Вор-любитель. Избранные рассказы о Раффлсе

– Если я поступаю так, то лишь затем, чтобы в надлежащий момент пустить козыри. Кроме того, в комнате есть такие предметы, как окна, а Краушей – человек, способный отважиться на риск. Ты должен верить мне, Банни, не первый день ты меня знаешь.

– Ты уже уходишь?

– Некогда терять время. Не отставай от них, старый друг, но ни под каким видом не давай заподозрить себя, – его рука на мгновение опустилась ко мне на плечо, затем он оставил меня у окна и прошел через комнату. – Мне уже пора уходить, – доносились до моего слуха его слова, – но мой друг останется здесь до конца. Я же потушу газ в своих комнатах и оставлю ключ там, внизу у констебля. Желаю вам благополучного исхода, Мэкензи, это единственное, чего я могу пожелать.

– До свидания, сэр, – послышалось в ответ озабоченным тоном, – весьма благодарен.

Мэкензи все еще хлопотал у окна, я же стоял у другого, переживая смешанное чувство страха и злобы, несмотря на то, что я прекрасно знал Раффлса с его неистощимой находчивостью. До сих пор я всегда приблизительно знал, что он предпримет в данном случае. В этот раз я, по крайней мере, не мог и вообразить какой-нибудь способ, преисполненный хитрости и отваги. Раффлс вернется в свою комнату, предупредить Краушея и выпустит его? Нет, там есть такие предметы, как окна. Тогда к чему же Раффлс оставил нас? Я перебрал в уме множество средств и наконец остановился на кэбе. Окна спальни выходят в узкий переулок, они расположены не особенно высоко, человек может выскочить из них на кузов кэба, даже когда тот движется, и может быть увезен из-под самого носа полиции! Я представлял себе Раффлса, правящего кэбом, неузнаваемого во мраке ночи. Картина эта вырисовалась в моем мозгу в тот момент, когда он прошел под окном, поднимая воротник своего длинного пальто и направляясь в свою комнату. Картина эта не покидала еще мое воображение и когда он проходил обратно, передавая стоявшему внизу констеблю свой ключ.

– Мы напали на его след, – проговорил знакомый голос за моей спиной. – Он полз на чердак, это ясно, только как он мог выбраться из этого окна – вот что для меня тайна. Мы прежде осмотрим все здесь, и пощупаем все, что можно, от самого карниза. Лучше, если вы отправитесь вместе с нами, коли угодно.

В Олбани, также как и везде, верхний этаж отдается прислуге: тут целый ряд маленьких кухонь и каморок, которые нанимаются многими – и Раффлсом в том числе – вместо чуланов. Эти каморки оказались, разумеется, так же пусты, как и комнаты под ними, и это произошло на наше счастье, потому что мы сплошь заполнили собой все пустое пространство, так как теперь к нам присоединились управляющий и еще один жилец, которого он притащил к весьма явной досаде Мэкензи.

– Созовите уж лучше целый квартал, по кроне с физиономии, – сказал он. – Ну, ступайте, друг мой, на крышу, чтоб было одним меньше, берите свою долю в осмотре.

Мы все столпились около маленького оконца, которое Мэкензи попытался раскрыть. С минуту не доносилось ни звука, кроме поскрипыванья и шарканья полицейских сапог о темные каменные плиты. Затем вдруг послышался радостный крик.

– Что еще? – отозвался Мэкензи.

– Веревка, – услыхали мы, – веревка прицеплена к трубе за крючок!

– Господа, – завопил Мэкензи, – вот каким образом он влез наверх: он воспользовался для этого стержнем от телескопа, я бы никогда этого не подумал. Какой же длины веревка, мой милый?

– Совсем короткая. Я держу ее.

– Не доходит ли она до какого-нибудь окна? Спросите его! – закричал управляющий. – Он может увидеть это, если перегнется через перила.

Мэкензи повторил тот же вопрос. После некоторой паузы последовал ответ: «Да, доходит».

– Спросите его, до какого окна! – заорал управляющий в сильнейшем возбуждении.

– Он говорит, до шестого от края, – отвечал чрез минуту Мэкензи, втягивая свою голову в плечи. – Я бы хотел взглянуть на эту комнату с шестым окном от края.

– Комната мистера Раффлса, – сообщил управляющий после минутного соображения.

– В самом деле! – воскликнул Мэкензи. – Тогда нам не представится ни малейшего затруднения. Он оставил внизу свой ключ.

Слова эти были произнесены очень сухим, но многозначительным тоном, который уже и в ту минуту мне не понравился, казалось, подобное совпадение поразило шотландца, как нечто особенное.

– Где же мистер Раффлс? – осведомился управляющий, пока мы всей гурьбой поднимались наверх.

– Он отправился на обед, – ответил Мэкензи.

– Уверены вы в этом?

– Я видел, как он уходил, – вставил я.

Мое сердце билось отчаянно. Я не решился бы повторить сказанного еще раз. Но все-таки я продолжал свой путь во главе нашей маленькой процессии, и действительно – я переступил порог – этот Рубикон моей жизни – вторым. Переступая его, я застонал, так как Мэкензи, внезапно попятившись, больно отдавил мне пальцы. Через секунду я понял, в чем дело, и вскрикнул громче прежнего.

Перед камином, растянувшись во весь рост, лицом кверху лежал человек с небольшой ранкой на белом лбу, из которой капля за каплей сочилась кровь и заливала глаза. Этот человек был ни кто иной, как Раффлс!

– Самоубийство! – спокойно произнес Мэкензи. – Нет, вот кочерга, – скорее тут пахнет убийством, – он опустился на колени и почти весело покачал головой. – Даже не убийство, – продолжал он с оттенком отвращения в деловом тоне, – всего только нанесение раны, и у меня даже возникает подозрение, что не она свалила юношу с ног, от него так и разит хлороформом!

Сыщик вскочил на ноги и впился в меня своими непроницаемыми серыми глазками. Мои глаза были полны слез, но я смотрел на него без всякой тени смущения.

– Мне послышалось, вы сказали, что он ушел? – спросил сурово Мэкензи.

– Я видел его длинное пальто и думал, что оно одето на нем!

– И я мог бы поклясться, что это тот самый господин, когда он передавал мне ключ! – то был огорченный голос констебля, раздавшийся из задних рядов. Мэкензи, весь бледный, до самых губ, повернулся к нему.

– Хоть бы вы, проклятые полицейские, думали о чем-нибудь, – зашипел он. – Какой твой номер, разиня? Р. 34. Так слушайте вы, мистер Р. 34! Если этот джентльмен умрет, вместо того, чтобы прийти в себя, пока я говорю с вами, знаете ли, кем вы сделаетесь? Виновником в убийстве, ты, поросенок в мундире! Знаешь ли, кого ты пропустил сквозь пальцы? Краушея – того самого Краушея, что вчера убежал из Дартмура. Клянусь Богом, это сделали вы, Р. 34, и если он ускользнет от меня, а затравлю тебя на смерть!

Искаженное лицо, сжатые, трясущиеся кулаки – таков был вид этого спокойного человека в пылу битвы. Так проявилась новая черта в характере Мэкензи, черта, которую стоило отметить и подумать над ней. Через минуту он уже скрылся из нашей группы.

* * *

А нелегкая это штука проломить свою собственную голову, – признавался Раффлс немного позднее. – Гораздо легче полоснуть себя по горлу. Хлороформ – другое дело, когда применяешь его на других, то знаешь дозы в совершенстве… Так ты и в самом деле думал, что я скончался? Бедный мой цыпленочек, Банни! Надеюсь, Мэкензи видел выражение твоего лица?

– Видел, – отвечал я. – Только я не высказал ему всего, что он мог бы заметить.

– Это отлично. Ни за что в свете я не хотел бы, чтоб он пропустил это зрелище. Не думай, дружище, что я трус, потому что боюсь Мэкензи, и ведь ты знаешь, нам либо выплыть, либо потонуть вместе.

– А теперь мы должны еще плыть или тонуть с Краушеем в придачу, – заметил я с горечью.

– Только не мы, – возразил с убеждением Раффлс. – Старый Краушей – истинный спортсмен и отнесется к нам так же, как мы отнеслись к нему. Вдобавок, мы теперь квиты, и я не думаю, Банни, чтоб мы когда-нибудь повстречались с профессором.

Дар императора

I

Когда король Каннибальских островов, так сказать, повернулся спиной к королеве Виктории, а один из европейских монархов шумно приветствовал по телеграфу этот подвиг, негодование Англии было столь же громадно, как и ее удивление, потому что подобное явление в то время было вещью менее обыкновенной, чем теперь. Но когда распространился слух, что императорские поздравления каннибалу для придания им особой важности будут сопровождаться еще и весьма ценным подарком, то все пришли к заключению, что повелители как белых, так и черных народов одновременно лишились всех своих четырнадцати чувств. Дар состоял из не имеющей себе цены жемчужины, которая была некогда добыта в Полинезийских владениях силой британского оружия и поднесена затем британским правительством дружественному монарху, пользовавшемуся теперь случаем, чтобы возвратить жемчужину первоначальному владельцу.

В течение нескольких недель этот инцидент служил сущим кладом для прессы. Еще в июне так и сыпались фельетоны, корреспонденция, обширные передовицы и жирный шрифт. «Daily Chroniclе» посвятил половину своего литературного отдела восхитительному описанию столицы людоедов, а «Pall-Mall» в передовой статье одним росчерком пера советовал правительству сравнять эту столицу с землей. В то время я и сам пошаливал пером, хотя бесцветно, но все же не бесчестно. Злоба дня подстрекнула меня в свою очередь настрочить сатирические стихи, которые имели наибольший успех из всего мною доселе написанного. Я покинул тогда свою городскую квартиру и из платонической страсти к реке поселился в дешевых кварталах у Темз-Диттон.

– Великолепно, дружище, – сказал мне Раффлс. Он зашел повидаться со мной по одному делу и лежал теперь на спине в лодке, в то время как я одновременно и греб, и правил. – Я полагаю, они хорошо заплатили тебе за это, а?

– Ни гроша.

– Невозможно, Банни! А я думал, они отлично тебе платят. Дай только время, и ты получишь свое.

– О, нет, никогда, – отвечал я уныло. – Я должен довольствоваться честью быть принятым в этот мир, издатель уведомил меня об этом весьма длинным письмом, – прибавил я и назвал этого джентльмена ходячей его кличкой.

– Не хочешь же ты сказать, что писал ради денег?

Нет. Это являлось моим последним ресурсом. Но я делал и это. Грабежи кончились, в дальнейшем сообщничестве больше не было смысла. Я писал из-за денег, потому что действительно в них нуждался. Уж если говорить правду, я чертовски сел на мель. Раффлс в ответ кивнул головой, как будто давным-давно знал все это. Я разгорячился. Ведь это далеко не легкая вещь сводить концы с концами при помощи легкого, но неопытного пера. Я сам знаю, что не написал ничего ни особенно хорошего, ни особенно плохого, чтобы иметь успех Я вечно бывал не удовлетворен своим слогом. Со стихами я еще мог кое-как справляться, но они-то совсем не оплачивались. До фельетонов же с личными намеками или до пресмыкающейся журналистики я не мог да и не стал бы опускаться.

Раффлс кивнул опять, на этот раз с улыбкой, застывшей в его глазах, когда он откинулся назад, наблюдая за мной. Я хорошо видел, что он думает вовсе не о приводимых мною соображениях, и мне показалось, я могу предугадать его дальнейшие слова. Он так часто произносил их раньше, что, наверное, повторит и теперь. Я уже приготовил ему ответ, но, очевидно, он устал задавать мне одни и те же вопросы. Веки его опустились, он поднял газету, которую уронил перед этим, и мы успели проехать всю старую красную стену Гаматон-Коурта, прежде чем он вновь заговорил.

– Так они ничего тебе не дали! Дорогой Банни, твое произведение прекрасно не только как стихи, но потому, что ты выкристаллизовал так сказать, сюжет и заключил его в ореховую скорлупку. Ей Богу, ты сообщил мне много нового об этой жемчужине. Но неужели один единственный камень стоит пятьдесят тысяч фунтов?

– Сто, как я думаю, но он не подлежит оценке.

– Сто тысяч фунтов, – повторил Раффлс, и глаза его засверкали. Я снова подумал, что знаю, какие слова он сейчас скажет мне, но я снова ошибся. – Если жемчужина действительно так драгоценна, – воскликнул, наконец, Раффлс, – то незачем о ней и хлопотать, это не бриллиант, который всегда можно раздробить на кусочки. Впрочем, прошу прощения, Банни, я немного забылся!

Мы не промолвили больше ни слова о подарке императора. Гордость возрастает при пустых карманах, и уж конечно, не лишения заставили бы меня согласиться на предложение, которое я ждал услышать от Раффлса. Мое ожидание было наполовину надеждой, насколько я понимаю теперь свое тогдашнее состояние. Но мы не коснулась того, о чем Раффлс как будто забыл – моего «вероотступничества», моего «впадения в добродетель», как он любил называть мои теперешние стремления. Мы оба стали затем несколько молчаливы и несколько смущены, предавшись каждый своим размышлениям. Мы не встречались уже друг с другом в течение нескольких месяцев, и когда я свиделся с Раффлсом опять в ту же воскресную ночь, часов в одиннадцать, мне почудилось, что я расстался с ним давным-давно.

Но пока мы поджидали поезд, я заметил при свете станционных огней, как его светлые глаза пристально впились в меня, и когда наши взгляды встретились, Раффлс покачал головой.

– Ты нехорошо выглядишь, Банни, – заметил он. – Я никогда особенно не доверял долине Темзы. Тебе необходимо переменить воздух.

– Я бы хотел иметь возможность сделать это.

– Что тебе действительно необходимо, так это морская поездка.

– Да, провести зиму на острове Св. Маврикия или, может быть, лучше в Каннах или в Каире? Все это превосходно, мистер Раффлс, но вы забыли, что я говорил вам о своих финансах.

– Ничего не забыл. Я только хотел узнать твое мнение на этот счет. Видишь ли, морскую прогулку ты можешь предпринять. Я и сам жажду перемены и приглашаю тебя отправиться со мной в качестве гостя. Мы проведем весь июль на Средиземном море.

– А твой крикет?

– К черту крикет!

– Ну, я понял, что ты подразумеваешь…

– Я подразумеваю именно это. Что же, идет?

– Лечу стрелой, если с тобой вместе.

И я потряс ему сначала руку, затем послал прощальный привет, в полном убеждении, что не услышу более ни полслова об этом шутливом предложении. Взбрела ему просто в голову сумасбродная мысль, вот и все. Но скоро уже я втайне желал, чтобы она оказалась чем-нибудь посерьезнее. Всю неделю я стремился так или иначе выбраться из Англии. Мне было решительно нечего делать. Я должен был существовать на ту сумму, которая образовалась у меня из денег, полученных за зимнюю квартиру, отданную в наем с полной обстановкой. А сезон уже близился к концу, и кредиторы ждали меня в городе. Ну возможно ли было оставаться при этих условиях вполне честным? Когда у меня водились деньги в кармане, я не искал приключений, и, кроме того, наиболее открытый грабеж казался мне наименее гнусным.

Но о Раффлсе не было ни слуху, ни духу. Миновала неделя, миновала уже половина второй, и вот поздно ночью, во вторую среду, после моих тщетных розысков Раффлса по городу, после обеда в пустынном клубе, к которому я все еще принадлежал, когда мое сердце было полно отчаянья, я нашел у себя на квартире телеграмму от Раффлса.

«Постарайся уехать из Ватерлоо на Северно-Германском Ллойде, – гласила телеграмма, – в 9:25 часов утра. В следующий понедельник встречу тебя в Саутгемптоне на корабле «Улан», с билетами. Подробности напишу».

И он действительно прислал мне письмо, хотя и довольно легкомысленное, но все же полное серьезных забот обо мне, о моем здоровье и о моих намерениях, письмо, откровенно касавшееся наших бывших отношений и намекавшее лишь мельком на наш теперешний полный разрыв. Он говорил, что записался на две каюты до Неаполя, что мы доедем до Капри, до острова жуиров, где «мы слегка развлечемся». Это было очаровательное письмо. Я еще не видел Италию, ему, Раффлсу, принадлежала честь этой выдумки. Не было большей ошибки в том, чтобы считать эту страну не подходящей для летнего местожительства. Неаполитанский залив никогда еще не бывал так прекрасен, и он писал мне об этой «волшебной глуши» так, как будто само вдохновение водило его пером. Но, возвращаясь снова к земной прозе, Раффлс писал, что я мог бы счесть недостаточно патриотичным с его стороны выбор немецкого корабля, но за эти деньги ни на одном корабле не получить таких удобств и столько внимания к себе, как на «Улане». Раффлс писал и телеграфировал мне из Бремена, и я догадывался, что какое-нибудь легкое столкновенье с властями повлияло на способ практического выполнения нашей поездки.

Представьте же себе теперь мою радость! Я ухитрился расплатиться с долгами в Темз-Диттоне, ухитрился выжать небольшой чек с одного маленького издателя и заказал себе у своего портного еще один фланелевый костюм. Я помню, что истратил последний свой соверен на покупку ящика сигар «Салливан», для того, чтобы Раффлс курил их в дороге. На сердце у меня было так же легко, как в моем портмоне, в то прекраснейшее утро понедельника, после ненастного лета, когда курьерский поезд мчал меня к морю, под палящими лучами солнца.

В Саутгемптоне нас ждала шлюпка для перевоза. Раффлса в ней не было, хоть я искал его все время, пока мы не доплыли до корабля. Но и там мои поиски оказались напрасны. Его не было видно среди многочисленной толпы, стоявшей на пристани, не было видно и между немногими пассажирами, прощавшимися с друзьями. Я вступил на борт с тяжелым чувством. У меня в кармане не было ни билета, ни денег, чтобы купить хотя бы новый билет. Я даже не знал номера своей каюты. Душа моя была в пятках, когда я остановил проходившего юнгу и спросил его, не здесь ли находится мистер Раффлс. Слава Богу, он здесь! Но где же? Юнга не мог мне это сказать, к тому же он исполнял, по-видимому, чье-то другое поручение. Мне пришлось пуститься на розыски самому. Но на палуба Раффлса не было и следа, между сидевшими в салоне – тоже. В курилке, кроме маленького немчика с рыжими усами, вздернутыми чуть не до самых глаз, никого больше не встретилось. Раффлса не было и в его собственной каюте, куда я направился в полном отчаянии, но его фамилия, написанная на багаже, несколько успокоила меня. Что заставляло его играть в прятки – этого я никак не мог постигнуть, его поведение можно было объяснить лишь какой-нибудь опасностью.

– Так вот ты где! Я разыскиваю тебя по всему кораблю!

Вопреки строгому запрещению, я взобрался на капитанский мостик, как последнее возможное убежище для него, и действительно Раффлс оказался там. Он сидел тут, у люка, склонившись к одному из офицерских шезлонгов, в котором покоилась молоденькая девушка, одетая в белую кисейную кофточку и юбку, – идеальный образ молодой девушки с бледной кожей, темными волосами и поистине замечательными глазами. Лишь только я показался, как Раффлс встал и быстро обернулся. Тогда я не мог ничего сообразить, только успел заметить мимолетную гримасу, предшествовавшую порыву хорошо разыгранного удивления.

– Как, Банни? – вскричал Раффлс. – Каким образом ты здесь?

Я мог пробормотать лишь что-то невнятное, потому что он ущипнул меня за руку.

– Ты едешь на этом корабле? И тоже в Неаполь? Вот превосходно, честное слово! Мисс Вернер, позвольте мне представить его вам.

И он представил меня ей, не моргнув глазом, пояснив, что я его старый школьный товарищ, которого он не видал уже несколько месяцев, приплетая великое множество выдумок, историй и лишних подробностей, которые поселили во мне ощущение неловкости, недоверия и раздражения. Я чувствовал, что краснею за нас обоих, и не мог ничего поделать.

Меня совершенно покинуло присутствие духа, и я даже не делал попытки оправиться, чтобы выпутаться из этого неловкого положения. Я мог лишь промямлить те несколько слов, которые, собственно говоря, Раффлс и вложил мне в уста, и, наверное, самым неуклюжим образом.

– Ты, стало быть, увидел мою фамилию в списке пассажиров и начал меня разыскивать? О, добрый друг Банни! Я бы желал, чтоб ты поселился в одной каюте со мной. Я добыл себе великолепную каюту, прямо на палубе, но они не позволят занять ее мне одному. Мы должны похлопотать, прежде чем они сунут туда кого-нибудь чужого. Во всяком случае, мы должны помешать этому.

Во время нашего разговора в рубку вошли капитан с лоцманом и завладели своим мостиком. Пока мы спускались оттуда, шлюпка, с развевающимися в знак прощания платками и с громкими пожеланиями счастливого пути, уже отчаливала. Мы откланялись на палубе мисс Вернер. Вот раздался глухой, отдаленный, колеблющийся гул машины, и наше путешествие началось.

Начало его для меня и для Раффлса было не из приятных. На палубе он оставался в своей мрачной задумчивости, пряча ее при помощи шумной, быть может, немного напускной веселости, в каюте же он сбросил с себя маску.

– Ты идиот, – накинулся он на меня, – опять меня выдал!

– Как я опять тебя выдал?

Я не понимал особого оскорбления, заключавшегося в этом слове.

– Как? Да я думаю, всякий олух догадался бы, что я умышленно желаю избежать встречи с тобой!

– После того, как оба билета уже взяты?

– На корабле ничего не знают об этом, да я и сам еще не решил в то время, как брал билеты.

– Так ты дал бы мне знать о своем решении. Ты сочиняешь различные планы и никогда не говоришь мне о них ни слова, а потом требуешь, чтобы я Святым Духом попадал в самую точку. Как мог я знать, что у тебя есть что-то на уме?

Я не без некоторого эффекта повернул дело в свою пользу, даже сам Раффлс прикусил язык.

– Дело в том, Банни, что в мои намерения не входило сообщать тебе замысел. – Ты… ты сделался таким богобоязненным кроликом на старости лет!

Хотя это прозвище и его тон далеко не могли успокоить меня, а лишь разожгли еще более, я все же решил спустить ему их.

– Но если ты не решался писать, – продолжал я, – так обязан был бы дать мне понять это, как только я поставил ногу на корабль. Я бы сразу все понял. Я ведь не так уж добродетелен, как тебе кажется.

Было ли это мое воображение или Раффлс действительно смутился? Если да, то это случилось в первый и последний раз за все года, что я знал его, но я не могу в том поклясться даже и теперь.

– Да, – сказал он, – я именно и думал так сделать, то есть залечь в свою каюту и перехватить тебя на пути. Но…

– Ты нашел более интересное занятие.

– Выражайся яснее.

– Прелестная мисс Вернер?

– Она действительно прелестна.

– Большинство австралиек прелестны, – заметил я.

– Почем ты знаешь, что она оттуда? – воскликнул Раффлс.