Вор-любитель. Избранные рассказы о Раффлсе

– Я слышал ее говор.

– Ах ты, животное! – рассмеялся Раффлс. – Она гнусавит не больше тебя. Ее родители немцы, она окончила училище в Дрездене и возвращается теперь одна домой.

– С деньгами? – спросил я.

– Стыдись, – откликнулся Раффлс.

И так как он теперь смеялся, то я счел самым подходящим переменить разговор.

– Хорошо, – сказал я, – но ведь не ради же мисс Вернер мы должны были разыгрывать с тобой незнакомых, не правда ли? Ты, наверное, ведешь другую игру, похитрее, а?

– Полагаю, что так.

– Так не лучше ли сказать мне, в чем она состоит?

Раффлс обратился ко мне с той привычной осторожной манерой, которая была мне так знакома. Этот дружественный тон после стольких месяцев разлуки заставил меня улыбнуться, что, по-видимому, придало ему смелости, хотя и не вполне ясно, но я догадывался о его намерении.

– У тебя не выскочило из головы, о чем мы с тобой толковали на лоцманской лодке?

– Не совсем.

– Тогда еще, помнишь, ты написал о жемчужине…

Я не дал ему времени закончить фразу.

– Ты добыл ее? – воскликнул я с пылающим, как зарево, лицом, что я мог наблюдать в зеркале салона.

Раффлс откинулся назад.

– Пока еще нет, – сказал он, – но я надеюсь достать ее прежде, чем мы достигнем Неаполя.

– Она на корабле?

– Да.

– Но как, где, кто ее везет?

– Маленький немчик офицер, ловелас с перпендикулярными усами.

– Я видел его в курильной.

– Этот самый, он вечно там торчит. Капитан Вильгельм фон Гейман, как ты увидишь в списке пассажиров. Так вот он и есть чрезвычайный посланник императора, он и везет с собою жемчужину.

– Ты разузнал об этом в Бремене?

– Нет, в Берлине, узнал от одного журналиста. Стыдно сознаться, Банни, я отправился туда именно с этой целью.

Я покатился со смеху.

– Чего же тебе стыдиться? Ты взялся за дело, которое, как я надеялся, ты задумал еще в день нашей речной прогулки.

– Ты надеялся на это? – переспросил Раффлс, широко тараща глаза.

Действительно, теперь наступил его черед изумляться, а мой – чувствовать себя еще более смущенным, чем прежде.

– Да, – отвечал я, – мной давно владела эта мысль, но я не хотел ее высказывать.

– Значит, ты бы согласился выслушать меня в тот день?

– Конечно, выслушал бы.

И я высказал ему это без всяких оговорок, без особого жара, как вы можете себе представить, даже без удовольствия человека, смакующего подобную авантюру ради нее самой. Нет, я отвечал ему мрачно, сурово, сквозь зубы, как человек, когда-то решившийся жить честно, но не устоявший. Раз дело коснулось этого вопроса, я высказался перед ним вполне откровенно. Я передал ему, смею думать, достаточно красноречиво, всю историю моей безнадежной борьбы и неизбежного падения, так как действительно подобная борьба была безнадежна и поражение неизбежно для человека моего темперамента, хотя этот темперамент и скрыт в самых недрах души. Это была старая история, история робких попыток вора сделаться честным человеком, но это намерение было противно моей натуре, вот почему оно и должно было окончиться ничем.

Раффлс коренным образом разошелся со мной во взглядах. Он лишь качал головой, слушая мои шаткие доводы. Человеческая натура – это шахматная доска, почему бы не распределять белые и черные силы по-своему? Зачем желать, чтобы все люди были сплошь такими или иными, наподобие наших предков на сцене или в старинных романах? По его мнению, он пользуется всеми правами игры и предпочитает свет тени. Мои же умозаключения он признал абсурдом.

– Впрочем, ты заблуждаешься в хорошей компании, Банни, заодно со всеми дешевыми моралистами, проповедующими такие же пустяки. Старина Виргилий был первым и злейшим преступником из всех вас. Но я надеюсь выкарабкаться из преисподней, когда только мне вздумается, и рано или поздно я вступлю на стезю добродетели. Я думаю, что могу очень легко вернуться в компанию Гарантированной Лжи. Я могу удалиться от дел, недурно устроиться и зажить припеваючи. Я даже не прочь допустить, что этого можно достигнуть при помощи одной такой жемчужины.

– А ты уже не находишь, что эта жемчужина чересчур замечательна, чтобы потом продать ее?

– Ну можно заняться ловлей жемчуга, гоняясь за более мелкой добычей. Это сокровище могло бы появиться после целого ряда неудач, когда бы уже мы собирались продавать свою шхуну. Клянусь Юпитером, об этом бы заговорил весь Тихий океан.

– Отлично, значить, нам предстоит сначала добыть сокровище. А это очень трудная штука с господином… Гейманом?

– Труднее, чем кажется, у него вдобавок дьявольская сила!

Пока Раффлс говорил, в отворенной двери промелькнуло белое кисейное платье, а подле него я на мгновение увидел вздернутые усы.

– Но разве нам придется иметь дело именно с этим субъектом? Разве жемчужина не находится под охраной багажной службы?

Раффлс стоял в дверях, глядя на Солент, и, фыркнув, обернулся на один миг ко мне.

– Ты, кажется, предполагаешь, мой друг, что весь экипаж знает о предстоящей игре? Ты говорил, что жемчужина стоит около сотни тысяч фунтов, в Берлине говорят, что она не имеет цены. Так что я сомневаюсь, что даже капитан подозревает, что Гейман имеет ее при себе.

– А она при нем?

– Должна быть.

– Значит, нам предстоит сцепиться с ним одним?

Раффлс безмолвно подтвердил этот вывод. Нечто белое промелькнуло опять мимо нас. Раффлс шагнул вперед и присоединился к гуляющей парочке.

II

Я не знаю лучшего парохода, нежели «Улан» Северно-Германского Ллойда, я не встречал господина любезнее, чем капитан этого корабля, лучших товарищей, чем его офицеры. Это, по крайней мере, значительно примиряло меня с судьбой. Но я ненавидел эту поездку. Это зависело не от корабля и не от погоды, которая была неизменно прекрасна. Причина этого крылась даже не в угрызениях совести, последняя окончательно со мною рассорилась, но принятое мною решение было непоколебимо. Вместе с отброшенными мной предрассудками исчез и мой страх: я готов был всецело отдаться наслаждению, находясь между бездонными небесами и пенистым океаном, наравне с самим беспечным Раффлсом. Меня толкнул на подобное решение Раффлс, но не он один: Раффлс и австралийская кокетка, отправлявшаяся теперь из школы домой.

Что мог он в ней найти – это была неразрешимая загадка. В сущности, он относился к ней так же, как я, но, чтобы досадить мне или, быть может, наказать меня за мое долгое еретичество, он отвернулся от меня и посвящал все время этому подростку, от самого Саутгемптона до Средиземного моря. Они были всюду неразлучны. Это становилось уже даже слишком глупо. Их флирт начинался тотчас после завтрака и продолжался до одиннадцати-двенадцати часов ночи, не было ни одной свободной минутки, в которую вы бы не слышали ее гнусавого смеха или его невозмутимого голоса, нашептывающего ей на ухо какой-либо вздор. Конечно, все это был вздор! Мыслимо ли, чтобы такой человек, как Раффлс, при его знании света и опыте среди женщин (черта в характере Раффлса, которой я еще ни разу не касался, она заслуживает, чтобы ей посвятить целую отдельную книгу). Ну скажите, пожалуйста, вероятно ли, чтобы подобный человек мог целыми днями не говорить ничего, кроме глупостей с юной вертлявой школьницей? Я не хотел бы быть несправедливым к людям. Кажется, я говорил уже, что эта молодая особа обладала некоторыми достоинствами. Ее глаза, пожалуй, были действительно прекрасны, а овал тонкого смуглого личика очарователен, насколько может очаровывать красота линий. Я признаю за ней также несколько большую смелость, чем даже мне нравилось, в соединении с завидным здоровьем и жизнерадостной бойкостью. Мне не представлялось возможности записать хоть одну из тирад этой молодой леди (это едва ли бы хоть кому-нибудь удалось), поэтому я боюсь нарисовать ее портрет слишком пристрастно. Сознаюсь чистосердечно в некотором предубеждении против нее. Я злился на увлечение Раффлса, с которым виделся благодаря этому с каждым днем все меньше и меньше. Приходится каяться в не особенно красивых вещах, но во мне бушевало чувство, весьма похожее на ревность.

Ревность зашевелилась и в другом сердце, резкая, необузданная и низкая ревность. Капитан фон Гейман заострит, бывало, усы в две тонких ниточки, выпустит свои белые манжеты чуть не до самых колец на руках и нахально уставится на меня через свое пенсне. Мы могли бы утешить друг друга, а вместо этого ни разу не перекинулись даже словом. На одной щеке у капитана был ужасный шрам, воспоминание о Гейдельберге, и я не раз думал, сколько времени они с Раффлсом должны пробыть вместе, чтобы и тот получил подобное украшение. Впрочем, я не могу сказать, чтобы на долю фон Геймана ничего не перепадало. Раффлс позволял ему подходить к девушке несколько раз на дню – ради коварного удовольствия оттереть его, как только он разойдется, таковы были подлинные слова Раффлса, когда я без стеснения назвал его поведение на немецком корабле по отношению к немцу непорядочным.

– Ты сам настраиваешь против себя людей на корабле.

– Одного только Геймана.

– А разве это умно, когда именно его мы и хотим обработать?

– Это самая умная штука, какую я когда-либо делал. Вот подружиться с ним было бы большой ошибкой.

Я успокоился, ободрился, почти удовольствовался этим ответом. Я боялся, что Раффлс пренебрегает мелочами, и высказал ему это под влиянием порыва. Мы приближались уже к Гибралтару, и ни слова о деле со времени Солента. Он с улыбкой покачал головой.

– Масса времени впереди, Банни, масса времени. Мы не можем ничего предпринять, пока не доберемся до Генуи, а этого не случится раньше воскресной ночи. Путешествие еще в самом начале, подготовим же пока все, что можно.

Этот разговор происходил на палубе после обеда, и пока Раффлс говорил, он пристально оглядывался кругом, а через минуту ушел от меня с деловым видом. Я отправился в курильню, чтобы покурить и почитать в уголке в ожидании Геймана, который вскоре пришел сюда дуть пиво и дуться на меня.

В середине лета мало путешественников направляется к Красному морю, поэтому «Улан» был почти пуст. Однако на нем было ограниченное число кают, расположенных исключительно на нижней палубе, и это обстоятельство могло послужить объяснением, что я поселился в одной каюте с Раффлсом. Я имел возможность получить отдельную каюту внизу, но я предпочитал остаться наверху. Раффлс настоял, чтоб я добился этого.

И вот мы очутились вместе, не возбуждая, как я полагаю, никаких подозрений, но и без всякой особой причины, как мне казалось.

В субботу вечером я заснул на нижней, принадлежавшей мне койке, когда Раффлс отдернул занавески, сидя на диване без пиджака.

– Ахилл злится в своей палатке.

– Что же мне еще делать? – спросил я, потягиваясь и позевывая.

Я, однако, успел заметить веселый тон его голоса и приложил все старание, чтобы не испортить его настроения.

– Я нашел кое-что иное, Банни.

– Воображаю!

– Ты не так понял меня. Тот ловелас празднует свою сотую победу нынче вечером. У меня на уме другая рыбка.

Я моментально свесил ноги, уселся, как и он, и весь превратился в слух. Внутренняя скрипучая дверь была заперта па задвижку и тщательно завешена, так же, как и штора на иллюминаторе.

– Мы будем в Генуе до заката солнца, – продолжал Раффлс. – Дело должно быть окончено там.

– Ты все еще намерен за него приняться?

– Разве я когда-нибудь говорил иное?

– Ты так мало говорил о нем.

– Неспроста, Банни, к чему портить удовольствие лишними разговорами? Но теперь час настал. Или делать дело в Генуе, или вовсе бросить его.

– На берегу?

– Нет, на корабле, завтра ночью. Можно бы и сегодня, да завтра вернее, на случай неудачи. Если нам придется прибегнуть к насилию, так можно удрать с первым поездом, дело не откроется до тех пор, пока пароход не отчалит, и Геймана не найдут мертвым или усыпленным.

– Только не мертвым! – воскликнул я.

– Разумеется, нет, – согласился Раффлс, – если нам не понадобится замести следы, а если придется удирать, то четверг утром – вот наше время, когда пароход станет отчаливать, что бы там ни случилось. Но я не предвижу насилия. Насилие – это сознанье в бессилии. За все эти годы много ли раз ты видал, чтоб я наносил удары? Ни разу, я полагаю, но я в любой момент готов убить человека, если коса найдет на камень.

Я спросил его, каким путем предполагает он пробраться незамеченным в каюту Геймана, и увидел при этом даже сквозь тень, бросаемую занавесками, что его лицо вспыхнуло.

– Заберись на мою койку, Банни, и увидишь.

Я последовал его приглашению, но ничего не мог заметить. Раффлс перегнулся через меня и хлопнул по вентилятору, устроенному вроде трапа в стене, у него над кроватью, около восемнадцати дюймов длиной и в половину этого шириной. Он открывался наружу, в вентиляционную трубу.

– Вот, – сказал Раффлс, – наша дорога к богатству. Открой его, если желаешь, только многого не увидишь, – он не широко открывается, но если отвинтить один-два винта, то все пойдет отлично. Это пустое пространство, как ты можешь видеть, более или менее обширно. Ты проходишь под ним, идя в ванну, а кончается оно у самого люка на мостике. Поэтому вся штука и должна быть проделана, пока мы стоим в Генуе, так как в портах не стоят на вахте. Вентилятор, противоположный нашему, выходит прямо в каюту фон Геймана. Там тоже довольно будет отвинтить два-три винта и образуется площадка, на которой ты можешь стоять во время работы.

– А если кто-нибудь заглянет снизу?

– Весьма маловероятно, чтобы кто-нибудь встал внизу, настолько мало, что мы смело можем не принимать этого в расчет. Впрочем, я не могу тебе за это ручаться. Все дело в том, чтобы ни один из нас не был замечен до того времени, как мы вернемся оттуда. Два юнги стоят на палубе на часах, они-то и будут свидетелями нашего alibi. Клянусь Юпитером, это будет самая секретная проделка, которая когда-либо совершалась!

– А если фон Гейман вздумает сопротивляться?

– Сопротивляться! Ну, этого ему не удастся! Он слишком много пьет пива для того, чтобы спать чутко, а нет ничего легче, как захлороформировать крепко спящего, ты даже сам проделал это однажды, при случае, о котором, пожалуй, некстати будет вспоминать. Фон Гейман потеряет сознание, как только я просуну руку через вентилятор, и я перешагну через его тело, Банни, мой мальчик!

– А я?

– Ты должен подавать мне все, что я потребую. Ты будешь представлять из себя силу, в случае какой-нибудь неожиданности, а главным образом, окажешь мне нравственную поддержку, к которой ты сам же приучил меня. Это роскошь, Банни, но я находил дьявольски трудным работать без этого, после того, как ты показал мне спину.

Он предполагал, что фон Гейман, наверное, спит с запертой дверью, и сообщил мне, что намерен оставить еще некоторые фальшивые следы преступления после кражи. Раффлс знал, что жемчужину не придется разыскивать долго. Она должна находиться на самом Геймане. Действительно, Раффлс даже точнейшим образом знал, где и в чем она хранится. Совершенно естественно я спросил его, как мог он дойти до такого открытия, и его ответ вызвал минутную размолвку.

– Это до крайности старая история, Банни. Я, правда, забыл, в какой именно книге она записана, знаю только, что в Библии. Самсон оказался на бобах, а Далила истинной героиней.

И Раффлс бросил на меня такой многозначительный взгляд, что я ни минуты не мог оставаться в сомнении насчет его смысла.

– Стало быть, прекрасная австралийка сыграла роль Далилы? – спросил я.

– Самым безобидным, невиннейшим образом.

– Она узнала об этой миссии от самого Геймана?

– Да, я заставил его слегка проговориться, и это было для него большим огорчением, на что я и надеялся. Он даже показывал Эмми жемчужину.

– Эмми, а! И она, конечно, сейчас же все пересказала тебе?

– Ничего подобного. С чего ты вздумал? Я должен был приложить все старание, чтобы выудить у нее эту тайну.

Его тон был достаточно предостерегающим, но у меня не хватило такта внять этому впечатлению. Наконец-то я узнал цель его неотступного ухаживания и стоял, покачивая головой и щелкая пальцами, совершенно не замечая нахмуренного вида Раффлса, под влиянием внезапного просветления.

– Вот пройдоха! – воскликнул я. – Теперь все понятно! Каким же я был бараном!

– Уверен ли ты, что ты им не остался?

– Нет, теперь я постиг то, что мучило меня вею неделю. Я просто-напросто не мог объяснить себе, что влечет тебя к этой молоденькой девочке. Я никак не воображал, что и она входит в игру.

– Так ты думаешь, что это была лишь игра и не больше?