Леди и наследство

Де Ла Серта как будто стушевался, не сразу найдясь с ответом. Пока он молчал, мое сердце стучало все быстрей и замерло на пару мгновений, когда молодой человек подал голос.

— Она ведь не покажется сама. Скрывается от меня как от чумы, словно бы тот поцелуй в саду стал для нее позором и проклятьем… И что на самом деле в той цыганке? Она же все-таки была фальшивой, изображала ту свободу и живость, которых в ней и не было на самом деле. Были бы — она бы уже ответила на мой призыв. В Альбине подобных дам и не найти, не так ли? Здесь идеал — твоя сестра. Строга, сурова, холодна как мраморная статуя… Такие только притворяться могут живыми… Чергэн же настоящая. Пусть и дикарка.

Ну, что же, хотя бы он оставит свои попытки разыскать таинственную леди с бала-маскарада, и мне чуть легче будет, не придется ожидать подвоха и путать следы. И все же стало немного… грустно. Неужто все эти бесконечные недели я все еще надеялась на нечто особенное, на то, что Мануэль меня узнает, узнает и примет такой, какая я на самом деле?

Подчас я не умней всех прочих девиц в свете и так же падка на привлекательную внешность и страстные взгляды. Какая жалость.

"Опомнись, Чергэн, — прозвучал в голове все тот же странный голос. — Страдать так из-за мужчины? Страдать из-за гаджо?"

Я обмерла, осознав, кто снова заговорил со мной, и что именно сказал. "Гаджо" — цыганское слово. Быть может, конечно, неизвестная сущность нашла его в моих же мыслях… А если нет? Если чтобы это ни было… оно цыган или цыганка? Стоило поговорить с тетей Шантой обо всем случившемся, как колдунья отцу она если и уступала, то немногим, а там, где речь идет о магии рома, спрашивать лучше именно у рома.

А пока следовало вернуться к Эмме и Теодоро и играть хорошую хозяйку дома, пока матушка отъехала по делам благотворительности. Впрочем, леди Кэтрин Дарроу милостиво позволяла нам, своим дочерям, принимать наших гостей без ее участия, дома она или нет.

Младшая уже читала младшему Де Ла Серта какой-то любовным роман. Голос сестры казался преисполненным вдохновением и восторгом, а в глазах светилось фамильное злорадство семьи Дарроу. Эмма с огромным удовольствием мстила младшему Де Ла Серта. Подозреваю, за все его большие и малые прегрешения разом.

Заметив меня, няня Шарлотта бесшумно как тень удалилась. В моем присутствии за честь Эммы беспокоиться не было нужды.

— "О, прелестная Гортензия…" — томно выдохнула сестрица, и тут ее многострадальная жертва подорвалась при виде меня. Давно не удавалось увидеть в чьем-то взоре такую чистую и искреннюю радость, обращенную на меня.

— Леди Ева, мы без вас скучали.

Как не рассмеялась, сама не поняла, но торжественное и строгое выражение лица сохранить все же удалось. Младшая поспешно спрятала лицо за книгой, она-то точно злорадно ухмылялась, я в ее возрасте не умела держать лицо так же хорошо, как и сейчас, и тоже вот так пряталась за книгой или нотами.

— Мне приятно слышать это от вас, сэр. Хотя я и расстроена, что вы скучали.

Эмма затрепетала длинными ресницами и бросила в сторону джентльмена томный нежный взгляд.

— Сэр, но разве вам не понравился этот чудесный роман? — милым голоском пропела младшая, и над Теодоро Де Ла Серта повисла угроза пережить еще одну главу любовной истории до возвращения Эдварда и Мануэля. Эмма тоже не была любительницей настолько уж сентиментального чтения, хотя, в целом, не брезговала романами для леди, но ради мелкой и подлой мести Де Ла Серта сестра готова была пережить небольшой дискомфорт.

Сказать "нет" Теодоро просто не мог, из страха обидеть девицу, к которой испытывал нежные чувства, но сказать "да" означало бы приговорить себя к продолжению литературной пытки. Перед молодым человеком встала поистине неразрешимая дилемма, которая буквально приводила его в ужас.

Спасло сына посла появление его брата и Второго. Я отметила, что Мануэль выглядел смущенным и словно бы потерянным, а Эдвард… Эдвард показался не таким веселым, каким мы все привыкли видеть его. Вероятно после того, как я покинула свой "наблюдательный пост", молодые люди успели обменяться еще несколькими фразами.

— Быть может, нам всем отправиться на прогулку в парк? — предложил со странной неуверенностью Мануэль Де Ла Серта и посмотрел почему-то на меня, словно бы от кого-то другого решение исходить не могло.

И брат, и сестра мои последовали примеру гостя, и теперь я оказалась на перекрестье вопрошающих взглядов.

— Погода чудесная, почему бы и нет? — отозвалась я, задним числом осознавая, что сама же приговорила себя как минимум к паре часов в обществе Мануэля Де Ла Серта и его брата. Пусть мне и удалось держать в узде собственные чувства, однако для этого приходилось избегать предмета своей привязанности.

— Я велю приготовить коляску, — тут же заявил брат и поспешно вышел из гостиной. И невозможно понять, от кого именно Эдвард сбегает. Вполне возможно, что и от меня.

Прогулка была, как ни странно, вполне приятной, чего я, признаться, вовсе не ожидала. Иберийцы были предельно милы и остроумны, и являли эти качества даже мне. Погода тоже исключительно радовала, солнце сияло необыкновенно ярко, и ни одного облака в небесах. Пожалуй, такая погода могла бы исправить даже самое отвратительное настроение.

Словом, прогулка проходила приятно, пока я не услышала тихий разговор Де Ла Серта.

— Ты что, действительно решил жениться на старшей из сестер? — украдкой спросил старшего брата Теодоро на иберийском. Говорил он тихо, однако я все равно расслышала, и подобная смена планов Мануэля Де Ла Серта ошарашила.

— Да. В конце концов, она богата, родовита, умна и может защитить от того, кто за мной охотится, — отозвался как будто потеряно молодой человек, покосившись на меня.

Я успела вовремя отвести взгляд и изобразила, будто увлечена разговором с младшей сестрой. Кажется, иберийцы ничего не заподозрили.

— Возможно, наша мать была не настолько уж и неправа, когда настаивала на моей женитьбе на леди Еве.

Как же забавно устроен человек — стоит только убрать давление извне, как он начинает понимать, что навязываемое ему прежде ненавистное решение было верным. Не прошло и полугода с того момента, как госпожа маркиза смолкла навсегда, и мысль о женитьбе на мне показалась Мануэлю Де Ла Серта приемлемым и разумным выходом.

— Наш альбинский друг все-таки постарается тебя убить, если хотя бы заикнешься о чем-то подобном, — нахмурился Теодоро, который, будучи человеком куда менее оптимистичным, чем Мануэль, сперва предполагал, с какими проблемами предстоит столкнуться. — Подумай сам, ты заявляешь ему, что хочешь увести его любовницу, а после делаешь предложение сестре? Это форменное безумие. Да и вряд ли ведьма не в курсе, что на досуге ты волочишься за уличными побродяжками. Думаешь, она посчитает тебя подходящим женихом?

Ведьмой наверняка величали меня, здесь можно было не сомневаться. Капля презрения, океан страха звучали в одном-единственном слове. И все это обо мне. Впору возгордиться от того, как предо мной трепещут мужчины высокого происхождения, с влиянием и деньгами.

— Брак — это в первую очередь сделка между двумя семьями, Теодоро. Леди Ева живет разумом, а не страстями, если найти для нее нужные аргументы, она вполне может дать согласие. Да и откуда вдруг ей знать о том, что я желаю взять на содержание цыганку? Вряд ли кто-то стал бы в здравом уме делиться с сестрами подобными подробностями.

Насчет страстей иберийцы ошибались и даже не представляли, насколько сильно. Впрочем, Де Ла Серта ошибались во многом.

— Мне кажется, ты переоцениваешь разумность леди Евы, особенно в свете тех обид, которые мы ей нанесли.

А было их немало за время нашего знакомства…

— О чем вы там шепчетесь, джентльмены? — почувствовала отсутствие должного внимания к своей персоне и тут же пошла в атаку Эмма.

Прирожденная женщина во всем, она умела с легкостью и непосредственностью становиться центром внимания. И совершенно непонятно было, от кого младшая могла унаследовать подобную счастливую способность, ведь матушка наша обладала множеством достоинств, однако не отличалась естественным женским кокетством, которое так привлекало большинство мужчин. Разумеется, наш отец не относился к большинству мужчин.

— Ни о чем серьезном, леди Эмма, ни о чем серьезном, — весело отвечал Теодоро Де Ла Серта и тут же включился в беседу с ней, впрочем, старательно избегая любых намеков на романтику. Видимо, столкновение с любовным романом оказалось для несчастного джентльмена слишком травмирующим опытом, и теперь младший из братьев Де Ла Серта всеми силами пытался избежать повторения.

Мануэль же глядел на меня теперь чаще обычного и словно бы со странной задумчивостью. Так глядят со скалы в море, пытаясь понять, нырнешь благополучно или же сломаешь шею. Пока, как мне думалось, старший сын маркиза Де Ла Серта считал, что "скала" для него высоковата.

Вернулись мы с братом и сестрой домой к обеду, а после него, обрядившись в яркий цыганский наряд я уже неслась стремглав по улице, лавируя среди шарахающихся от меня в сторону горожан, что боязливо косились на молодую рома. Ну да, кто коней — уводит? Только цыгане. Кто детей крадет? Опять же цыгане. Ну, всякое, конечно, бывало, так можно подумать, словно бы среди гаджо все с нимбами и крылышками ходят. Несусветная глупость.

Сама я чувствовала себя в таком облике в полной безопасности, уж не знаю, что именно видели во мне окружающие, когда я шла по улицам в цветастых юбках, с шалью на плечах и звеня браслетами, однако дорогу мне никто не рисковал заступать. Мама говорила, что люди обычные, без колдовского дара, чувствуют подсознательно опасность и стремятся не приближаться. Теория была бы хороша, однако ее подрывал Мануэль Де Ла Серта, который, напротив, положил на цыганскую шувани глаз. И что ему только глянулось в этом моем обличии?

Впрочем, Творец с ним, с этим вздорным молодым человеком, мне было не до него. Следовало поспешить в табор со всех ног и переговорить с тетей Шантой по поводу голоса, что обращался ко мне. Отец ничего не увидел, это верно, но он все-таки гаджо, несмотря на то, что в нем цыганской крови была половина, в нем она так и не заговорила, поэтому он не рома и ничего не мыслит в колдовстве цыган. А вот четверть в моих жилах не говорит — поет, да еще и во весь голос…

Спешка была так велика, что я даже не сразу поняла, что за мной кто-то увязался, не уловила тяжелый взгляд, который уперся в мою спину. Мало ли кому пришло в голову попялиться на цыганку? Все же такая как я — зрелище яркое, приметное, внимание привлекаю сразу. Однако уже и нырнула в узкий переулок, пропахший отхожим местом и гнилыми овощами, а ощущение взгляда никуда не делось. Замерев, резко развернулась.

Я была готова встретить лицом к лицу, кажется, любую опасность.

А вот встретить Мануэля Де Ла Серта готова не была.

И как только он заступил на мой путь? Что за нелепое совпадение?

Несколько секунд я глядела на молодого человека молча, со злым прищуром, пытаясь понять по его лицу и позе, чего ради иберийцу пришло в голову увязаться за мной, учитывая, что шла я по местам откровенно злачным и опасным для хорошо одетого и явно состоятельного человека.

Молчала я — молчал и Де Ла Серта. Только сверкал темными глазами. Теперь многое зависело от того, кто не выдержит и заговорит первым, между мной и иберийцем шла битва воль.

— Я так долго не видел тебя, Чергэн. С того самого злосчастного дня, — сломался первым Мануэль.

Я уперла руки в бока и посмотрела на иберийца мрачней прежнего.

— Иди куда шел, гаджо. Век бы тебя не видала.

Пожалуй, сказано было от чистого сердца.

Ибериец улыбнулся так, что мне стало на мгновение жарко, но гордость женщины из рома не позволяла погрузиться с головой в трепет перед мужчиной. Тем более, перед гаджо, который меня ни во что не ставил.

— Я шел за тобой, красавица, — поставил меня перед фактом Мануэль Де Ла Серта и сделал несколько шагов вперед. — Ты избегала меня столько времени, что я уже успел забыть, как ты хороша, Чергэн.

Сил удержаться от смеха уже не осталось. Да и Чергэн могла смеяться в отличие от леди Евы.

— Так зачем же тебе засорять память лишним? Забудь обо мне, гаджо, сделай милость.

По одним только глазам Де Ла Серта я видела: подчиняться он мне не собирается, как и оставлять в покое цыганскую шувани, что не желает ее забывать.

— Разве такую хоть кто-то смог бы забыть, Чергэн? — вкрадчиво осведомился Мануэль Де Ла Серта… И я поняла, что отступать он на этот раз не намерен. Быть может, так подействовало все то время, которое он безуспешно разыскивал меня, быть может, после столкновения с фэйри у иберийца отбило весь страх раз и навсегда… Или же дело в том, что только в образе леди Евы я дала понять этому несносному человеку, что весьма опасна и могу лишить его жизни с той же легкостью, с какой это сделали бы фэйри.

— Несомненно смог бы, — ухмыльнулась я, готовясь к тому, чтобы самолично отбить невероятно упорному мужчине всю память. Ну, и не только ее, быть может. Щадить Мануэля у меня сейчас причин не имелось, да и свидетелей поблизости нет, чтобы кто-то помешал вбить немного ума в эту явно пустую голову.

По-видимому, Де Ла Серта понял что-то такое по моему взгляду, потому что больше и шага не сделал.

— Что же тебя так злит, Чергэн? То, что предложил стать моей любовницей, жить в довольстве и роскоши? — спросил с откровенным недоумением ибериец. — Любая другая на твоем месте целовала мне руки.

Каков наглец. Решил сравнять меня с гулящей девкой, да еще и ждет, что руки стану целовать? Оторвать бы ему эти руки, чтобы неповадно было ухлестывать за честной девушкой и склонять к греху. Да еще и притом планируя жениться на богатой невесте. Одна для ночи, другая для дня — не слишком ли многого желал для себя господин Мануэль Де Ла Серта?

— Ну так и предложи другой, той, что руки облобызает, — с откровенной издевкой обронила я, не отводя тяжелого, злого взгляда. Допросится посольский сын, допросится, это точно: у любой цыганки дурной глаз, если она того желает.

— Или решил, на леди Еве женишься, а меня для удовольствия в золотую клетку посадишь? — спросила я с издевкой.

Услышав мои слова, Де Ла Серта изрядно подрастерялся, видимо, принимая их за признаки дары предвидения. Разумеется, иберийцу было невдомек, что сегодня его беседу с братом кто-то услышал и понял.

— Маркизы женятся на благородных леди, Чергэн, браки для людей нашего круга подобны сделкам, где всему своя цена.

Я только хохотнула.

— А что же та неизвестная леди, которую ты столько времени искал, гаджо? Ты быстро влюбляешься и также быстро забываешь. Или же не влюбляешься? Быть может, сердца у тебя и вовсе нет, и все это лишь твои прихоти?

В чем была прелесть моей цыганской личины, так это в том, я могла говорить свободно и без обиняков точно то, что и желала сказать. И сейчас больше всего хотелось узнать, что же на самом деле испытывал Мануэль Де Ла Серта ко мне-в-маске, любил ли, а если любил, то почему же так быстро позабыл, пожелав жениться на другой женщине ради безопасности и богатства? И до чего же смешно было понимать, что ибериец, как заколдованный, каждый раз стремится в том или ином смысле овладеть именно мной.

— Когда любовь не встречает взаимности, она рано или поздно, но гаснет, — обронил словно бы с горечью молодой человек, чем вызвал у меня кривую и горькую улыбку.

Как же слаба, должно быть, оказалась его любовь. Я лелеяла свое горькое невзаимное чувство куда дольше. Или все дело в том, что во мне течет цыганская кровь?

— Что же, значит, тогда погаснет и твое желание сделать меня своей содержанкой, — передернула я плечами. — Да и к Дарроу тебе свататься бесполезно. Гордячка-гаджо знает и видит многое, даже то, что ты так старательно скрываешь. Она не станет твоей женой по доброй воле.

Как леди Ева я не могла сказать этому мужчине все, что рвалось у меня из сердца, а вот Чергэн не к чему было придерживать свой злой язык.

— Она знает… обо всем? — потеряно и почти испуганно спросил ибериец, переменившись в лице. Вероятно, просчитывал, чем обернется для него излишняя осведомленность чопорной и благовоспитанной леди Евы.

Как бы удивился этот человек, стань ему известно, что леди Ева знает все от начала и до конца, каждую нелепую и постыдную деталь происходящего.

— Разумеется. Как и вероятно ее отец, — решила я шокировать до самого конца молодого человека, который теперь и вовсе стал белым как полотно.

Все может измениться в этом мире, однако одно неизменно — лорда Николаса Дарроу боятся до нервного тика абсолютно все, кроме членов его семьи. Правда, мама как-то по большому секрету сообщила мне, что до свадьбы искренне верила, будто отец ее однажды убьет собственными руками. Потому что причин для этого имелось масса. Правда, папа в свою очередь по настолько же большому секрету сказал, что точно никогда бы и пальцем не тронул вздорную и чересчур умную девчонку, которую однажды не иначе как по воле провидения взял в свой дом компаньонкой для племянницы.

Тут Де Ла Серта переменился в лице, и я даже заподозрила, что он вовсе может лишиться чувств от суеверного ужаса, который вызвал в нем страх перед гневом моего всесильного отца.

— Ну что же ты, гаджо? Или как перед колдуном ответ держать нужда появилась, так сразу и спекся? — принялась насмешничать я, наслаждаясь видом смятения на лице молодого человека. — Лорд-то дочек обеих любит одинаково, так что все равно какую обидишь, голову снесет в любом случае.

Оспаривать данное утверждение Мануэль не стал, словно бы находясь в глубокой прострации. А я же взмахнула юбками и пошла в сторону табора, даже не обернувшись ни единого раза, хотя, признаться, хотелось посмотреть, что же сталось по итогу с моим бедовым возлюбленным. Однако куда более важные дела требовали моего немедленного внимания.

В кибитку тети Шанты я по итогу буквально шустрой белкой запрыгнула. Дыхание к тому времени уже было тяжелым, против воли после встречи с Де Ла Серта я шла куда быстрей привычного, почти бежала. Впрочем, бежала не от иберийца, скорее, от самой себя.

— Ну надо же, наша Звездочка снизошла до старой больной тетки, — поприветствовала меня насмешливо тетя Шанта. — Надоело прятаться от всего на свете?

Стало даже как-то неловко, если честно, словно все это время я просто трусливо скрывалась от всех проблем и их источников, за дядей и тетей, за родителями, за братом с сестрой…

— Я… я не пряталась, — одновременно и возмущенно, и пристыженно воскликнула я, едва не с обидой. — Просто не было возможности прийти, Мануэль Де Ла Серта постоянно вился вокруг табора. Вокруг особняка родителей этот несносный человек тоже вился на мою голову.

Тетя улыбалась с хитринкой.

— Рассказывай, Звездочка, рассказывай. И глаза-то отвести ты не могла своему черноокому, и хворь на него напустить — тоже тебе не по силам. Вот о чем ни упомни — ни на что ты не способна, первая шувани на всю столицу.

Настолько пристыженной я не чувствовала уже очень и очень давно.

— Но, тетя… — жалобно воскликнула я. — Как ты можешь говорить…

В ответ шувани уперла руки в бока и напустилась на меня с упреками.

— Я-то еще как могу. Да ты этого мальчишку щелчком пальца убить можешь безо всякого труда, а бегаешь от него как перепуганный кролик. Вспомни о своей гордости, девочка.

Я о ней вообще-то и не забывала, но как демонстрировать гордость иначе, чем делала я в роли леди Евы? Не могла же я в самом деле напасть на Де Ла Серта и выбить из него все то, чем его наполнила неласковая природа? Даже если порой приступы гнева и толкали меня именно к такому неблагоразумному поступку.

— Я о ней помню, тетя Шанта, — вздернула я подбородок. — Но пришла я совершенно не для того, чтобы обсуждать с тобой Мануэля Де Ла Серта. Кажется, я попала в большую беду…

Шувани посмотрела на меня с недоумением, растерянностью и тем беспокойством, что проявляется, когда волнуешься о близких.

— И бедой ты зовешь не своего бестолкового поклонника? — уточнила тетя, наверняка надеясь, что единственная моя проблема заключена в Де Ла Серта.

Я покачала головой и понурилась. Было так неловко, так стыдно признаваться в том, что по собственной глупости нарушила разом все правила, которые мне с самого детства твердили и отец, и тетя Шанта, и даже няня Шарлотта.

— Я не смогла сама спасти себя, брата и Де Ла Серта, когда мы попали в ловушку фрейлины Благого двора, — старательно не смотря на шувани, начала я свою исповедь. — У меня просто не хватало сил, чтобы обороть фэйри.

Тетя поцокала языком, вероятно, сообразив, к чему именно я веду.

— И когда уже казалось, гибель неминуема, ко мне кто-то обратился и предложил помощь, предложил силу… Я согласилась, тетя Шанта, — прошептала я, вжимая голову в плечи. Настолько глупой и никчемной я себя прежде, наверное, никогда не чувствовала.

Цыганка молчала долго, очень долго, словно ей требовалось время для осмысливания всего, что успела натворить ее неразумная племянница.