Являются ли какие-то идеи истинными или ошибочными, выглядят ли они правильными или нет, они вращаются в обществе, шлифуются, преобразуются, усиливаются или ослабевают, оказывают влияние на другие открытия, понятия, мнения и интеллектуальные традиции. После ряда таких кругообращений в сообществе некое открытие часто возвращается к своему первому автору, и он уже смотрит на него иными глазами — либо не признает его своим, либо, что бывает чаще, ему кажется, что он с самого начала видел его таким, каким оно стало теперь. История реакции Вассермана — это пример, в котором явно заметны перипетии, претерпеваемые совершенно «эмпирическим» открытием.

Социальность, присущая самой природе научной деятельности, имеет существенные последствия. Простые слова могут становиться лозунгами; простые предложения могут стать боевыми призывами. От этого полностью зависит их социокогнитивная значимость. Слова приобретают магическую силу, воздействуя на сознание не своим логическим содержанием, часто даже вопреки ему, а только одним фактом своего существования. Взять, к примеру, такие слова, как «материализм» или «атеизм», которые в одних странах дискредитируют своих сторонников, а в других, напротив, внушают доверие к ним. Магическая сила лозунга пронизывает самую сердцевину даже научных исследований: «витализм» в биологии, «специфичность» в иммунологии, «трансформации микроорганизмов» в бактериологии. Если подобные слова находят в научных текстах, они не анализируются логически, а сразу привлекают к себе друзей или обретают врагов.

Такие мотивы, как пропаганда, имитация, авторитет, конкуренция, солидарность, враждебность, дружеское расположение, конечно, не могли бы возникнуть в отдельном индивидуальном мышлении. Каждый мотив такого рода приобретает эпистемологическое значение, поскольку весь корпус знаний и коллективное взаимодействие участвуют в любом конкретном акте познания, который без них был бы принципиально невозможен. Любая теория познания, не принимающая во внимание этой социальной обусловленности всякого познавательного действия, не более чем тривиальна. В то же время те, — кто считает социальную обусловленность malum neccesarium[94] или признаком человеческого несовершенства, который можно преодолеть, не замечают того, что вне социальной обусловленности познание было бы вообще невозможно, а также того, что сам термин «познание» имеет смысл только в связи с каким-либо мыслительным коллективом.

Тем не менее, какой-то суеверный предрассудок удерживает нас от признания того, что составляет наиболее интимную часть человеческой личности — мышление — атрибутом определенного мыслительного коллектива[95]. Мыслительный коллектив возникает уже тогда, когда двое или больше индивидов обмениваются своими мыслями. Плох тот наблюдатель, который не заметит, как живая беседа двух человек приходит к такому моменту, когда каждый ее участник оказывается в состоянии высказать такие мысли, каких в одиночку или в другом обществе не смог бы сформулировать. Создается особый настрой, который никто из собеседников не мог бы обрести иначе и который возникает всегда, как только собеседники встречаются вновь.

Если такая ситуация длится достаточно долго, из взаимопонимания и непонимания возникает структура мышления, не принадлежащая уже никому из данных индивидов, но тем не менее не лишенная содержания. Кто же является носителем и создателем этой структуры? Не кто иной, как небольшой коллектив, пусть даже состоящий всего из двух человек. Если в него входит кто-то третий, то возникнет уже новый коллектив; а тот, что был раньше, исчезает, и вместе с ним исчезает и та творческая сила, которая была ему свойственна.

Может быть, следовало бы согласиться с теми, кто назвал бы мыслительный коллектив фикцией, персонификацией некоторого общего результата взаимодействия. Но что же такое личность, если не персонификация множества различных моментальных состояний личности, их общий психологический гештальт? Точно так же и мыслительный коллектив складывается из разных личностей и так же обладает своими особыми правилами поведения и своей особой психологической формой. Как целостность, он даже более стабилен и последователен, чем так называемый индивид, личность которого всегда сопряжена с противоречивыми тенденциями.

Индивидуальная жизнь человеческой души включает в себя несовместимые элементы. Религиозные принципы и суеверия, берущие начало в разных личностных комплексах, нарушают чистоту любой научной теории, любой системы понятий. Кеплер и Ньютон, внесшие столь значительный вклад в современное понимание природы, в своих базисных установках были людьми ритуально-религиозными; педагогические идеи Руссо нашли большее воплощение в соответствующем мыслительном коллективе, чем в его личной жизни.

Индивид может принадлежать нескольким мыслительным коллективам одновременно. Ученый-исследователь — член сообщества, в котором он работает. Именно с него, хотя он этого может и не осознавать, иногда начинают свой путь идеи, которые в своем дальнейшем развитии обретают независимость и часто даже оборачиваются против своего создателя. Как член политической партии, общественной группы, нации или даже расы, он принадлежит другим коллективам. Попав в некое сообщество, он вскоре становится одним из его членов и подчиняется его правилам. Об индивиде можно судить с точки зрения того коллектива, которому он принадлежит, и, наоборот, о коллективе — по входящим в него индивидам. Конечно, как в том, так и в другом случаях специфика отдельной личности и коллектива в целом определяется лишь с помощью адекватных методов. История науки, конечно, знает и независимые, так сказать, персональные героические свершения. Но эта независимость заключается лишь в отсутствии сотрудников и помощников, а также, может быть, предшественников; иначе говоря, она проявляется в оригинальной и автономной концентрации как исторического, так и современного влияния коллектива. Точно так же, как деяния отдельных личностей в других сферах общественной жизни, подобные научные свершения могут одержать верх, если только они обладают особой-суггестивностью, возникая в то время, когда этому благоприятствуют социальные обстоятельства. Таким высокохудожественным и героическим свершением было открытие Везалия — создателя современной анатомии. Живи тот же Везалий в XII или. XIII столетии, его работа осталась бы незамеченной. Трудно даже представить его в эту эпоху, как, например, представить Наполеона до Французской революции. Вне соответствующих исторических условий они никогда бы не смогли достигнуть своего исторического величия. Бесплодность творческого труда, неимеющего опоры в духе своего времени, хорошо видна на примере великого глашатая прекрасных идей Леонардо да Винчи, который, несмотря на свою гениальность, не оставил науке ни одного положительного научного достижения.

Это, конечно, не означает, что индивид вообще не играет никакой роли, что им можно пренебречь как эпистемологическим фактором. Физиология чувственных органов и психология, безусловно, очень важны. Но эпистемология не может иметь твердого основания без исследования мыслительного сообщества (Denkgemainschaft). Я позволю себе несколько поверхностную аналогию. Если индивида сравнить с отдельным футболистом, мыслительный коллектив — с сыгранной футбольной командой, а процесс познания — с самой игрой, то спросим себя, можно и стоит ли анализировать матч, принимая во внимание только удары по мячу, сделанные этим футболистом? Весь смысл игры был бы потерян!

Значение социологических методов в исследовании интеллектуальной деятельности признавалось еще Огюстом Контом. Недавно оно было подчеркнуто школой Дюркгейма во Франции, а в Вене, среди прочих философов, Вильгельмом Ерусалемом.

Дюркгейм настаивает на том, что со стороны социальных систем на индивида оказывают влияние как объективные обстоятельства, так и контроль за его поведением. Он также говорит о сверхиндивидуальном и объективном характере идей, вырабатываемых коллективом. Он описывает то, что является результатом деятельности коллективного интеллекта, «что проявляется в языке, в религиозных и магических верованиях, в существовании незримых сил, бесчисленных духов и демонов, господствующих над всей природой, всей жизнью племени, всеми его традициями и обычаями…»[96].

Ученик Э. Дюркгейма Л. Леви-Брюль пишет: «Коллективные представления имеют свои собственные законы, которые не могут быть обнаружены, особенно если дело идет о первобытных людях, изучением белого взрослого и цивилизованного индивида. Напротив, лишь изучение коллективных представлений и их связей и сочетаний в низших обществах сможет, несомненно, пролить некоторый свет на генезис наших категорий и наших логических принципов. Путь этот, несомненно, приведет к новой и позитивной теории познания, основанной на сравнительном методе»[97]. Леви-Брюль выступает против веры в «торжество «человеческого духа», совершенно одинакового с логической точки зрения всегда и повсюду»[98]. Он полагает, что «представление об индивидуальном человеческом сознании, не затронутом каким-либо опытом, является столь же химерическим, как и представление о дообщественном человеке»[99].

Гумплович остроумно говорит о значении коллектива: «Самой большой ошибкой индивидуалистической психологии является допущение о том, что мыслит некая персона. Из этой ошибки затем вытекает бесконечный поиск источника мысли в самом индивиде и причин, почему он мыслит так, а не иначе. Философы и психологи выводят отсюда различные заключения и даже советуют, как человек должен мыслить. Все это одна цепь заблуждений. Во-первых, то, что мыслит в человеке, — это не он сам, а его социальная среда. Источник его мышления находится не в нем самом, его следует искать в социальной среде, в которой он живет, в социальном воздухе, которым он дышит. Его сознание формируется, и это совершенно неизбежно, под влиянием этой вездесущей социальной среды, и он не может мыслить иначе»[100].

Эта проблема затрагивается Ерусалемом в нескольких статьях, йз которых последняя удачно называется «Социальная обусловленность мышления и мыслительных форм». Глубокая убежденность Канта в существовании вневременной, совершенно неизменяемой логической структуры нашего рассудка, убежденность, которая с тех пор стала всеобщим достоянием всех априористов и которую энергично поддерживают новейшие представители этого направления, не только не была подтверждена современной этнографией, но и совершенно опровергнута последней[101]. «Примитивный индивид чувствует себя только членом своего племени и с невероятным упорством поддерживает традиционный способ интерпретации чувственных ощущений»[102]. «Нельзя со мневаться в том, что подтверждается различными социальными институтами, с которыми мы встречаемся в первобытных обществах, а именно, что члены племени поддерживают друг у друга веру в вездесущность духов и демонов. Уже одного этого достаточно, чтобы придать этим плодам воображения реальность и устойчивость. Этот процесс взаимной поддержки мы находим не только в первобытных обществах; он в полной мере существует и сегодня, в особенности в нашей повседневной жизни. Я обозначил бы этот процесс и любую слетему убеждений, сформированную и упроченную посредством него, «социальной консолидацией»[103].

«Даже конкретные и объективные наблюдения требуют подтверждения в наблюдениях других людей. Только тогда они станут общим достоянием и смогут найти практическое применение. Такого рода социальная консолидация сплошь и рядом наблюдается в науке. Это особенно видно в тех случаях, когда мы наблюдаем то сопротивление, на которое, как правило, наталкивается новое направление мысли»[104]. Все эти мыслители, чье мировоззрение складывалось под влиянием социологии и классической гуманистики, как бы ни были прогрессивны их идеи, тем не менее совершают характерную ошибку. Они слишком высоко оценивают естественнонаучные факты, прямо-таки поклоняются им.

Как пишет Леви-Брюль, «раз мистические элементы теряют свой перевес, то тем самым объективные свойства начинают больше привлекать и удерживать на себе внимание человека. Доля восприятия в собственном смысле слова увеличивается в той пропорции, в какой уменьшается доля мистических коллективных восприятий»[105].

Леви-Брюль полагает, что в научном мышлении существуют понятия, которые выражают «исключительно объективные свойства и отношения существ и явлений»[106]. Но вряд ли он сам смог бы точно определить, что следует понимать под «объективными свойствами» или «восприятиями в собственном смысле слова». Более того, привлечение внимания объективными свойствами ipso facto[107] психологически невозможно. Восприятие научно признанных свойств (допустим, что Леви-Брюль считает их «объективными») — это то, чему вначале нужно научиться. Это не может произойти ipso facto, на самом деле способность воспринимать так, как рекомендует наука, приобретается нами в процессе обучения. Первым проявлением этой способности является открытие, которое совершается сложным социально обусловленным образом, подобно тому, как возникают другие коллективные представления.

Далее Леви-Брюль утверждает, что «одновременно с тем, как мышление обществ низшего типа становится более проницаемым, более податливым в отношении опыта, оно становится также более чувствительным к противоречию»[108]. «Когда, однако, в каком-нибудь обществе мышление эволюционирует вместе с институтами <…>, начинают восприниматься иные отношения между существами и предметами, представления начинают принимать характер общих и отвлеченных понятий, а одновременно с этим уточняется как ощущение того, так и представление о том, что является физически возможным или невозможным. Значит, с физической нелепостью дело обстоит так же, как и с логической. Одни и те же причины делают пралогическое мышление нечувствительным к одной и к другой»[109].

Вообще следует возразить, что никто не обладает ощущением или знанием о том, что физически возможно, а что невозможно. То, что мы ощущаем как невозможность, есть лишь несоответствие с принятым стилем мышления. Еще не так давно трансмутация элементов и множество других явлений современной физики, не говоря уже о волновой теории материи, считались совершенно невозможными. «Опыт как таковой», к которому можно иметь или не иметь доступ, это химера. Каждый человек переживает по-своему. Сегодняшние переживания связываются с прошедшими и таким образом изменяют условия будущих. Итак, каждое существо создает свой «опыт» в том смысле, что за свою жизнь изменяет способ своего реагирования. Специальный научный опыт вытекает из особых условий, создаваемых историей идей и обществом. В этот опыт вовлекаются традиционные образцы «интеллектуального тренинга», без которых он недостижим.

Ерусалем также верит в возможность «чисто теоретического мышления» и «чисто объективной констатации фактов». «Эту способность человек обретает медленно и постепенно в зависимости от того, в какой мере он сам может преодолеть состояние полной социальной зависимости и подняться до уровня независимой и самоопределяющейся личности»[110].

«Лишь окрепший индивид приобретает способность чисто объективного наблюдения фактов и тем самым обучается теоретическому мышлению, свободному от эмоций»[111]. Ерусалем называет это «связью между фактом и индивидом». Однако как это можно согласовать с высказыванием о значении социальной консолидации в науке?

Суждение является истинным в объективном смысле только тогда, когда оно может рассматриваться исключительно как функция процесса суждения. Это новый, чисто объективный критерий истины, которую до сих пор чаще всего пытались определить поверхностными и бесполезными формулировками типа «соответствия суждений фактам», должен считаться следствием индивидуалистической тенденции развития»[112].

На это можно ответить следующим образом: мышление, свободное от эмоций, может означать только мышление, независимое от сиюминутного личностного настроения, или от усредненного настроения коллектива. Понятие мышления, вообще лишенного эмоций, совершенно бессмысленно. Свобода от эмоций как таковая либо чистая рациональность как таковая просто не существуют. И как можно было бы установить такие состояния?

Есть только совпадение или несовпадение эмоций, а совпадение эмоций внутри данного коллектива принимается за свободу от эмоций. Это совпадение создает возможность (без значительных деформаций) коммуникативного или так называемого формально-схематического, определимого словами и высказываниями мышления. Ему-то и приписывается бесстрастная способность устанавливать независимые существования. Такое мышление и называется рациональным. Причинно-следственная связь в течение длительного времени считалась чисто рациональной, хотя в действительности она была реликтом исключительно эмоционально окрашенных демонологических представлений мыслительного коллектива. Пытаясь in concrete[113] критически отделить так называемое субъективное от так называемого объективного, мы снова и снова обнаруживаем активные и пассивные связи в познании, о которых шла речь выше. Из одних только пассивных связей нельзя построить ни одного предложения. Всегда имеет место какой-либо активный фактор, который иногда неправильно называется субъективным. Какая-то пассивная связь, рассмотренная с иной точки зрения, может считаться активной, и наоборот, об этом еще пойдет речь ниже. Почему современные научные высказывания должны занимать особое положение, как считают названные мыслители?

Они полагают, что научные мнения нашего времени полностью противоположны всем другим способам мышления. Как будто бы мы стали самыми мудрыми и наши глаза полностью раскрылись, как будто бы мы отряхнули всю детскую наивность первобытного и архаического мышления. Мы как бы обладаем «истинным мышлением» и «истинным наблюдением» и, следовательно, то, что мы считаем истинным, и есть истина ipso facto. А то, что другие, первобытные, древние люди, душевнобольные или дети объявляют истинным, — только кажется истинным им самим. Это архинаивное мнение, которое не позволяет сформулировать научную теорию познания, сильно напоминает теорию одного французского филолога XVIII века, который утверждал, что слова pain, sitos, bread, Brot, panis — это произвольные обозначения одной и той же вещи, но, согласно его теории, разница между французским и другими языками заключается в том, что только французское слово pain действительно обозначает хлеб.

Столь же характерную, но противоположную ошибку совершают философствующие естествоиспытатели. Они понимают, что нет никаких «единственно объективных свойств и отношений», а есть только отношения, определимые в рамках более или менее произвольной системы отсчета. Их ошибка состбит в чрезмерном преувеличении значения логики, в почти религиозном поклонении логическим выводам[114].

В глазах натуралистически ориентированных эпистемологов, например, для Венского кружка (Шлик, Карнап и др.), человеческое мышление (по крайней мере, как идеал, как то, что должно быть) является чем-то неизменным, абсолютным, в то время как эмпирический факт — чем-то относительным. Наоборот, те философы, которые, главным образом, основываются на гуманитарном знании, как абсолют превозносят факты, а в человеческом мышлении подчеркивают относительность. Характерно, что и те и другие переносят fixum[115] на чуждую для себя почву!

Но нельзя ли вообще обойтись без всякого «fixum»? Изменчивы как факты, так и мышление уже хотя бы потому, что изменения в мышлении проявляются в изменениях фактов, и, наобор. от, принципиально новые факты можно открыть только благодаря новому мышлению. И к этому мы еще вернемся в дальнейшем.

Плодотворность теории мыслительного коллектива как раз и обнаруживается в возможности сравнения и однородного исследования как первобытного, архаического, детского, так и психотического мышления. Ее можно применить также к мышлению нации, класса и какой-либо иной социальной группы, независимо оттого, как она образована. Я рассматриваю требование «максимизации опыта» как высший закон научного мышления. Таким образом, как только возникает возможность сравнительной эпистемологии, следовать ей уже необходимо. Старая концепция, невыходящая за рамки нормативных установок о «плохом» или «хорошем» мышлении, сходит со сцены.

Все сказанное вовсе не означает какого-либо скептицизма. Безусловно, мы можем знать многое. И если мы не можем знать «все», как того требует традиционный подход, то лишь потому, что не совсем понятно, что делать с термином «все». Ведь с каждым новым шагом познания возникает, по крайней мере, одна новая проблема: исследовать то, что познано, и, таким образом, число проблем оказывается бесконечным, а термин «все» — бессмысленным.

Но если невозможно «все», то нет никакого «окончательного», фундаментального знания, на котором можно было бы логически выстраивать новые открытия. Знание не зиждется на каком бы то ни было фундаменте; механизм идей и истин работает только в режиме постоянного движения и взаимодействия.

ГЛАВА 3

О РЕАКЦИИ ВАССЕРМАНА И ЕЕ ОТКРЫТИИ

Роль личности и коллектива в открытии. Как из ложных предпосылок и первых невоспроизводимых опытов возникает истинное знание. Что видит автор в ретроспективе?

Я долго думал над тем, как описать открытие реакции Вассермана, чтобы это было понятно и неспециалистам. Разумеется, никакое описание не может вполне представить картину, которая складывается в многолетней практике применения этой реакции. Это исключительно содержательная и сложная область, тесно связанная с химией, физической химией, патологией и физиологией.

Механизм реакции основан на действии пяти малоизвестных широкой публике факторов, взаимовлияние которых контролируется определенной системой действий исследователя. Наиболее важным из этих факторов является так называемый «антиген», или «экстракт», который применяется после многочисленных и разнообразных предварительных тестов, а также после сравнения с ранее подготовленйыми препаратами этого экстракта. Точность результатов зависит от постоянного, регулярного и тщательно подготовленного выполнения реакции на многочисленных пробах крови, причем пробы каждой серии сопоставляются с предыдущими. Обязателен контроль за этими результатами, включая сопоставление лабораторных данных с клиническими наблюдениями, а также правильное руководство всем процессом исполнения.

Несмотря на такое обеспечение, применение этой реакции всякий раз сулит нечто новое и неожиданное, время от времени открываются многообещающие перспективы и связи, которые затем исчезают, как миражи. Реакция имеет четкую схему, но модификаций ее применения, наверное, столько, сколько лабораторий, где ее проводят. Она связана с детальными вычислениями, но опыт или, если угодно, «серологический инстинкт», всегда оказывается более важным, чем любые вычисления. Люди с нормальной кровью могут иметь положи тельную реакцию Вассермана, а сифилитики — отрицательную, причем без каких-либо заметных ошибок в технике выполнения реакции. Это со всей очевидностью выявилось на Вассермановских конгрессах, проводимых под эгидой Лиги Наций, где лучшие серологи из разных стран исследовали одни и те же пробы крови одновременно и независимо друг от друга. Оказалось, что их результаты не согласовались ни друг с другом, ни с клиническими наблюдениями заболевания.

Тем не менее, реакция Вассермана — одно из самых значительных врачебных средств, применяемых ежедневно в тысячах клиник и теоретически разрабатываемых во множестве научных исследований. Очевидным показателем ее значения является то, что она регулируется официальным законодательством и что во многих странах далеко не всем лабораториям позволено проводить эти исследования.

Вся эта сфера — целый «мир-в-себе» — не может быть полностью вербализована, как, впрочем, и другие сферы естествознания. Слова сами по себе не обладают значениями, они приобретают их, только будучи включены в определенную систему, помещаясь в определенную интеллектуальную среду. Нюансы смысла становятся понятными только после того, как осуществляется это «включение», будь то дидактическим путем или путем исторического экскурса.

И тот и другой путь не являются чисто рациональными. История понятия, как и история естественных событий, не может быть реконструирована чисто логическими средствами хотя бы потому, что в эту историю входит и процесс развития смутных и неопределенных идей. Чем более подробно и дифференцированно описание какой-либо области интеллектуального развития, тем более сложными, взаимозависимыми и взаимосвязанными будут понятия из этой области. Они образуют единое целое, которое нельзя разделить, органическую систему с единой эволюцией, элементы которой взаимно влияют друг на друга. Когда развитие подходит к какой-то итоговой точке, исходный пункт может стать непонятным, и его даже не удается выразить в словах. Поэтому итоговую точку нельзя представить как логическое следствие из предшествующих допущений. Можно ли развитие понятия химического элемента представить как формально-логический вывод из античных качественных идей вплоть до современных представлений, в которых главную роль играет атомный вес? Значения понятий атомного веса, химического элемента, химического соединения радикально менялись в истории науки, хотя эти изменения происходили в гармоническом взаимодействии этих понятий. Средневековый химик не смог бы понять современные законы химии так, как мы их понимаем сегодня, и наоборот.

Но и дидактическое или авторитарное введение понятий не является чисто рациональным. Современное состояние знания не может быть понято без знания его истории, как и история — без овладения современным состоянием знания. Любое введение понятия в какую-либо область знаний проходит через этап, на котором дидактика преобладает. Интеллект как бы приготовляется для данной области знаний; его вводят в замкнутый в себе мир. Это напоминает обряд посвящения. Если этот обряд проходят целые поколения, как это бывает, например, при обучении современной физике, он становится совершенно естественным, индивид как бы забывает, что когда-то был посвящен, потому что он не видит вокруг себя ни одного непосвященного.

Могут возразить, что если даже такое посвящение имеет место, только новичок воспринимает его «некритически», а подлинный специалист должен быть свободным от авторитарного принуждения, он должен стремиться к рациональному оправданию своих принципов, с тем чтобы его убеждения стали чисто рациональной системой.

Однако специалист — это человек, взгляды которого сформированы особым образом, так что он не может пренебречь своими связями с традицией и коллективом, вне которых он не является специалистом. Чтобы знание могло не только передаваться в процессах посвящения, но и развиваться дальше, и даже для обоснования знания в данной области, без чего не существовала бы и наука как таковая, всегда нужны факты, которые не имеют логически совершенного подтверждения.

Теперь пора посвятить читателя в круг проблем, связанных с реакцией Вассермана, по образцу, заданному немецкой ритуальной традицией. Для этой цели нам пригодится краткий учебник Цитрона (Citron), ученика Вассермана, изданный в 1910 г. Он и сейчас еще может служить учебным пособием, хотя от современного уровня исследований его уже отделяет порядочная дистанция.

Д-р Юлиус Цитрон

МЕТОДЫ ИММУНОДИАГНОСТИКИ И ИММУНОТЕРАПИИ

Лейпциг, 1910. Лекция 1.

ВВЕДЕНИЕ

Понятия иммунитета и антитела.

Значение контрольных анализов.

Господа, для диагностики инфекционных заболеваний применяются различные подходы. Помимо клинических наблюдений за температурной кривой и изменениями в телесных органах, фиксации сыпи, а также иных биохимических процессов в организме, этиологические исследования дали возможность понята непосредственное воздействие особых возбудителей, а иммунология позволила использовать особые реакции организма для диагностирования заболевания. Сегодня мы знаем, что развитие инфекционного заболевания зависит не только от типа, количественных характеристик и вирулентности возбудителей, но и от поведения зараженного организма. Заболевание должно рассматриваться как взаимодействие как одних, так и других факторов названных типов, хотя невозможно в деталях определить, какие именно влияния оказывают возбудители и их продукты а какие зависят от специфических реакций организма. Несмотря на то, что реакции индивидуального организма чрезвычайно разнообразны, обнаруживается, что строго определенным видам бактерий и продуктам их жизнедеятельности могут быть поставлены в однозначное соответствие столь же типичные формы защитных реакций организма. Организм использует в защитных целях клеточные либо гуморальные средства. Инфекционные заболевания могут быть упорядочены таким образом, что, с одной стороны, в их картине будут доминировать клеточные, а с другой — на первый план выйдут гуморальные реакции, причем существуют различные промежуточные картины между крайними случаями.

Например, в достаточно разнообразной картине туберкулеза мы всякий раз наблюдаем так называемые узелки как типичный продукт клеточной реакции, а заражение сифилисом или проказой вызывает клеточные изменения, характерные для этих заболеваний. Труднее обнаружить тонкие биологические реакции (из-за того, что они не видны ни в микроскоп, ни, тем более, невооруженному глазу), которые происходят при инфекционных заболеваниях в гуморах. Для обнаружения и распознания гуморальных изменений, особенно в сыворотке крови, необходимы специальные методы.

Теперь мы знаем, что и гуморальные, и клеточные иммунологические реакции не являются только следствиями инфекционных заболеваний; гораздо важнее то, что они являются выражением нормальных физиологических и патофизиологических состояний. Благодаря гениальной теории боковых цепей Эрлиха мы имеем принципиальную основу понимания гуморальных реакций: физиологические явления, происходящие при ассимиляции пищи, потреблении энергии организмом суть те же явления, которые в патологических случаях связаны с возникновением противоинфекционных продуктов реакции. К тому же выводу приводят не менее замечательные наблюдения Мечникова, который показал, что одна и та же группа клеток, образующаяся когда организм мобилизуется на борьбу с бактериальным врагом, у целого ряда животных выполняет множество физиологических и физиолого-патологических функций. У низших животных клетки взаимодействуют при метаморфозе строения тела, благодаря своей способности приводить к исчезновению целых органов.

Они также участвуют в сокращении матки после родов у женщин и пожирают нервные клетки в центрах, подвергшихся атрофии, наконец, как хромофаги, они вызывают поседение как признак старения. Граница между физиологическим и патологическим не является точной с биологической точки зрения. Это непрерывная цепь явлений с многочисленными промежуточными звеньями.

Господа, чтобы в дальнейшем мы понимали друг друга, теперь определим смысл некоторых понятий, вероятно, уже известных большинству присутствующих.

Прежде всего, нуждается в пояснениях термин «иммунитет». Всем вам знакомы поразительные явления, состоящие в том, что после большинства инфекционных заболеваний в организме происходят изменения, которые нельзя наблюдать ни макро-, ни микроскопически, ни химическими методами; они предохраняют организм от повторного заболевания той же болезнью или, по крайней мере, облегчают его протекание. Поскольку, как мы увидим позднее, следует различать несколько видов иммунитета, для того чтобы лучше понять, что все это означает, нужно добавить несколько характеристик. Когда организм сопротивляется заболеванию собственными силами, это мы назовем «активным иммунитетом». Вам известно, что Дженнер и Пастер вызывали искусственно эту форму иммунитета, приобретаемую после перенесенного заболевания, делая предохранительные прививки. Мы и сегодня не вполне знаем, что лежит в основе активной иммунизации. Можно только предположить, что в активно иммунизированном организме возникают некоторые специфические вещества, противодействующие возбудителям заболевания и их токсинам. Эти вещества, которые главным образом содержатся в крови, называется антителами. Роль антител, которые называются по-разному, в зависимости от их действия, весьма различна. Такие антитела, как агглютинины и преципитины, по-видимому, не обладают иммунными функциями, другие же антитела, бесспорно, служат защите организма, либо нейтрализуя непосредственно токсины бактерий (антитоксины), либо убивая бактерии (бактерициды, бактериолизины), либо изменяя бактерии таким образом, что они легче становятся добычей клеток организма (бактериотропины, опсонины). Соответственно, можно говорить об антитоксинном, бактерицидном и клеточном иммунитетах, между которыми могут располагаться различные промежуточные виды. Весьма вероятно, что кроме названных типов, существуют и другие, пока неизвестные. Наверное, можно сказать, что клеточный иммунитет имеет большее значение, чем то, какое ему приписывают на основании известных на сегодня данных. Возможно, существует клеточный иммунитет, который работает без посредничества каких-либо сывороточных субстанций, мы назовем его «гистогенным» или «тканевым» иммунитетом.

Если сыворотку из крови иммунизированных животных, содержащую антитела, впрыскивают животным здоровым, неиммунизированным, то таким способом часто можно получить иммунитет против бактерий, которыми животные иммунизированы. В таких случаях иммунный механизм не продуцирует защитные вещества своими клетками, а получает их в готовом виде. Поэтому мы называем такую форму иммунитета пассивной, отличая ее от активной. Общим для этих форм является то, что они приобретаются благодаря определенным действиям: либо через заболевание, спонтанное или искусственно вызванное, либо через занесение в организм антител. От приобретенного иммунитета надо отличать естественный иммунитет, под которым понимается тот факт, что не все виды животных подвержены любому заболеванию. Например, человек обладает врожденным иммунитетом против ряда страшных для животных болезней, таких как куриная холера или свиной сифилис. Естественный иммунитет почти всегда клеточного вида. Важнейшим природным оружием является способность лейкоцитов «пожирать» бактерии — фагоцитоз.

Наконец, надо коротко напомнить о локальном и общем иммунитете, чтобы указать на различие, характерное для разных органов одного и того же организма по отношению к заболеванию; можно еще упомянуть о полном или относительном иммунитетах, между которыми есть количественные различия, а также об устойчивом или временном иммунитетах.

Господа, следующее понятие, которое нам следует уточнить в первую очередь, это понятие антитела. Ранее я уже говорил, что мы понимаем под этим понятием специфические факторы реакции организма против бактерий и продуктов их жизнедеятельности. Теперь я должен добавить к этому, что антитела образуются и тогда, когда в организм вводятся парэнтерально, т. е. минуя кишечник, какой-либо чужеродный альбумин небактериального типа, например, кровь различных животных или белок куриных яиц.

Чтобы лучше понять сущность антител, их пытались представить в чисто химической форме, но все попытки такого рода закончились безуспешно. Химическую природу антител мы так и не знаем[!] Мы не знаем также, является ли вообще то, что мы называем антителом, самостоятельной химической структурой (соединением)[!] Нам известно только действие сыворотки.

Из дидактических соображений в дальнейшем мы будем говорить о различных антителах, об антитоксинах, антигглютининах и т. д., если иметь в виду антитоксическое или агглютинное действие сыворотки.

При всем разнообразии действий отдельных антител одно их объединяет — специфичность. Под этим понимается то, что противотифозные антитела вступают в иммунную реакцию только с тифозными бактериями, противохолерные антитела — только с возбудителями холеры и т. д.

Свойство специфичности настолько существенно, что вещества, имеющие все прочие характеристики антител, но необладающие этим свойством, нельзя считать антителами. Очевидно, что закон специфичности антител применяется не в столь явной форме, как я вам его здесь представил. Мы еще будем иметь возможность подробно обсудить суть специфичности, и тогда станет ясно, в каких пределах она имеет место. Но сейчас я прошу вас запомнить, что каждое подлинное антитело специфично, и все вещества, необладающие этим свойством, не являются антителами. Закон специфичности является исходной предпосылкой серодиагностики. Например, чтобы правильно диагностировать тиф, мы должны знать, что сыворотка из ткани пациента обнаруживает иммунологическую реакцию только с настоящими тифозными бактериями в том случае, если пациент действительно болен тифом. Если специфичность реакции сомнительна, то ее применение в диагностике теряет свою эффективность. По этой причине мы обязаны постоянно обсуждать, почему и в какой мере каждая реакция специфична, добиваясь подлинной специфичности любым из возможных способов, в особенности посредством контрольных проверок. Позвольте мне уже на первой лекции обратить особое внимание на значение адекватных контрольных проверок.

На первый взгляд, может показаться излишним педантизмом то, что контрольные проверки даже самых простых тестов требуют во много раз больше усилий, чем сами эти тесты. Может даже возникнуть искушение обойтись без такого рода проверок, если в серодиагностической практике вы убедитесь, что можете получить достаточно хорошие результаты в большом количестве исследований без требуемого контроля. Тем не менее, господа, я прошу вас проникнуться важностью вышесказанного и никогда не работать без необходимого контроля. Тем самым вы избегнете крупных ошибок и ложных выводов, от которых не застрахован даже самый опытный исследователь, если он работает без достаточного числа контрольных проверок. Это имеет особое значение, когда вы приступаете к самостоятельным научным исследованиям или хотите вынести свое суждение о них.

Работа без достаточного контроля, исключающего любые, даже самые невероятные ошибки, не позволит вам получить научно-значимые результаты. Я сам следую этому правилу и рекомендую вам при ознакомлении с научными сообщениями из области серодиагностики прежде всего обращать внимание на данные проведенных контрольных проверок. Если эти данные недостаточны, то независимо от содержания работы, она не имеет большой научной ценности, поскольку все данные, приведенные в ней, даже если они подлинные, не могут приниматься как основание для необходимых выводов.

В чем убеждает нас это превосходное введение? И можем ли мы найти в нем какие-либо неподтвержденные элементы? Последнее сделать нетрудно, поскольку мы уже знаем другие точки зрения, до настоящего времени ненашедшие отражения в учебных пособиях. Эти новые воззрения, в свою очередь, не могут считаться окончательно подтвержденными, но поскольку авторитет старых воззрений ослаб, у нас появилась возможность сравнения.

I. Понятие инфекционного заболевания. В данном рассуждении оно связано с понятием организма как единого целого и с понятием чужеродного этой целостности возбудителя болезни. Возбудитель производит разрушение организма (нападение), организм отвечает реакцией (защита). Так завязывается борьба, которая и составляет сущность заболевания. Вся иммунология пронизана таким примитивным способом борьбы. Эта идея восходит к мифу о злых духах болезни, которые вселяются в человека. Только здесь злые духи превратились в возбудителей. Но сама идея борьбы, которая должна завершиться поражением или победой над «причиной» заболевания, жива и поныне.

В то же время нет ни одного экспериментального свидетельства, вынуждающего нас принять такое воззрение, если мы сохраняем полную непредвзятость наблюдений. К сожалению, мы далеко вышли бы за рамки нашей темы, если бы рассмотрели одно за другим все явления бактериологии и эпидемиологии, чтобы показать: злой дух болезни стоял у колыбели современных концепций инфекционных заболеваний и, невзирая ни на какие рациональные аргументы, навязывал их исследователям. Будет достаточно, если я приведу ряд возражений против этого воззрения.

Нельзя понимать организм как самодостаточную целостность с точно определенными границами, как это утверждают некоторые материалистические теории[116]. Это весьма абстрактное и конструктивное понятие, его специфический смысл зависит от цели исследования. В морфологии оно выступает в виде понятия генотипа — идеальной конструкции, выражающей результат действия наследственных факторов. В физиологии мы встретимся с понятием «гармонического живого индивида», «которому свойственно то, что действия всех его частей взаимодополняемы, взаимозависимы и благодаря этому образуют жизнеспособную целостность» (Градманн [Gradmann]). Этой способностью не обладает организм в его морфологическом смысле (индивид определенного вида как таковой). Например, гармоническую живую целостность представляет собой лишайник, части которого имеют различное видовое происхождение: одна часть — водоросль, другая — гриб. Но они настолько зависят друг от друга, что чаще всего не могут существовать раздельно. Всевозможные симбиозы, например, между бактериями, связывающими азот почвы, и фасолью, между микоценой и некоторыми лесными породами деревьев, между некоторыми животными и бактериями, осуществляющими фотосинтез, между некоторыми насекомыми и грибами и т. д., образуют «гармонические живые целостности»; сюда же можно отнести колонии муравьев, экологические системы, такие как лес.

Образуется целая шкала сложных комплексов, которые в зависимости от целей исследования могут считаться биологическими индивидами. Одни исследователи рассматривают клетку как индивид, для других индивид — это множество клеток, для третьих — это симбиоз, наконец экологическая система. «Поэтому было бы предрассудком выставлять на первый план в качестве живых индивидов организмы (в старом смысле слова), предрассудком, которому нет места в современной биологии»[117]. В свете этих понятий человек предстает как комплекс, для гармонического развития которого необходим целый ряд бактерий. Кишечная флора необходима для усвоения пищи, многие бактерии, живущие на слизистой оболочке желудка, необходимы для нормального функционирования последнего, и т. д. Некоторые виды в своих жизненных функциях еще более зависимы от других видов. Их метаболизм, процессы размножения да и весь жизненный цикл зависят от гармонического взаимодействия с другими видами. Некоторые растения опыляются только насекомыми, Plasmodium malariae <возбудитель малярии> всю свою жизнь проводит в путешествиях между телом человека и комара.

При таком понимании комплексного индивида непрерывные биологические изменения в нем связаны с явлениями, которые можно условно разделить на несколько категорий. Это либо (1) спонтанные или конституциональные процессы внутри генотипа; например, мутации и спонтанные изменения генов, которые можно приблизительно сравнить со спонтанными радиоактивными явлениями в атоме; сюда же можно отнести некоторые заболевания, такие как гемолитическая желтуха (Нэгели [Nageli]), а также вспышки некоторых эпидемий; либо (2) циклические изменения, частью обусловленные генетически, частью — взаимодействием элементов комплексной живой целостности, например, цикл жизни организмов (старение), смена поколений, часть диссоциативных изменений бактерий. Сюда относится как серогенез, так и иммуногенез, вирулентность как жизненная фаза бактерий и даже некоторые инфекционные заболевания, например, фурункулез при половом созревании. Наконец, это могут быть (3) чистые изменения взаимодействия частей единой целостности, сравнимые, например, с реакцией между ионами в каком-либо растворе, гипертрофия одного элемента биологического индивида за счет других, вызванная нарушением равновесия между явлениями первой и второй категорий либо внешними физико-химическими условиями. Сюда относится большинство инфекционных заболеваний. Возможна ли инвазия в старом понимании этого термина, т. е. интерференция совершенно чуждых друг другу организмов, происходящая в естественных условиях, это более чем сомнительно: для совершенно чуждого организма не найдется способных реагировать на него рецепторов, биологический процесс не состоится. Поэтому следует говорить, скорее, о чрезвычайно сложной революции внутри комплексной живой целостности, а не об инвазии[118].

Эта идея до сих пор не находит понимания, она, скорее, обращена к будущему, нежели к настоящему биологии. В современной биологии она присутствует лишь implicite, недостаточно развита и проработана.