1Возникновение и развитие научного факта

Если общие культурно-исторические и специфически. е связи принимаются во внимание теорией познания, позиция конвенционализма заметно ослабевает. Свободный рациональный выбор уступает место названным специфическим обусловленностям. Тем не менее, всегда имеют место другие связи, обнаруживающиеся в содержании знания и неподдающиеся ни психологическому (будь то в смысле индивидуальной или коллективной психологии), ни историческому объяснению. По этой причине они и кажутся «реальными», «действительными» и «истинными». Назовем их пассивными, детерминированными связями, в отличие от остальных, которые назовем активными. В нашей истории понятия сифилиса соединение всех венерических болезней в одно общее понятие «кары за греховное сладострастие» было активным сопряжением (ассоциацией) явлений, объяснение которому дает история культуры. В отличие от него ограничение лечебной эффективности ртути, о котором шла речь выше («ртуть иногда не излечивает болезнь греховного сладострастия, а, напротив, ухудшает ее протекание»), является пассивной ассоциацией мыслительных актов. Понятно, что сама по себе пассивная ассоциация без понятия «болезни греховного сладострастия» даже не могла бы быть сформулирована; впрочем, и само это понятие содержит в себе не только активные, но и пассивные элементы содержания.

Помимо различения пассивных и активных ассоциаций и указания на необходимость их взаимосвязи, история развития понятия сифилиса указывает на ограниченность роли любого эксперимента по сравнению со всей совокупностью опыта в определенной области знаний, в которую включаются эксперименты, наблюдения, профессиональные навыки (умения) и трансформации понятий. Даже героический «experimentum cruris»[37], произведенный Хунтером, ничего не доказывает, ибо его результат может и должен быть оценен как случайность или ошибка. Сегодня ясно, что более полный опыт в области прививок заставил бы Хунтера пересмотреть свои взгляды.

Однако есть большое различие между экспериментом и так понимаемым опытом: если эксперимент можно понимать просто как попытку получить ответ на поставленный вопрос, то опыт следует понимать как весь комплекс интеллектуального взаимодействия между познающим субъектом, имеющимся у него знанием и тем, что еще предстоит познать. Приобретение физических и психических навыков, накопление определенного числа наблюдений и экспериментов, способность преобразования понятий, относятся к таким факторам познания, которые не контролируются формально-логическими правилами, и потому познавательный процесс не может быть интерпретирован чисто формально-логически.

Поэтому спекулятивная теория познания не имеет под собой оснований; ее нельзя вывести и из каких-либо отдельных примеров познавательных процессов. Перед гносеологом открывается широкая перспектива эмпирического исследования познавательной деятельности, обещающая множество открытий.

Возвращаясь к нашему предмету, в частности к дальнейшей истории понятия сифилиса, мы должны упомянуть еще о двух идеях, которые привели к современной трактовке этого понятия. Одной из них является понимание сифилиса как патогенного специфического заболевания (в широком смысле этого термина), вторая — это понимание сифилиса как особого этиологического объекта.

Патогенное понятие сифилиса или представление о механизме патологических ассоциаций возникло еще в самых ранних трактатах о сифилисе. Почти все они основывались на теории дискразии, науке о плохой, испорченной смеси гуморов. Эта наука, точнее этот набор пустых фраз (она вся состояла едва ли из десятка возможных комбинаций гуморов, которых было недостаточно, чтобы охватить все болезни), господствовала во всей медицине. Описание всех ее перипетий вывело бы нас за рамки настоящей работы, но следует подчеркнуть один важный аспект: из общей теории о смеси гуморов вытекает мысль об испорченности крови больного сифилисом.

Это «alteratio sanguinis» [изменение крови] было одним из излюбленных способов объяснения всех общих заболеваний[38]. Однако если по отношению к другим болезням этот способ со временем вышел из употребления и был забыт, то его роль в объяснении сифилиса лишь возрастала и обогащалась новым содержанием.

Вначале вникнем в содержание таких высказываний: «Forte cum ossa vel panniculi et nervi nutriantur sanguine melancholico, qui cum infectus sit a mala qualitate, non convenienter transmutatur in substantiam nutriti, hinc fit, ut superfluitates, plurimae multiplicentur, quae ibi stantes, sunt causa dolorum praedictorum»[39]. Так объясняются костные боли при сифилисе. Или: «Et sicut tempore febrium epidemialium, mala qualitas occulta existens in aere, respicit ipsum cor, spiritus et sanguinem corrumpendo»[40]. Или: «Sanguis [при сифилисе] a bono ad malum et praeter naturalem habitum convertitur»[41]. «Hie vero adapertis, uclus et crustas subesse perspicuo cernitur. Causa vero est sanguis abunde fervens et crassus, venenosa qualitate infectus»[42]. Или: «Neque hoc, vaide alienum esse constat in his qui Gallico malo laborant, quando per eius morbi initia, sanguis commaculetur contagione adhibita, absque putridinis, minima quidemm nota»[43]. Или: «Morbus Gallicus est passio oriens ab universale infectione in massa sanguinea» (Cataneus)[44]. Или: «Sanguis a naturali statu recendes immutatur» (Fallopio)[45].

Сифилис — болезнь исключительно плеоморфная, многообразная. В старых трактатах мы можем часто прочесть, что она является «morbisproteiformis», из-за многообразия своих проявлений напоминает «Protheum vel Camaleonta» [Протея или Хамелеона][46]. Блох (Bloch) замечает, что почти нет болезни или симптома, которые не приписывались бы сифилису[47]. Поэтому исследователи искали то общее, что имеется у всех этих проявлений, и находили, что дело в испорченной крови.

«Попытки распознания сифилиса на основании анализа крови восходят ко времени, когда изучение патологии этой болезни обрело более определенные очертания, и стало совершенно очевидно огромное многообразие клинической картины сифилиса»[48].

«Вначале считалось, что инфицирующий агент — это кислая, едкая жидкость, которая, смешиваясь с кровью, образует самостоятельную форму»[49]. «Позже, когда убеждение в том, что сифилитическая инфекция зависит от изменений в крови и других гуморах, распространилось еще больше[50], стали считать, что «сифилитическая сыпь — это попытка природы «через кожу избавиться от болезнетворной субстанции[51]. «Morbus Gallicus est pustulae ex varia humorum corruptione generatae» (Leonicenus)[52]. Излечение понималось как очищение или освежение крови. «Membra enim sanguinem infectum pro suo alimento deputatum, cum ad ipsa nutrienda venerit, spernunt, et ad cutem tamquam ad emunctorium totius corporis a natura expellitur. Unde primum gignitur accidens, cutis videlicet defoedatio, et hinc est, quod exoriuntur pustulae saphati et cutis asperitates, defoedationesque» (Cataneus)[53].

Примерно в 1867 г. Гайгель писал, что «кровь, как общий резервуар питательных веществ, подвержена определенным физическим изменениям при сифилисе, а поскольку эти изменения не одинаковы во всех стадиях сифилиса, можно заключить с полным основанием, что эти изменения вызываются только аномалиями в питании»[54].

Райх в 1894 г., перебрав все возможные и невозможные проявления сифилиса, писал: «Все они выступают несомненными результатами изменений химического состава крови»[55]. «Различные проявления болезни косвенно указывают на то, что кровь сифилитиков отличается от крови здоровых людей. На это указывает также Э. Готье (Е. J. Gauthier), который подтвердил наличие пониженного содержания воды и поваренной соли». В этот период начинает конкретизироваться идея сифилитической крови.

Германн, уже знакомый нам бунтовщик-аутсайдер, гомерические нападки которого на «догмат сифилитической крови» мы уже приводили, описывает несколько современных ему опытов, которые должны были доказать изменения в сифилитической крови. Так, проводились опыты, якобы доказывающие возможность перенесения сифилиса через кровь[56]. «Другим аргументом в пользу того, что существует сифилитическая кровь, был факт перенесения сифилиса через прививку оспы»[57]. Германн рассказывает, как на заседании Медицинского Общества в Вене 12 января 1872 г. «молодой сын Эскулапа (д-р Лосторфер) заявил, что прежние исследования крови не дали реальных результатов из-за неправильной методики, и свидетельствовал, что он является первооткрывателем, а точнее, тем, кто постулировал наличие сифилитических корпускул в крови сифилитиков. Обнаружение этих корпускул в крови якобы позволяет точно диагностировать конститутивный сифилис». Уже через несколько дней была доказана ложность примененного метода, поскольку эти сифилитические корпускулы «не являются вполне специфическим симптомом сифилиса». Этот факт указывает также на то, что «исследования сифилитической крови велись с применением всех химических и микроскопических средств»[58].

Подробно об этом сообщает Брук[59]. «Издавна ведущиеся биохимические исследования сифилитической крови не приводили к эффективным методам диагностики. Нейманн-Конрид (Neumann-Konried), Райе (Reiss), Стонковенофф-Селинефф (Stonkovenoff-Seleneff), Лиге (Liegeois), Малассез (Malassez), Рилле (Rille), Оппенхайм (Oppenheim) и Лёвенбах (Lowenbach) проводили исследования изменений числа кровяных телец, гемоглобина, содержания железа, которые так и не принесли методов, применимых при диагностике. Нагелыимидт (Nagelschmidt) не подтвердил сообщений Моно (Monnod), Вератти (Verratti), Серентина (Serentin) и особенно Юстуса (Justus) об ослаблении эритроцитов в крови сифилитиков, что, как утверждалось, проявляется в снижении гемоглобина после первой инъекции ртути. Не привели к цели исследования повышенного содержания белка в сифилитической крови (Рико [Ricord], Гросси [Grossi] и др.). Даже труды Детре (Detre) и Селли (Sellei), посвященные проблеме агглютинации нормальной и сифилитической крови, соответствующие уже современным научным знаниям об иммунитете, как и работы Нагельшмидта об агглютинации, гемолизе и преципитации сифилитической крови, не имели практического значения.

С поразительным и беспримерным упорством испытывалисъ всевозможные методы, чтобы подтвердить и реализовать старую идею сифилитической крови. В конечном счете, это удалось сделать с помощью так называемой реакции Вассермана. Это открытие положило начало исключительно важным исследовательским направлениям; без преувеличения можно сказать, что оно стало эпохальным событием.

Во-первых, теперь сифилис получил новое определение, прежде всего, во вторичной стадии (lues secundaria) и в поздней стадии (lues tertiaria), особенно, однако, в стадии металюисных болезней, так называемых сухотки спинного мозга и прогрессивного паралича. Далее, была решена проблема наследственного сифилиса и латентного сифилиса. Затем отпали фантастические ассоциации сифилиса с различными заболеваниями, такими как фтизис, волчанка, рахит и др., что совпало с прогрессом в других областях знания.

Вместе с реакцией Вассермана возникла и серология как самостоятельная наука. Эта генетическая связь серологии с реакцией Вассермана еще живет в популярной медицинскои терминологии: часто реакцию Вассермана называют просто «серологическим тестом».

Одновременно развилась наука об этиологии сифилиса, которая стала эффективно применяться для определения болезни на первичной стадии. До настоящего времени (!) тем самым определяются границы сифилиса.

Адекватное описание истории какой-либо области знания — вещь исключительно трудная, если вообще возможная. В это описание должны войти многие сталкивающиеся между собой и взаимопроникающие течения мысли. Все они должны быть представлены: во-первых, как линии непрерывного развития и во-вторых; как взаимосвязанные линии. В-третьих, следовало бы основное направление развития, которое является идеализированной равнодействующей этих линий, рассматривать и вместе с другими, и отдельно от них. Это подобно тому, как если бы мы описывали естественный ход оживленной беседы многих участников. Все они говорят одновременно, беспорядочно, и все же в беседе вырисовывается некая общая мысль. Мы должны на каждом шагу прерывать временную непрерывность мыслительной линии, чтобы вводить другие линии, задерживать развитие, чтобы представить частные связи, многое упускать, чтобы удержать общую мысль. Таким образом, вместо описания динамического взаимодействия мыслей мы получаем более или менее искусственную схему.

Если бы я захотел проследить путь, ведущий от мистико-символического понятия о духе, вызывающем болезнь, далее о болезнетворном червяке, о яде, отравляющем кровь больного, от понятия contagium vivum[60] вплоть до современной идеи о бактериологическом характере заболевания, идеи из которой выкристаллизовалось понятие патогенного агента сифилиса, мне пришлось бы обратиться к далекому прошлому. Я должен был бы показать, как мысль о патогенном агенте повстречалась с мыслью о причине сифилиса, как на некоторое время отделилась от последней, а затем уже в новой форме снова соединилась с ней, чтобы уже не разлучаться до наших дней.

Но подробное описание этой истории не так уж необходимо, поскольку она аналогична рассмотренному ранее развитию идеи сифилитической крови, и для теории познания это не дало бы ничего принципиально нового. Надо только отметить одно важное отличие: до того как было найдено непосредственное доказательство существования патогенного агента, уже имелись косвенные доказательства, инфекционный характер заболевания подтверждался в наблюдениях и экспериментах. Имела место аналогия с другими областями патологии, в которых идея носителя инфекции была уже достаточно признана в ту эпоху, когда понятие бактерии было «популярным». Открытие возбудителя сифилиса в основном опиралось на знания, накопленные современной бактериологией. Реакция Вассермана стала непосредственным результатом сифилидологии, а затем привела к возникновению самостоятельной науки — серологии.

Открытие Spirochaeta pallida стало возможным благодаря обычной целенаправленной работе врачей, находящихся на государственной службе. После многочисленных безуспешных экспериментов, поставленных с целью найти возбудитель сифилиса другими исследователями, «Сигель в 1904 и 1905 гг. описал факторы, вызывающие различные инфекционные заболевания: оспу, ящур, скарлатину и сифилис. Он интерпретировал их как до тех пор неизвестные возбудители этих болезней и полагал, что они являются одноклеточными, Protozoa. Учитывая значение открытия Сигеля (если бы оно нашло подтверждение), тогдашний президент Имперского Министерства здравоохранения д-р Кёлер счел необходимым провести контрольные эксперименты в учреждениях министерства, чтобы иметь основания для оценки»[61].

«После совещания 15 февраля 1905 г., проведенного под председательством д-ра Кёлера (Kohler), было решено направить сотрудника министерства, советника правительства д-ра Шаудинна (Schaudinn) вместе с его помощником д-ром Нейфельдом (Neufeld) к директору Имперской кожно-венерической университетской клиники проф. Jleccepy (Lesser) с просьбой оказать помощь Министерству здравоохранения материалами клиники для проведения исследований с целью найти возбудитель сифилиса. Проф. Лессер согласился оказать необходимую помощь и привлек к сотрудничеству своего ассистента, военврача д-ра Хоффмана (Hoffmann)». Уже 3 марта 1905 г. Шаудинну удалось увидеть в свежем выделении из сифилитической папулы «очень тонкую, хорошо различимую лишь в очень сильном микроскопе активно движущуюся Spirochaeta. Он назвал ее Spirochaeta pallida, отличая от более «толстых форм», которые часто наблюдались на слизистой оболочке полости рта и половых органов. Вскоре был получен положительный результат в эксперименте по прививке материала, содержащего спирохету, обезьянам. Несмотря на это, а также на то, что свыше ста авторов нашли в различных люэтических продуктах Spirochaeta pallida, Министерство здравоохранения, где, собственно, произошло открытие, было чрезвычайно сдержанно в его описании.

«В отчете Министерства здравоохранения от 2 августа 1905 г., составленном д-ром Провазеком (Provazek), проверенном и подписанном д-ром Шаудинном, направленном секретарю Министерства внутренних дел 12 августа 1905 г., сказана, что вывод об этиологической природе Spirochaeta pallida, вызывающей сифилис, имеет определенные основания»[62]. С такой осторожностью, трезвостью и с таким чувством ответственности работало и делало выводы государственное учреждение, которому, собственно, принадлежит честь открывателя возбудителя сифилиса. С той же осторожностью, трезвостью и ответственностью работают и поныне наследники этого интеллектуального достояния.

После того как были получены чистые культуры Spirochaeta pallida, которые были привиты кроликам и обезьянам, тезис о том, что сифилис вызывается этим возбудителем, был подтвержден.

Так возникло современное понятие сифилиса. Еще раньше были открыты возбудители гонореи и мягкого шанкра, и это позволило исключить оба эти заболевания из картины сифилиса. Открытие Spirochaeta pallida вместе с реакцией Вассермана позволило окончательно решить вопрос о связи сухотки спинного тчозга и прогрессивного паралича с сифилисом. Поскольку спирохеты сразу после заражения были найдены в лимфатических узлах, первичную стадию сифилиса также перестали считать локальным заболеванием.

Дальнейшая судьба четырех мыслительных линий, которые связались узлом в современном понятии сифилиса, складывались следующим образом:«lues veneria», венерическое заболевание стало собирательным понятием. Связь венерической болезни с половым актом была перенесена из морально-мистической на чисто физиологическую почву. Из этой группы была окончательно исключена, во всяком случае более точно определена, паховая гранулема. Ту же роль, какую реакция Вассермана играет по отношению к сифилису, по отношению к паховой гранулеме играет так называемый кожный тест по Фраю (Frei), разработанный в рамках теории о бациллах ТВС. Были проведены дальнейшие исследования возбудителя. Не исключено, что будут найдены и другие возбудители венерических заболеваний, поскольку постоянно встречаются так называемые неспецифические появления шанкров на половых органах, и во многих случаях врачи затрудняются поставить диагноз. В сложных случаях приходится диагностировать psevdo-ulcus molle, или псевдосифилио. Половым путем переносятся некоторые тропические болезни. Из идеи эффективного применения ртути выросла общая химиотерапия, одним из плодов которой является Salvarsan и некоторые другие лекарственные препараты. Хотя химиотерапия применяется в самых различных областях, наиболее эффективна она при лечении сифилиса Йдругих болезней, вызываемых одноклеточными.

06 идее сифилитической крови (это третья линия мысли) речь пойдет далее.

Несколько важных фактов нужно добавить к вопросу об идее возбудителя. Биологические особенности Spirochaeta pallida являются причиной некоторых симптомов заболевания. Особые нейротропные и дерматропные вирусы, которые могут быть вариациями Spirochaeta pallida, по мнению некоторых специалистов, оказывают влияние на протекание заболевания[63]. Различные стадии сифилйса, в частности рецидивы болезни, иногда пытаются объяснить определенными изменениями в поколениях возбудителя. Другие важные явления из области патогенеза и эпидемиологии, а также бактериологии как самостоятельной науки, сегодня уже позволяют обнаружить определенные расхождения между развитием понятия самой болезни и понятием вызывающего ее микроорганизма.

Здесь, в первую очередь, надо назвать бессимптомное заражение (Nicolle), которое протекает без клинических проявлений и которое при некоторых инфекционных заболеваниях, например, при тифе, имеет большое значение. Другим примером, вероятно родственным, является совершенно безвредное для пациента носительство бактерий; в случае некоторых бактерий это явление более распространено, чем заболевание, вызываемое ими (например, дифтерия, менингококки и др.).

Наличие микроорганизмов, таким образом, не является однозначным показателем заболевания, и поэтому общепризнанная в классической бактериологии роль возбудителя теперь уже может быть поставлена под сомнение. Вновь возрождаются более старые теории, например, идея Петенкоффера (Petenkoffer). Сегодня можно почти с полной уверенностью сказать, что «возбудитель» является только одним из многих симптомов, вообще говоря, даже не самым важным, которые говорят о заболевании. Само по себе наличие возбудителя еще не говорит о болезни, поскольку многие микробы настолько вездесущи, что могут обнаруживаться автоматически, если имеют место соответствующие условия.

В теоретической бактериологии есть и другие внутренние трудности. Биологические характеристики Spirochaeta pallida весьма сходны со Spirochaeta cunuculli, Spirochaeta pallidula, Spirochaeta dentium и др. Различить их можно только с помощью прививок животным[64]. Spirochaeta pallida, таким образом, можно определить как то, что вызывается сифилисом, а не наоборот, когда сифилис определяют как болезнь, вызываемую этой спирохетой. Как болъшинство бактерий, Spirochaeta pallida вряд ли определима как вид чисто ботанически. Можно определить этот вид бактериологически, однако часто это определение не совпадает с теми данными, которые дает патология, как это доказывает теория вибрионов[65].

Кроме того, необходимо учитывать исключительную вариативность бактерий, которая у некоторых видов настолько высока (например, в группе дифтерита-псевдодифтерита), что не может быть и речи о классификации видов.

Непредсказуемые флуктуации вирулентности, такие как трансформации сапрофитов в паразитов и обратно, в совокупности разрушают однозначность зависимости между бактериями и заболеваниями, которая некогда казалась столь очевидной. Недавно Уленхут (Uhlenhut) и Цюльзер (Ziilzer) в экспериментах на морских свинках добились трансформации безвредных спирохет в вирулентные.

Итак, нельзя считать, что сифилис гносеологически может быть определен только через Spirochaeta pallida. Представление о бактериологически детерминированной этиологии сифилиса ведет к неопределенностям, связанным с понятием бактериологических видов как такбвых, и зависит от возможного будущего развития этой области науки.

Развитие понятия сифилиса как специфической болезни также не является и не может являться законченным, поскольку оно зависит от многих открытий и новинок патологии, микробиологии и эпидемиологии[66]. Его характер менялся от мистического к эмпирическому и общепатогенному и затем — к этиологическому по преимуществу. При этом было найдено много интереснейших деталей, но также и потеряно много деталей старой науки. Теперь мы уже слишком мало обращаем внимания, если вообще обращаем, на зависимость сифилиса от климата, времени года и общей телесной конституции больного, тогда как в старых трактатах можно найти довольно много наблюдений, связанных с этими факторами. Вместе с изменением понятия сифилиса возникли новые проблемы и новые области знания, так что, собственно, все еще впереди.

ГЛАВА 2

ЭПИСТЕМОЛОГИЧЕСКИЕ ВЫВОДЫ ИЗ ПРЕДСТАВЛЕННОЙ ИСТОРИИ ПОНЯТИЯ

1. ОБЩИЕ РАССУЖДЕНИЯ О ЗНАЧЕНИИ ИСТОРИИ НАУКИ

Научное понятие как итог исторического развития мысли.

История возникновения научного понятия может оставить равнодушными только тех эпистемологов, которые полагают, будто ошибки, скажем Роберта Майера, не имеют никакого значения для оценки принципа сохранения энергии. Здесь можно сказать следующее: во-первых, наверное, в науке не бывает ошибок в полном смысле слова, как нет и полной истины. Рано или поздно закон сохранения энергии будет переосмыслен, и тогда, возможно, потребуется возвращение к упомянутым «ошибкам». Во-вторых, хотим мы того или нет, мы не можем освободиться от прошлого со всеми его ошибками. Они продолжают жить в принятых нами понятиях, в понимании проблем, в школьном обучении, в повседневной жизни, в языке и в социальных институтах. Понятия не рождаются из ничего (generatio spontanea), они, так сказать детерминированы своими предшественниками. Прошлое небезопасно, а иногда и очень опасно именно тогда, когда связь с ним не осознается или остается неизвестной.

Биология научила меня исследовать любую развивающуюся область знаний всегда с точки зрения истории этого развития. Возможна ли современная анатомия без эмбриологии? Поэтому теория познания без исторических и сравнительных исследований — пустая игра слов, epistemologia imaginabilis[67].

Мнение о том, что история познания имеет столько же общего с содержанием научного знания, сколько история телефонного аппарата с содержанием телефонных разговоров, является ошибочным. По меньшей мере, три четверти, если не все содержание науки, обусловлены и могут быть объяснены через историю мысли, психологию и социологию мышления.

Возвращаясь к теме настоящей работы, можно с уверенностью сказать, что к понятию сифилиса можно было прийти не иначе, как через исследование истории этого понятия. Как мы показали ранее, сама по себе Spirochaeta pallida недостаточна для определения сифилиса. Нельзя сифилис определить как болезнь, вызываемую бледной спирохетой, напротив того, Spirochaeta pallida может характеризоваться как «микроорганизм», имеющий связь с сифилисом. Любая другая дефиниция этого возбудителя безуспешна, и кроме того, из-за нерешенности проблемы, связанной с тем, что носителями спирохеты могут быть вполне здоровые люди, однозначное определение этого заболевания через понятие Spirochaeta pallida попросту невозможно.

Было бы неверно также определять сифилис феноменологически, а не понятийно, например, как определяют растения или животных по их внешним признакам. Хотя историческое развитие этого понятия было трудным и сложным, было бы наивностью считать, что сегодня мы в состоянии сформировать понятие сифилиса как специфической болезни, используя только имеющиеся в наличии средства наблюдения и эксперимента.

Такое допущение нельзя принять даже как мысленный эксперимент [Denkexperiment]. Современные средства исследования также являются результатом исторического развития, они таковы, как они есть, именно потому, что имели такую, а не иную историю. Например, современное понятие специфической болезни также является итогом определенного развития, а не просто одной из логических возможностей. Как показывает история, можно вводить совершенно иные классификациии болезней, более того, можно вообще обойтись без понятия «спецификация болезни» [Krankheitseinheit].

Вместо этого можно говорить только о различных симптомах и состояниях, о различных пациентах и различных случаях заболевания. Такой подход был бы достаточно практичен, поскольку всегда различные формы и состояния болезни, а также различные индивиды с различной телесной конституцией, требуют особого лечения. Из этого следует, что формирование понятия «спецификация болезни» предполагает как синтез, так и анализ, и что современное понятие ни логически, ни содержательно не является единственным решением проблемы. Вообще нельзя говорить о таком решении как о чем-то раз и навсегда данном.

Многолетний опыт работы в венерологическом отделении столичной клиники убедил меня в том, что вооруженный всевозможными интеллектуальными и материальными средствами современный исследователь не может вычленить из множества случаев, с которыми он имеет дело, все многообразие картин заболевания и efo последствий, а также отделить от них все возмржные осложнения, вызываемые этой болезнью, и связать все это в единое целое. Только организованный коллектив исследователей, оснащенный всем накопленным в этой области знанием и работающий на протяжении жизни не одного поколения, мог бы получить такую целостную картину уже хотя бы ротому, что развитие проявлений этого заболевания продолжается десятки лет. Но это и означает, что профессиональная подготовка, овладение техническими средствами и сама организация сотрудничества раз за разом возвращает исследователя на путь исторического развития познания. Разрыв с историей просто невозможен.

Могут возразить, что теория познания не занимается исследованием того, каким путем происходит открытие каких-либо связей, а интересуется только научным обоснованием, объективностью доказательств и логической корректностью. На это можно ответить следующим образом. Такое обоснование, безусловно, очень важно в науке вообще и в нашем случае — в_разумных пределах и с определенной степенью точности — в частности. Без этого условия сифилидология не была бы научным знанием. Но я не могу согласиться с точкой зрения, согласно которой исследование системы понятий на предмет ее согласованности и взаимосвязанности является единственной или самой важной задачей теории познания.

Знание — для тех, кто занимается исследованиями в какой-то конкретной области, — всегда выглядит систематическим, доказанным, практически полезным и очевидным. А чуждые системы знания (для тех же исследователей) выступают как противоречивые, безосновательные, практически бесполезные, фантастические или мистические. Не пришло ли время занять менее эгоцентрическую и более универсальную позицию и говорить о сравнительной теории познания? История естественных наук показывает нам, что принцип мышления, позволяющий учесть большее число деталей и обязательных связей, заслуживает особого внимания. Я полагаю, что принцип, которому я следую в данной работе, позволяет учесть и исследовать многие такие связи, которые иначе могли бы быть упущенными. Понятие сифилиса должно исследоваться как событие в истории идей, как результат развития и взаимного влияния различных идей, выработанных коллективным мышлением.

Невозможно обосновать «экзистенцию» сифилиса иначе, чем исторически. Чтобы избежать ненужной и устаревшей мистики, целесообразно понимать «экзистенцию» лишь как вспомогательный термин, как удобное сокращение[68]. Но было бы большой ошибкой ограничиться только утверждением, что это понятие не может быть получено без анализа конкретных исторических связей. Необходимо еще исследовать закономерности, которые, возможно, стоят за этими связями, и раскрыть действующие при этом социокогнитивные силы.

2. ПРОТОИДЕИ КАК НАПРАВЛЯЮЩИЕ ЛИНИИ РАЗВИТИЯ ПОЗНАНИЯ

Хотя множество хорошо подтвержденных научных фактов связываются между собой и с донаучными, более или менее смутными, протоидеями (или предидеями), бесспорными историческими звеньями развития, содержательную связь между ними обосновать не так просто.

Как мы уже видели, смутная идея изменения крови сифилитика существовала за сотни лет до ее научного обоснования. Она возникала из хаотического смешения различных идей, развивалась в течение многих эпох, обогащалась новым содержанием, становясь все более точной и предметной. Постепенно возник и упрочился догмат сифилитической крови. Сколько исследователей, подобно Готье (Gautier), уступая давлению общего мнения, приводили совершенно несостоятельные доказательства этой идеи! Наверное, как ни в одном другом случае здесь был задействован весь доступный в те времена исследовательский арсенал до тех пор, пока цель не была достигнута и идея сифилитической крови не получила научное воплощение в реакции Вассермана, а затем в позднейших более простых реакциях. Но и до сих пор она остается в обыденном сознании, когда говорят о нечистой крови больного сифилисом.

С этой точки зрения, реакция Вассермана в своем отношении к сифилису является определенным научным выражением древней протоидеи, которая принимала участие в формировании понятия сифилиса.

Протоидеи фигурируют и в других областях знаний. Греческая античность оставила в наследство современной теории атома протоидею, в особенности развитую Демокритом в его «атомизме». Историки науки, например, Пауль Кирхбергер[69] или Ф. А. Ланге, согласны в том, что «современная наука об атоме шаг за шагом вышла из атомизма Демокрита»[70]. Многие мотивы современной атомистики, которые можно обнаружить в высказываниях древних атомистов, все еще изумляют нас: это идеи комбинации атомов и их разделения, взаимного притяжения и вытекающих из этого следствий, давления и соударения атомов и т. д. Аналогично дело обстоит и в других теориях: идея химического элемента и химической связи, закон сохранения материи, идея сферичности Земли и гелиоцентризм — все они развивались исторически из более или менее смутных протоидей, которые существовали гораздо раньше, чем их естественнонаучные обоснования, и прежде чем они получили современные выражения, они по-разному обосновывались в различные исторические периоды.

Задолго до современной теории инфицирования, и даже до изобретения микроскопа, некоторые исследователи достаточно ясно говорили о мельчайших, невидимых, но живых болезнетворных агентах. Высказывания Варро (Marc. Terent. Varro): «Animalia minuta, quae non possunt oculi consequi et per aera intus in corpus per os, nares perveniunt et efficiunt difficiles morbos» [Мельчайшие живые существа, невидимые глазу, входят в тела из воздуха через рот и нос и вызывают различные заболевания] — как будто взяты из популярной книжки Флюгге о капельной инфекции[71].

Я не хочу этим сказать, что для каждого научного открытия можно найти соответствующую протоидею, если н, е заниматься натяжками. Напрасно мы* искали бы протоидеи таких понятий, как изомерия или деление бактерий по Грэму (Gram). С другой стороны, не всякая древняя идея, которая выглядит похожей на более поздние открытия, связана с ними исторически; наверное, нет никакой связи между диагностированием беременности по Зондеку-Эшхайму (Zondek-Aschheim) со средневековой идеей распознавания девственности или беременности по моче.

Случалось, что идея отбрасывалась из за того, что долгие поиски ее научного обоснования оказывались безуспешными. Например, в течение многих веков искали «абсолют», а сегодня наука даже не находит подходящих слов, чтобы выразить это понятие. Может ли теория познания пройти мимо того обстоятельства, что многие. научные понятия постоянно развиваются из протоидей, которые в свое время не нашли доказательств, ценность каковых сохранилась бы до наших дней?

Рассмотрение и исследование таких понятий необходимо, но, конечно, не в том смысле, который напоминал бы гипотезу о «причудах природы» из предыстории палеонтологии; их следует понимать как исторически обусловленные, — возникшие на определенной социокогнитивной основе рудименты современных теорий.

ТЯ5ытует мнение, что если история порождает огромное количество более или менее смутных идей, то именно наука и способна отобрать из них «правильные» и отбросить «ошибочные». Если бы так и было в действительности, то нельзя было бы объяснить, как возможно возникновение столь большого числа «правильных» догадок о неизвестных объектах. Принципиально бшибочно implicite содержащееся в таком мнении положение о том, что к древним и смутным идеям применимы категории истинности и ложности. Была ли истинна идея испорченной сифилитической крови, «испорченной или меланхо-, лической», слишком «горячей и густой»? «Испорченность» — это не строго научное определение. Мы не можем решить, применимо ли оно к сифилису изза его многозначности и неясности. Оно годилось как исходный пункт для развития определенного понятия, но в наши дни уже не может считаться понятием, которое включается в[72] научную систему.

Мы также не можем оценить степень точности даже наиболее применимого старинного определения alteratio sanguinisибо alteratio — это неопределенное свойство: всякому состоянию любой болезни соответствует какое-то» значение alteratio sanguinis. Кроме того, понятие «сифилис» сегодня означает нечто иное, чем прежде. Ценность этой протоидеи заключена не в ее внутренней логике и не в ее «объективном» содержании, а лишь в ее эвристической роли, которую она играла в естественном ходе исторического развития.

Tie подлежит сомнению, что определенный факт шаг за шагом выводится из этой смутной протоидеи, которая сама по себе не является ни истинной, ни ложной.

Что касается других идей, скажем греческих протоидей атома или элемента, то и здесь мы не можем решить, являются ли они истинными или ложными, вырывая их из контекста времени, в котором они относились к иному мыслительному коллективу и соответствовали иному стилю мышления. И хотя они. не соответствуют современному способу научного мышления, в глазах своих создателей они, несомненно, были истинными.

Оценивать истинность устаревших теорий, исходя из абсолютного критерия, так же неверно, как было бы неверно применять критерий приспособляемости, независимый от времени, к палеонтологическим видам. Бронтозавр наверняка был приспособлен к окружавшему его миру не хуже, чем ящерица к нынешнему. Вырванные из своей среды, они не могут считаться ни «приспособленными», ни «неприспособленными».

Развитие мышления происходит намного быстрее, чем развитие, о котором идет речь в палеонтологии. Мы постоянно наблюдаем «мутации» стиля мышления. Изменения в физике и ее стиле мышления под влиянием теории относительности или в бактериологии под воздействием теории вариабельности и циклогении могут служить примерами таких «мутаций». Мы внезапно утратили былую ясность относительно того, что такое индивид, что такое вид, насколько широко следует понимать жизненный цикл. То, что несколько лет назад считалось естественным явлением, сегодня выглядит скоплением артефактов. Мы вскоре не сможем сказать, правильна или неправильна теория Коха, поскольку в нынешней неразберихе возникают все новые понятия, которые не согласуются с понятиями Коха.

Быть может, другое сравнение лучше объяснит роль протоидей. Это пример, который в последнее время приводится некоторыми психологами, занимающимися проблемой происхождения слов. «Слова не были изначально наборами звуков, которые произвольно приписывались определенным предметам, вроде слова UFA, обозначающего немецкую киностудию, или «L», обозначающего самоиндукцию; они, скорее, являются перенесением содержания опыта и объектов на тот материал, который легче всего формировать и который всегда под рукой. Воспроизведение слов поэтому первоначально не было логически точным обозначением, но лишь отображением (в динамическом смысле геометрии). Смысл был бы непосредственно включен в звуковые структуры, возникающие таким образом»[73]. Наверное, существование протоидей опирается на подобные допущения: воспроизводство мыслей не было изначально логически точным обозначением, но являлось перенесением опыта на материал, который легко сформировать и который всегда под рукой. Зависимость между воспроизведением и опытом нетождественна обычному отношению между каким-либо символом и тем, что он символизирует, но основана на психологическом соответствии между ними.

Возникающие таким образом мыслительные конструкции обнаруживают это с очевидностью.

Итак, слова не были изначально именами объектов, а мышление, по крайней мере изначально, не является ни реконструкцией, ни прототипом явлений, ни приспособлением мысли к каким-либо внешним фактам, которые, по Маху, даны сознанию любого индивида[74]. Слова и идеи изначально являются звуковыми и мысленными эквивалентами опыта, возникающего вместе с ними. Этим объясняется магическая роль слов и догматическое, фетишистское значение предложений.

Такие протоидеи с самого начала слишком широки и недостаточно конкретны. Согласно Хорнбостелю (Hombostel), идеи, как и значения слов, развиваются «не путем восхождения от частного к общему, но путем дифференциации или конкретизации от общего к частному)^

3. УСТОЙЧИВОСТЬ СИСТЕМ УБЕЖДЕНИЙ И ГАРМОНИЯ ИЛЛЮЗИЙ

Мнения как автономные структуры, обладающие стилем.

Как только структурно завершенная, замкнутая система убеждений, складывающаяся из многих деталей и связей, сформирована, она оказывает упорное сопротивление всему тому, что ей противоречит.

Хорошим примером может служить история понятия «кары за греховное сладострастие», упорно сопротивлявшегося всякому иному понятию. Речь идет не только о пассивном сопротивлении или консервативности по отношению к новизне, а именно об активном сопротивлении, которое проходит через несколько этапов:

1) противоречие системе убеждений совершенно немыслимо;

2) все, что не согласуется с системой, просто не замечается;

3) если и замечается, то замалчивается;

4) затрачиваются огромные усилия, чтобы объяснить, что данное исключение вовсе не противоречит системе;

5) несмотря на то, что противоречащие системе явления получают подтверждения, в них все же видят описания и даже иллюстрации того, что соответствует господствующим взглядам, как бы реализации последних.

В истории науки нет формально-логической связи между понятиями и их доказательствами: последние часто подгоняются к теоретическим концепциям и, наоборот, концепции подгоняются к доказательствам. Концепции не являются логическими системами, хотя всегда стремятся к этому, но они суть смысловые конструкты, соответствующие стилю мышления, и лишь в качестве таковых они развиваются или подлежат забвению, переходят в другие конструкты вместе со своими доказательствами. Как всякая социальная структура, каждая историческая культурная эпоха имеет свои доминирующие концепции, но при этом сохраняет концепции, оставшиеся от прошлых эпох, а также зародыши концепций, которым суждено будущее. Одной из наиболее важных задач сравнительной теории познания должна была бы стать задача: выяснить, каким образом мнения, смутные идеи переходят из одного стиля мышления в другой, как они внезапно выходят на первый план в виде спонтанных идей, как благодаря определенной гармонии заблуждений превращаются в устойчивые, застывшие структуры. Только так, исследуя и сопоставляя эти связи, мы могли бы понять культурную среду, в которой пребываем.

Чтобы пояснить эту мысль, можно привести несколько примеров, иллюстрирующих различную степень устойчивости убеждений.

I. Если какое-то мнение достаточно прочно обосновалось в мыслительном коллективе, если оно проникает в обыденную жизнь и становится привычным языковым выражением, если оно становится в полном смысле воззрением, то противоречие ему немыслимо и непредставимо. Вспомним, что приходилось слышать Колумбу: «Можно ди быть столь безрассудным, чтобы полагать, будто существуют антиподы, люди, которые ходят вниз головой и вверх ногами? Что на Земле есть место, где все наоборот: вверху то, что должно быть внизу, где деревья растут вниз, а дождь, снег и град падают наверх? Ведь все эти глупости вытекают из заблуждения, согласно которому Земля круглая». И так далее.

Это сегодня всем ясно, что за подобными рассуждениями стоит абсолютизация понятий «верх» и «низ», и что все они теряют смысл, если мы становимся на точку зрения относительности. Но и в наши дни можно встретиться с подобными же заблуждениями, когда, например, абсолютизируются такие понятия, как «бытие», «реальность», «истина» и т. п. Канту был необходим непознаваемый субстрат чувственных явлений — «вещь сама по себе»: иначе, считал он, «мы пришли бы к бессмысленному утверждению, будто явление существует без того, что является»[75]. Аналогичен вопрос Вундта: «Что делать со свойствами и состояниями, которые не являются свойствами и состояниями чего бы то ни было?»[76].

II. Каждая достаточно содержательная теория проходит в своем развитии классическую стадию, когда она замечает только те факты, которые ей в точности соответствуют, и затем стадию осложнений, когда на первый план выходят исключения. Это хорошо понимал великий теоретик Пауль Эрлих, который писал: «К сожалению, это ничем не отличается от всех прочих научных проблем, поскольку они всегда становятся все более сложными»[77]. Часто исключений становится так много, что их количество начинает превышать число нормальных случаев. Именно такое отношение имеет место между классической химией и химией коллоидов. Коллоидные реакции шире распространены в природе, чем классические химические реакции; тем не менее, коллоидные реакции гораздо дольше ожидали своего научного открытия. Множество явлений, наблюдавшихся в кожевенном, красильном деле, в клеевой и резиновой промышленности, в производстве взрывчатых веществ, не соответствует законам классической химии; нужны специальные законы, чтобы объяснить, как почва может удерживать питательные для растений соли, которые по законам классической химии и физики должны были беспрепятственно вымываться грунтовыми водами.

Длительное время такие «исключения» вообще не замечались. Поразительным примером являются наблюдения, проделанные в 1908 г. Бьерумом и Хантчем (Bjerrum, Hantzsch), которые, не согласуясь с классической теорией диссоциации электролитов, ждали около десятка лет, пока другие исследователи не провели такие же наблюдения. Признание же их наступило после гораздо более поздней публикации работ Лауэ и Брэгга (Laue, Bragg). Не замечался простой факт, состоящий в том, что цвет ионизированного раствора соли при разжижении может так изменяться, что степень диссоциации как бы остается неизменной; или тот факт, что добавление CaCl₂ к солевому раствору сдвигает нормальную реакцию смеси в сторону кислоты.

А вот пример из повседневной жизни. В те времена, когда сексуальность считалась чем-то грязным, а наивность равнялась духовной чистоте, невинные дети считались бесполыми. Их сексуальность не замечалась. Поразительно! Ведь мы все некогда были детьми, и никто из нас не живет в полной изоляции от детей. Но лишь психоанализ смог обнаружить детскую сексуальность.

То же самое можно сказать о классической теории инфекционных заболеваний: она приписывала каждой инфекционной болезни маленьких живых «возбудителей» и не замечала, и не могла заметить, что те же самые «возбудители» обнаруживались и у здоровых людей, до тех пор пока не было открыто явление бациллоносителей. Другим шоком стала изменчивость микроорганизмов. Во времена Коха, в период, когда теория специфичности была повсеместно распространена, нельзя было признать никакой изменчивости, пока позднее не умножилось число наблюдений этого явления[78]. Третий удар классической теории инфицирования был нанесен теорией вирусов, способных проходить сквозь фильтры. Было показано, что классическое заражение, так называемая инвазия возбудителя, как раз является исключением в общем механизме инфицирования.

Именно этот пример показывает, насколько в большой степени консервативность мыслительных систем, выступающих как замкнутые целостности, относится к физиологии познания (Erkenntnisphysiologie): той силой, которая способна обеспечить прогресс, должна быть только классическая теория с ее истинными (т. е. неразрывно связанными с данной культурной эпохой), замкнутыми (т. е. ограниченными), общепринятыми (т. е. релевантными господствующему стилю мышления) связями идей. Бациллы Леффлера (дифтерийные палочки), например, никогда не были бы признаны возбудителями заболевания, если бы их вначале обнаружили у здоровых людей. В такие времена, когда люди безумно хотят знать «причины» чего бы то ни было, никто не обратил бы достаточного внимания и не предпринял бы энергичных усилий для этого именно потому, что отсутствовала бы необходимая связь этих микроорганизмов с заболеванием.

Таким образом, открытие неразрывно связано с так называемыми ошибками: чтобы познать какую-то связь, надо пренебречь некоторыми другими связями, допустить некоторые противоречия или не заметить их.

Физиология познания аналогична физиологии движения: чтобы выполнить какое-то движение одной конечностью, нужно приостановить опорную или миостатическую систему. Каждое движение складывается из двух активных процессов: возбуждения и торможения. В физиологии познания этому соответствует целенаправленная детерминация и противоположно направленная абстракция, дополняющие друг друга.

III. Наряду с различными по степени проявлениями консервативной тенденции мыслительных систем, как мы уже говорили, имеют место прячущиеся до поры «исключения». Таким исключением, как один из множества примеров, можно считать движение Меркурия по отношению к законам небесной механики Ньютона. Хотя специалисты знали об этом исключении, его в общем замалчивали, поскольку оно не согласовывалось с господствующими воззрениями. Его стали приводить в качестве аргумента тогда, когда это оказалось полезным для теории относительности.

IV. Поучительно упорство, с каким соглашатели пытаются «объяснить» наблюдения, противоречащие общепринятым взглядам. Оно показывает, как любой ценой стремятся получить логически согласованные системы и как логика может интерпретироваться в исследовательской практике. Всякая теория хочет быть логической системой, но как же часто это стремление заводит ее в ловушку petitio principii!

Наверное, стоит привести следующий пассаж из Парацельса как набор отличных иллюстраций к сказанному выше: «Человеку, который сверяет свой путь с видимым светом Природы, представляется невероятным, вызывает в нем гнев и отвращение то, что люди могут быть настолько одержимыми дьяволом, что про какого-то человека можно сказать: это не человек, а дьявол. Разве не чудо Господне, что живущий на Земле человек может уподобиться дьяволу? Ведь человек есть образ и подобие Бога, а не дьявола, который отличается от человека, как камень от дерева. Но ведь человек не только создан по образу и подобию Божию, он еще и искуплен Сыном Божиим от дьявола. Насколько же невероятно, что несмотря на это, он брошен в такую ужасную западню и остается там без помощи!»[79].

Здесь два догмата веры противостоят друг другу: человек одержим дьяволом и человек искуплен от дьявола. Ни одно из этих утверждений не может быть поставлено под сомнение, но ведь надо кое-что уступить и логике! Что же может восстановить согласие? Божье чудо! Теперь и логика спасена и разум человека избавлен от «отвращения и гнева». Хотя это явный алогизм, он вполне соответствует стилю эпохи. Представим себя в мире Парацельса! В мире, где каждая вещь, каждое событие выступают как символы, и в то же время любой символ, любая метафора обладают объективным значением. В мире, наполненном тайным смыслом, духами и неведомыми силами, в мире, где бунт уживается с покорностью, любовь с ненавистью. Как еще можно жить в реальности, столь бурной, неопределенной, опасной, иначе, чем верой в чудо? Чудо — это и есть самый фундаментальный принцип, самый непосредственный опыт этой действительности, оно таится везде и всюду и пронизывает собой все знание, является предпосылкой любого размышления и следствием из него.

Ограниченная своим стилем мышления система непосредственно невосприимчива к новым идеям. Чтобы войти в систему, эти идеи должны быть переосмыслены так, чтобы ей соответствовать.

V. Самую инертную систему образуют убеждения, порожденные творческой фантазией, в которых ожидания или мечтания индивида чудесным образом обретают, так сказать, научное воплощение.

Примером здесь может служить чуть ли не любая теория, ибо все теории содержат в себе какой-то элемент мечтаний исследователей. Но я приведу конкретные и специальные примеры не для того, чтобы просто убедить читателя в том, что такие мечтания действительно существуют, а чтобы проследить, как далеко они могут идти.

В те времена, когда уже само изумление перед природой считалось наукой, когда еще не было другой силы, способной вести вперед исследование, кроме этого изумления, предметом восхищения и слишком большой переоценки была целесообразность явлений живой и неживой природы. Особенно поражало совершенство инстинктов. Вуд (Wood) в опубликованной в 1867 г. работе «О жилищах животных» рассказывает: «Маральди (Maraldi) заметил исключительную регулярность пчелиных сот. Он измерил углы ромбовидных стенок сот и нашел, что они в точности равны 109°28′ и 70°32\ Будучи уверен, что данные значения углов связаны с наиболее экономным строением сот, Реомюр (Reamur) попросил математика Кёнига (Konig) вычислить форму гексагонального сосуда, образованную тремя ромбами, так чтобы этот сосуд имел максимальный объем при минимальной поверхности. Кёниг ответил Реомюру, что ромбические углы должны составлять 109°26′ и 70°34′, что отличалось от измеренных значений лишь на 2′. Чтобы устранить это несовпадение, Маклорен (Maclaurin) повторил измерения Маральди и признал их точными. Тогда он проверил вычисления Кёнига и нашел, что в таблицу логарифмов, которой тот пользовался, вкралась ошибка. Таким образом, ошибались не пчелы, но математики, а пчелы только помогли обнаружить эту ошибку». Мах добавляет к этому: «Те, кто знает, как измеряются кристаллы, и кто видел пчелиные соты, имеющие довольно шершавую, а вовсе не полированную поверхность, станут сомневаться в том, можно ли при измерении ячеек сот получить точность до 2′. Следует признать все это плодом смелого воображения математиков […]. При этом надо заметить, что задача была слишком неточно сформулирована, чтобы сказать, как далеко продвинулись пчелы в ее решении»[80].

Кому этой забавной истории[81], поданной, впрочем, в наукообразном виде, будет недостаточно для доказательства того, что некоторые мечты ученых сбываются как бы сами собой (Wunschtraumerftillimg), тому мы покажем еще более «объективные фантазии», воплощенные в рисунках.

В амстердамском издании «Epitome» Везалия[82] на с. 33 мы видим изображение матки, а на с. 32 читаем такое пояснение. Такое же мнение можно найти и у других авторов, ср.: «Pet. Per quas vias, mulier semen suae gravidationis tempore ejaculatur, si uterus tarn arete claudatur, ut ne quidem acus eum intret, lauctore Hippocrate, lib. V. aphorism, li. et. liv? Resp. Per ramum quendam deductum a vase ejaculatorio in uteri cervicem insertum. Ut hac figura constat»[83].