Помоги проекту - поделись книгой:
На этот раз она и не подумала тратить спичку, стоя снаружи. Перекинула ногу и вошла в дом.
Когда Салли зажгла спичку, то увидела одну только жуткую зелень. Отца образина пропала.
[Оно] не могло уйти далеко, подумала Салли. Само собой, не было уверенности в том, правда это или нет. Может, это чудище быстрее, чем кажется. Может, [оно] уже прочесывает селение, по пути глотая в безумии прохожих.
Нет. Чудище было тут. Где-то.
Может, [оно] еще глубже в доме.
Волосы поднялись у девочки на затылке. Само собой, в доме же больше комнат. Дом-то был зажиточный. Теперь, когда вырост на стене оторвался и убрался, Салли разглядела даже проем, где дверь была. Разве это не знак, а? Что что-то туда убралось?
Между нею и дверью высилась беспорядочная куча растительности. Идти через нее было опасно, и не просто потому, что с каждым шагом все сильнее поднималась гнилостная вонь. По Саллиному разумению, лозы и [оно] были связаны. Она же походила на муравья, перебиравшего ножками у [оно] по руке, позволяя этому [оно] знать, где она находится.
Если [оно] найдет ее, она сумеет убить его быстрее, напомнила себе Салли. И прошла в дверь.
Воздух внутри этой комнаты был влажен и сладковато пах. Гнилостная вонь висела тут густо. И что-то еще, что-то неописуемое и неприятно режущее.
Салли чиркнула спичкой. На полу высветился темный квадрат. Из него выступала ржавая спираль лестницы.
Салли заглянула в черную дыру и подумала было бросить туда спичку. Только вдруг пламя высветит всего часть [оно]? Чудовище же будет предупреждено о ее намерении.
Так что она задула спичку. В темноте нащупала скрипящие, пугающе подвижные кольца подвальной лестницы. Пошла вниз.
Наконец добралась до пола. Она поняла это, даже еще не открыв глаза, еще до того как зажгла вторую спичку. Ей было слышно дыхание вокруг себя. Единое – из множества мест. Хрипящие вдохи и выдохи.
Салли сошла с лестницы. Нащупала крышку канистры с бензином.
Воздухом пахнуло ей на ногу. Салли осторожно убрала эту ногу, стараясь стоять поближе к лестнице. Они окружали ее со всех сторон.
И так оно и было.
Пляшущий оранжевый огонек высветил скрученные тела: люди, коровы, птицы, растения – все вперемешку. Птичьи крылья гоняли воздух по комнате. Человечьи лица вплетались в стебли лозы. Вокруг какого-то глаза распустился цветок. Салли аккуратно устроила спичку на лестнице так, чтоб та продолжала гореть.
Антенны/лозы/пальцы ищуще потянулись вперед. Салли выискивала отцово лицо. Это было единственное, что имело значение. Покалывание внизу ноги дало ей знать, что лоза ухватила ее и продолжает цепляться.
Тут она увидела Па. Помогало то, что теперь образина была похожа совсем не на ее отца, а на мешок, растянутый по какой-то другой фигуре. Что-то, как показалось, росло у него под веками.
Салли плеснула в него бензином. Промахнулась: вместо этого струйка вымочила приличный кусок лозы-стены. Скрепя сердце прислушивалась она к плеску оставшегося бензина. Ничего не поделать, кроме этого. С трудом шагнула Салли вперед и стала поливать: жуткий, чудесный запах бензина заполнял ей ноздри.
Она чувствовала, как лозы обвивают ей руки, в ладони тычутся, чувствовала, как впиваются они ей в кожу. Но важно, по-настоящему важно было лишь суметь достать еще одну спичку, вытянуть ее и… отступив назад, невзирая на режущую боль в ногах… чиркнуть.
Хлопок пламени отбросил Салли назад. Теперь бежать нужно было от поднимавшегося жара и воплей, испускаемых [оно], тогда как цветы, лозы, руки тянулись в корчах боли и ужаса. Салли отступила от отца-образины, поспешая вместе с пламенем. Рука ее ткнулась в холодные кольца лестницы. Вверх.
С глазами, полными слез, Салли дотащилась до слабенького просвета окна: другого окна на этот раз, она не туда вышла. Дом наполнялся дымом и чернотой наподобие песчаной бури. Так умирать Салли не хотелось вовсе. Она сорвала лозы со старой оконной рамы, проломила себе путь сквозь прогнившее дерево. И вывалилась наружу – на солнечный свет и милостивый воздух.
На земле Салли закашлялась. Воздуха всего света ей не хватало. Над головой слепящее солнце не сводило с нее своего жгучего взора, а чернота возносилась над ней столбом дыма. Позади вопили лозы.
Пусть себе вопят. Салли перевернулась на бок и незряче стала карабкаться подальше от этого шума, убираясь куда-нибудь подальше.
Нашли ее на дороге. Мать обхватила Салли: какое же облегчение, когда человеческая кожа прижимается к твоей!
– Салли, что с тобой стряслось, у тебя лицо… Боже мой…
Все эти слова угнетали. Салли ткнулась терзаемым болью лицом матери в плечо, вдыхая запах муки. Один из взрослых мужиков кричал, только Салли не обращала на него внимания.
– Все о'кей, Ма, – попыталась сказать она. Слова вылетели каким-то хриплым карканьем.
– Ты держись, Салли, – говорила Ма. – Ты держись. – И Салли опустила голову, будто материнские слова оберегали ее.
Позже, когда врачи наконец-то позволили Салли жить дома, она помогала Ма сводить концы с концами. Похороны подошли и прошли, когда Салли лежала в лихорадке. Ма об этом лишь сказала: «Твой Па был хорошим человеком. – И добавила, глядя на кипу счетов: – Он бы хотел, чтоб мы тут остались».
Салли понимала: Ма речь вела о скобянщиках, требующих возврата долгов, тех, на кого Ма не смела и глаз поднять, когда они в городе бывали. На самом деле, не очень-то учтиво с маминой стороны, думала Салли. Самим-то скобянщикам нельзя же без еды обходиться, так? Им деньги нужны.
Только что-то, похоже, переменилось в Ма с того дня, как Салли приковыляла обратно к ним с дороги. Вежливость теперь ее не очень-то трогала. Та часть Ма, казалось, затерялась где-то. Салли ее не хватало.
Бен, лежа в постели, старался внести свою лепту. Он выставил монету, найденную… или, как полагала Салли, спрятанную им давным-давно.
– Во, нашел, – выдохнул он. А сам на них не смотрел. Ма добавила монетку к небольшой кучке на столе. Салли вспомнила про лежавшую там десятку – и отвернулась. Те деньги давно потрачены.
– С нами все о'кей будет, Ма? – Бену с его кровати не были видны монеты. Он не знал, как мало их там.
Малютка Аластер сопел в своем ящике, дышал тихо и прерывисто. Ма поправила у него одеяло, потом подхватила Элис, которая, как всегда, крутилась под ногами. Она подошла к Бену, присела рядом с ним на кровать, знаком позвав Салли сесть с нею. Салли робко пристроилась на краешке кровати. Иногда ей казалось, будто она по-прежнему чувствует, как под кожей у нее извиваются лозы, и тогда она боялась позволять кому бы то ни было касаться ее.
– Теперь послушайте-ка, все вы, – заговорила мать. – Это Маккаева земля. Мы работали на ней, и мы будем продолжать работать на ней. – Она сжала ладонь Бена и крепко прижала к себе, полуобняв Элис с Салли. Салли неожиданно ответила на болезненное объятие, будто вцепляясь в свою семью, соскальзывавшую с лица мира сего.
– Нас с этой земли не сдвинуть, – повторила мать, уткнувшись в волосы Элис, словно то была правда.
Краем глаза Салли виделось ожидавшее их будущее: малютка Аластер умрет от пыльной пневмонии к концу года, землю отберут за просрочку платежей, ее мать наполовину сойдет с ума от горя, потеряв еще одну родную душу на земле, которая уже не годилась даже для могил. Они двинутся отсюда, это точно, как и должны бы двинуться, когда единственным иным выходом становится – ложись и помирай.
Салли чувствовала это будущее, и оно ужасало ее еще больше, чем увиденное в Доме Дуборта. Но она не сказала ничего. Вместо этого потянулась, взяла Бена за руку, словно бы так и по правде могло бы получиться, словно бы им по правде такое по силам.
Склонив голову, Салли произнесла ложь, какую от нее ждали:
– Мы продержимся, Ма, – поддержала она мать. – Вот увидишь.
Стесненная пустота
Джемма Файлс
Отмеченная премиями писательница в жанре ужасов, Джемма Файлс к тому же еще кинокритик, учительница и сценарист. Наверное, больше всего она известна своей серией книг о Таинственном Западе:
Ее книга
Зовут меня Джиневра Кохран, и пять лет назад я примерно года полтора как впряглась в лямку самозанятого уничтожителя насекомых, беспорядочно истребляя паразитов по заявкам одной частной подрядчицы, которая мотала меня с места на место, всякий раз избегая давать об этом отчет в своем гроссбухе. Работа в основе своей говенная (порой в буквальном смысле, всякий раз – в фигуральном), и я ничуть не преувеличиваю, говоря, что взялась за нее за неимением ничего получше.
Вы, поди, думаете: «Спорим, она точно на дури сидит, или пьянь, или то и другое разом». Что ж, угадали. Краткая версия и без того короткой истории, безо всяких досужих толкований такова: автокатастрофа, гибель лучшего друга, тяп-ляп излечение, болеутоляющие со спиртным плюс побочные эффекты от них, усеченное образование, проступки от мелких нарушений до приговора по особо тяжкому преступлению, повлекшему за собой довольно краткое заключение, облом кредита и штамп бывшей заключенной на моем резюме. Под конец это привело к событиям, о каких я поведу речь, чтобы наконец-то вырваться из этой общей провальной спирали, за что, оглядываясь назад, мне следовало бы быть признательной.
Моя последняя кормилица, Цилля, заявляла когда-то, что в конечном счете люди находят работу, для какой больше всего пригодны, как будто устройство на работу – что-то вроде процесса моральной перегонки или перековки, где приходится горбатиться, чтоб не облажаться. Цилля верила, что позволить себе работать только ради денег, обменивать время на наличность для того, чтобы уходить с концом смены и проводить остаток выходных в думах о чем-то, не имеющем отношения к утру понедельника, это все равно, что обманывать себя на уровне какого-то космоса: мол, наплевательское отношение к работе – это оскорбление вселенной, а значит, и нечего удивляться, когда карма, уязвленная такого рода намеренной порочностью, в ответ куснет тебя за задницу.
Работу морильщицы я получила через женщину, с какой в тюрьме повстречалась, буду называть ее Леонора. Занималась она средним образованием для взрослых и позже призналась, что по результатам наших контрольных прикидывала, кого из нас, отбывавших краткие сроки, стоило бы привлечь к ее маленькому побочному дельцу. Однажды она поведала мне, что у меня самые высокие оценки из всех проходивших через ее руки, только я более чем уверена: то была педагогическая завиральная хрень. Про борьбу с паразитами не скажешь, что это поприще сплошь гениев: такому любой болван научиться может, – и я в буквальном смысле имею это в виду, учитывая, до чего ж непроходимо тупы оказывались все, с кем мне доводилось паразитов морить. Я говорю о людях, никогда не читавших ничего длиннее надписи на обороте коробки с кашей быстрого приготовления или не способных подсчитать, в какую сумму выливаются пятнадцать процентов на чай, о людях, считавших, что мусульманин – это непременно нарушитель законов, о людях, называвших своих домашних животных «детками в шубках». С такими неплохо при случае сходить куда-нибудь выпить, когда одиночество делается совсем уж невыносимым, но только и всего.
Что до меня лично, то мне всегда тяжко было
Сон, видения в нем могут стать типа наркоты, особенно если ничего лучшего нельзя себе позволить. Всю мою жизнь, стоило выползти чему-то
Примерно в то же время, когда происходили события, о каких идет рассказ, стали сниться мне сны, казалось, бесконечной связанности, они приходили в одну ночь лишь с тем, чтобы перейти в следующую, проникая порой в видения тогда, когда я пробовала соснуть накоротке или подремать. Каждый новый эпизод в этом сплошном сериале образов, казалось, возникал
Хотя содержание моих снов разнилось широко, всегда в нем было, как нахожу я некую дверь там, где никакой двери не было, открываю ее и вхожу в нее. Раз она была в углу моей спальни, за обоями в стене пряталась. Я ее потому только и заметила, что узор по краям обоев был сбит – совсем чуточку, сбой в рисунке. В другой раз я встала с кровати, пошла в ванную и услышала, как что-то скрипнуло подо мной… когда же глянула вниз, то заметила, как блеснули петли, и сообразила, что кто-то без моего ведома люк в полу прорезал и оставил в ожидании, когда я в него залечу. А однажды дверь сама по себе явилась внутри моего коридорного гардероба: я отодвинула в сторону пальто на вешалках, потянувшись за чем-то поглубже, подождала, потом разглядела, что тень между ними была скрытным проходом, настежь распахнутым в самую глубь мрака.
Двери, двери – повсюду. Борьба с собой прежде, чем поползти дальше за порог: и назад не можешь вернуться, и вперед идти боишься. После чего я пробуждалась из темноты в темноту и лежала в постели, покрываясь по́том, до того сильно давя ладонью на бухающее сердце, что больно становилось.
Борьба с паразитами – предприятие каждодневное, в лучшем случае: можно остановить нашествие, только всегда будут оставаться уцелевшие, попрячутся в стены. Все догадываются (и правильно), что насекомые там, но на самом деле по-настоящему никто не чешется, коль скоро этих тварей не
Сходным образом, тип места, куда тебя посылают морить насекомых, обычно определяется тем, готова ты или нет работать среди крыс – в противоположность твоей готовности (или нет) работать с жучками. Я лично нахожу крыс в тысячу раз отвратительнее насекомых, главным образом потому, что они куда более непредсказуемы. Не сказалось ли то, что как-то я наткнулась на гнездо, полное новорожденных крысят, такие все розовенькие, попискивают, глазки слепые видны сквозь полупрозрачные веки… как было не сказаться, если нашла я их в тот самый момент, когда стайка взрослых крыс-самцов устроила себе пир, пожирая, по всему судя, собственных своих детенышей, пока их мамаши отправились рыться в отбросах, добывая ужин. После этого я целиком перешла на насекомых. По-моему, применительно к конкретным условиям так большинство из нас поступает: почти ни для кого из когда-либо встреченных мною убивать всяких жучков не проблема.
Еще я усвоила, что у каждого места своя особая экологическая среда, а это значит, что выведение одного вида насекомых лишь привлекает другой их вид на замену… отсюда и цель твоих действий: поддерживать тщательный естественный баланс, который в очередной раз незримо способствует развитию отношений в паре хищник – добыча без полного их уничтожения. Типа управления изменением (предположительно) климата, только ограниченно, в пределах одного конкретного района, одного квартала, одного жилого здания.
Впрочем, места, куда меня забрасывали, имели много больше общего, чем заражение паразитами. Принадлежали они неизменно одному из мелких, крепких клубков местных «трущобных лордов», а сами строения разнились от слегка обветшалых до напрочь одряхлевших. Мы говорим про открытую электропроводку, трубы с холодной водой, туалеты с ведрами, про поломки всего на свете. Мусор кучами скапливается по углам, что-то гниет… простейшее наведение порядка (это в случае, если мне удавалось отыскать кого-то бегло говорящего по-английски для перевода моих рекомендаций по улучшению гигиены) означало уменьшение числа насекомых. Обитатели, с кем мне приходилось взаимодействовать, все больше были кочевниками или беженцами, сезонными рабочими, людьми слишком старыми, сломленными или бедными, чтобы сдвинуться с места, а то и нелегалами и лишенцами – постоянно эксплуатируемая, изменчивая масса народу без документов, без права голосовать, безгласные роботы, на кого, случись им огнем полыхнуть, законные социальные структуры большого города и поссать-то не пожелают.
Я старалась убедить себя, что делаю для этих людей
Леонора была связана с кучей различных компаний, производящих пестициды, оптом скупала просроченную продукцию со скидкой, срезая свои накладные расходы, и раздавала нам отраву, словно ярко раскрашенные ядовитые карамельки. Однажды ночью мне хватило дурости прошерстить в «Гугле» названия разных распылителей и порошков, какими я обычно орудовала, так выяснилось, что почти все контактные инсектициды являются буквально нервно-паралитическими химикатами, органофосфатами, специально созданными для подавления ферментов, поддерживающих слаженность работы всего организма насекомых. Даже у самых слабеньких из них больше общего с ядовитым газом зарином, чем еще с чем-то, а многократное применение лишь усиливает их ядовитость, создавая кумулятивный эффект, способный оголить целый район.
Техника безопасности на рабочем месте требовала от нас носить резиновые перчатки и стараться не дышать носом. Если нам маски нужны были, мы платили за них сами, а потому большинство морильщиков ходили со сложенными из ваты повязками, типа тех, какими штукатуры пользуются. Я шерстила магазины, торгующие списанной военной амуницией, пока не нашла облачение солдат химзащиты с операции «Буря в пустыне», однако вскоре выяснилось, что фильтров для него никто больше не производит. Так что я на скорую руку сварганила свои собственные из порезанных гигиенических прокладок и уповала на то, что не вдыхаю ничего чересчур погибельного.
Поскольку ничто не давало мне ощущения, будто у меня есть иной выход, я плюнула на это дело, перетерпела и глубоко въевшуюся грязь, и чесотку, болячки и периодические приступы тошноты, провоняла с ног до головы и никак от вони этой до конца не могла избавиться. Я и не думала составлять таблицу симптомов, убежденная, что, скорее всего, ко всем моим бедам приводил стресс, даром что слив в моем душе наглухо забивался волосами, а усыпанная розовыми угрями физия сияла чахоточным румянцем с багровыми вздутиями на лбу и тонкой кожице между бровью и веком. Типа я попыталась поиметь загар с помощью микроволновки.
Тем не менее через тринадцать недель я дошла до упора, была вынуждена признать то, что следовало бы понять с самого начала: я по самые ляжки впендюрилась в ядохимикаты, гробила здоровье за жалкие гроши, застряла наглухо и не видела. как быстрее из этого вырваться.
– Зайди-ка сюда, Джинни, – пригласила меня как-то в понедельник Леонора, когда я вышла загрузить к себе в машину дьявольское дерьмо, каким меня снабжали в ту неделю. – Надо поговорить с тобой про то, чем ты сейчас занимаешься… опять Дэнси-стрит, так? – Я кивнула. – Ну-да, о'кей, больше минуты не займет. И закрой дверь, будь добра!
В кабинете Леоноры сидела высокая женщина, которую она представила как главного распорядителя «проекта Дэнси-стрит», чье имя было мне известно: оно красовалось на всех моих предыдущих чеках оплаты, – зато ее лично я не видела никогда. Одета она была в костюм и чуток чересчур перебрала с духами, и костюм и духи были, видать, из дорогих.
– Приятно познакомиться с вами, мисс Кохран, – произнесла она, широко улыбаясь. – Леонора уверяет, что вы большая умница.
– Мне нравится так считать, – согласилась я, уже насторожившись. Говорят, женщины чувствительнее мужчин, потому мы и сходимся скорее, и ладим лучше. Только большинство из нас научились рядиться в чувствительность, чтоб было чем мужикам их «я» ублажать, а не чтоб друг с другом поделиться. В некоторых самых поганых местах, где я работала, вкалывали сплошь женщины, особенно если попадались такие, у кого амбиций заполучить кредит хватало, зато слишком уж не хватало стыда хоть палец о палец для того ударить, а все ж доставало им двуличия и ума (и тем, и другим Душка-Дорогушка меня уже поразила) спихнуть вину за все последующее раздолбайство на уровень к земле поближе, на пушечное мясо вроде меня.
Она кивнула.
– Вы сколько времени уже на этом месте?
– На доме Тридцать Три? Так, начала я в прошлую пятницу…
– …Однако Джинни в последние недели мы посылали в несколько мест в том районе, – вмешалась в разговор Леонора. – Так что она более чем знакома с текущим состоянием дел в проекте.
Я неопределенно двинула головой, а Душка-Дорогушка меж тем знай себе лыбилась.
– Ммм, – протянула она. – Так что же, по вашему мнению, у них там стряслось?
– Первичное заражение, – ответила я. – Я бы предположила – тараканы, судя по ущербу.
Я ждала, что она спросит, не видела ли я их сама, но – не спросила, что еще тогда поразило меня как какое-то чудачество. Так уж случилось, я всякое повидала, кроме: кала, будто черным перцем крапленного, с плесневелым резким запахом, плюс спорангии, продолговатые капсулы, вроде гусеничных коконов, в каждом из которых помещалось по пятьдесят яичек. Я находила их по всему Тридцать Третьему, только что отложенные и готовые вскрыться, прилепленные под стойками, усыпавшие крестовины труб или пыльные углы на потолках, какие никто и не думал проверять, а уж тем более люди, слишком хилые, чтобы на такой высоте шеями вертеть.
– По всему судя, они из стен вылезли, – продолжала я. – Ядом я уже там травила раньше, но трупиков до сих пор не видно. По-хорошему мне б надо пробить дырок да осмотреть изнутри, ну, разобраться, что они там, в стенах, творят. Я заявку подавала.
– Да, это мы поняли.
– Хм, о'кей, здорово. Так… мне можно?
Улыбка ее не изменилась – ничуть.
– Фактически мы предпочли бы, чтоб вы этого не делали.
Район Дэнси-стрит
Тридцать Третий был жилым зданием, построенным аж в 1920-х, коробка, сложенная из серо-коричневого кирпича, служившая жильем для работавших на заводе, а затем, после некоторой дрянной переделки, проданная как нечто среднее между доходным домом и прибежищем для туристов, путешествующих на своих двоих. Ныне это отжившая свое трехэтажка, населенная, может, полутора десятком необычайно старых людей, со всеми из них я уже успела повстречаться в коридорах. Видела я их и развешивающими стираное белье между нижними балконами на сплошь залитом бетоном внутреннем дворике, когда выбиралась из подвала, слегка похрустывая подошвами по потрескавшимся и осыпавшимся проходам – они улыбались (или так казалось), и я старалась улыбаться в ответ.
Большинство из них я не сумела бы описать, даже если б мне сверхурочные заплатили, не могла б отличить (предположительно) мужчин от (предположительно) женщин: так, кучка согбенных фигурок на периферии моей видимости, все с одинаково посеревшим пухом на месте волос, посеревшими зубами, посеревшими лицами.
Единственным исключением была дама, которую я звала Бабулей-Говорулей, пусть только и мысленно. Она оказалась рядом со мной на второй день моей работы в том доме, долго заглядывала, вытянув шею, мне через плечо, потом спросила:
– А вы уверены, милочка, что этим следует пользоваться
«Этим» – это последним выданным мне Леонорой адским зельем, ядовито-розовой пастой, которую я в тот момент по ложечке доставала из ведерка и размазывала по обе стороны пороговых досок двери в подвал.
– Делаю всего лишь то, что указано на этикетке, мэм, – соврала я, не поднимая глаз.
– Мисс, – мягко поправила она. – Вы из жилконторы?
– Хм… а как же.
– Тогда смогли бы передать обращение от меня, если я попрошу?
А вот это уже, с точки зрения вежливой трепотни, выходило за рамки того, что было мне по нутру.
– Вообще-то нет, – ответила я, с трудом выпрямляясь в полный рост, чтоб иметь (так казалось) вид чуток поофициальнее. – Я тут всего лишь для борьбы с вредными насекомыми. Обо всем остальном вам с комендантом надо говорить.
– О, в самом деле? – Я кивнула. – Дело в том, видите ли, что никто из нас уже довольно давно данного конкретного джентльмена в глаза не видел, месяца три, а может, и все шесть.
– Ничем в этом не могу помочь, мэм… мисс.
– Какая жалость. – И, помолчав, прибавила: – Я и не знала, что у нас
– Серьезно? – Дама выгнула хорошо ухоженную бровь. – Ну, мой босс не послал бы меня сюда, если б у вас их не было.
– Полагаю, нет, не послал бы. – Указывая на пасту: – Это поможет?
– Будем надеяться.
Поделиться книгой: