Леди и наследство

Второй фыркнул.

— Скорее уж, неуместна твоя угрюмость. Никто, в конце концов, не умер, помимо маркизы, но вот ей я, знаешь ли, не сочувствую совершенно. Сама вырыла себе могилу.

С тем, что Марисоль Де Ла Серта собственными руками сотворила свою судьбу, я не могла не согласиться… А вот насчет того, что никто не умер… Тот голос, точней, та сущность, которая говорила со мной — вот кто действительно пугал до дрожи. Чем бы оно ни было, оно обладало огромным могуществом, перед которым не устояли даже могущественным фэйри Благого двора, и если в момент нужды подобная необоримая сила стала истинным даром, то сейчас союзник пугал не меньше, чем напавшие фэйри.

— Ева? — вдруг тронул меня за плечо близнец, отставив в сторону чашку. — Ты ничего не хочешь сказать мне, Первая? Почему-то, думается, я знаю не все.

Я отвела глаза, не зная, что именно сказать брату, да и стоит ли вообще говорить хоть что-то. В конце концов, не в его голове звучит этот вкрадчивый голос, значит, это и не беда Эдварда. Не хотелось добавляться ему тревог и забот.

— Ты определенно знаешь все, — ответила я спокойно, ровно, точно так, как говорила всегда. Вот только мы с Эдвардом если и не могли читать мысли друг друга, то эмоции-то точно улавливали, и вот сейчас подобный талант был не с руки.

Близнец продолжал глядеть на меня, я кожей ощущала его тяжелый вопрошающий взгляд.

— Ева, мне казалось, что нам не стоит врать друг другу, — проворчал Второй с откровенным неодобрением. — Ты могущественная шувани, а твоя воля сильна, но выстоять против фрейлины Благой королевы… Сейчас тебе не по силам подобный подвиг. И ведь не Охотник помог тебе, не так ли?

Видимо, придется все-таки признаться Эдварду, как именно я спасла всех нас, отцу, возможно, тоже.

— Кто-то обратился ко мне в том доме. Предложил помочь. Я не хотела соглашаться, не хотела вовсе… но выбора не оставалось. И призрачный шанс на спасение с последующей расплатой показался куда предпочтительней неизбежной гибели. Я согласилась, а сегодня… сегодня тот же голос заговорил со мной и предложил приворожить Мануэля Де Ла Серта, напомнил, что я могу заставить его сделать все, что только пожелаю.

Признаваться в подобном было нелегко. Наверное, та злосчастная сделка стала самым большим безрассудством в моей жизни. Второй повздыхал немного, а потом осведомился:

— Но я так понимаю, привораживать беднягу Мануэля ты не пожелала?

Я покосилась на близнеца так, словно подозревала его в помешательстве.

— Мне с ним бед и без колдовства хватает. Страшно представить, чем обернется приворот.

Хохотали оба от всей души, хотя смех имел явно истерический оттенок. И слышал нас весь дом… Так что ни Второй, ни я не особо удивились, когда на пороге гостиной появилась черная зловещая тень нашего отца.

— Кажется, что-то случилось с вами, мои дорогие? — осведомился батюшка, переводя чрезвычайно выразительный взгляд со Второго на меня и обратно.

И я потупилась, чувствуя крайнюю степень смущения, что случалось со мною не так уж и часто, и обычно в присутствии нашего родителя. Недовольство и беспокойства отца вся семья, в том числе и наша матушка, переносили одинаково — мы переживали и неописуемо сильно стыдились того, что заставили папу расстраиваться. По пустякам лорд Николас Дарроу предпочитал не беспокоиться сам и не беспокоить других, так что каждый раз, когда он выказывал неодобрение, мы ощущали важность и даже некоторую трагичность происходящего.

— Помимо того, что нас гоняли фэйри, а после в меня стреляли? — осведомился Эдвард с таким кристально-чистым детским взором, словно действительно не знал вообще ничего.

На маму такой фокус изредка действовал, а вот отец — тот всегда оставался непоколебим как скала.

— Помимо, Эдвард, — отрезал он холодно и даже раздраженно. — Ева, быть может, ты в присущей тебе манере проявишь благоразумие и объяснишься со мной?

Каждое слово папы, каждая его интонация ясно говорила о том, что мое благоразумие поставлено под большое сомнение, и это расстраивало едва не до слез. Я привыкла быть родительской гордостью, не больше и не меньше.

— Я не хотела вот так… Просто выбора не было… — почти прошептала я, потупившись. На глаза все-таки начали наворачиваться слезы от собственного бессилия, которое можно было позволить себе, когда рядом папа, самый сильный, самый умный, самый смелый. И вообще — самый.

Наверное, если кто-то увидел бы в тот момент всесильного лорда Николаса Дарроу, наверняка бы подумал, что помешался. Потому что мало кто мог увязать образ горячо любящего своих детей, обнимающего расплакавшуюся дочь, с тем жестким, а подчас и жестоким человеком, каким был для всего мира лорд Дарроу.

Отец сел рядом со мной на диван, прижал к себе и позволил плакать в его плечо.

— Что стряслось, девочка моя? — спросил снова папа, когда я немного затихла.

К этому моменту уже болела голова, да и нос заложило. Хороша же могущественная шувани — вся заплаканная и с опухшим лицом.

— Первая вытащила нас из того дома не сама, ей помогли, и, очевидно, не просто так, — поспешил выдать меня и мои сомнительные "достижения" Второй, за что захотелось его стукнуть от всей души, точно как в детстве.

Отец подал голос далеко не сразу, дал мне немного успокоиться.

— Это так, Ева?

Это было до абсурда нелепо, однако же почему-то больше всего в тот момент меня пугало неодобрение папы, а не опасности, которые наверняка несло соглашение с неизвестной, но необоримой силой.

— Да, так и было. Оно, чем бы ни было, говорило, что мой друг и друг бескорыстный, но я же отлично знаю, такого просто бывает, — прошептала я, не имея никаких душевных сил, чтобы оторваться от папы. Рядом с ним казалось, будто ничего дурного произойти не сможет.

Папа погладил меня по голове.

— Да, обернуться все может и дурно, Ева, но зачем так корить себя, если в тот момент только так ты могла спастись сама и спасти брата?

О Де Ла Серта никто многозначительно не произнес ни единого слова, из чего я сделала вполне логичный и закономерный вывод, что говорить о молодых иберийцах отец не желал. Вероятно, ни Мануэлю, и Теодоро не стоило рассчитывать на какую-то особенную приязнь со стороны моих родителей.

— Никакой возможности не было…

Или же в тот момент я другого шанса на спасение просто не увидела… Однако времени подумать не оставалось, счет шел уже на секунды, а ставкой были четыре жизни разом.

— С тебя потребовали плату, Ева? — серьезно спросил отец, явно готовящийся услышать, что угодно, вплоть до продажи души.

Второй молчал. Он также наверняка думал о подобной возможности, попросту не мог не думать. Эдвард обладал удивительной прозорливостью, которая редко присуща молодым людям нашего возраста, и не пытался тешить себя пустыми надеждами.

— Пока нет, — едва слышно произнесла я, и ответом стал синхронный вздох облегчения отца и брата. — Но что, если оно потребует в итоге именно душу?

Подобная перспектива пугала до дрожи. Я пыталась утешать себя тем, что хотя бы спасла брата и обоих Де Ла Серта, однако подобные мысли помогали мало.

Папа потрепал меня по щеке, как делал это давным-давно, в детстве, когда я еще была просто Евой, а леди Евой себя почувствовать не успела.

— Такие вещи оговариваются сразу, уж тебе ли не знать, дочка, — поспешил успокоить отец.

Теперь я буквально лежала у него на груди и слушала стук сердца, размеренный, спокойный, как метроном в музыкальной комнате, который прежде запускала матушка во время наших занятий. И этот звук успокаивал меня.

— Я знаю… Но сегодня оно, чем бы оно ни было, уговаривало приворожить Мануэля Де Ла Серта. Думала, больше никогда не услышу этого голоса, однако же сегодня он снова звучал в моей голове. Снова, — прошептала я, с огромным трудом подавляя рыдания, которые буквально рвались из груди.

Как же хотелось, чтобы папа взмахнул рукой, сказал несколько слов — и по его воле и его колдовству я освободилась разом от всех бед своих. Вот только не всемогущ даже он, чтобы ни думали о лорде Николасе Дарроу прочие. Есть беды, которые только ты сам в состоянии решить, и никто на всей земле тебе не поможет.

— Таково было твое желание? Получить молодого Де Ла Серта любой ценой? — спросил отец без экивоков. Он был человеком настолько прямым, что многие считали его крайне невежливым, но, разумеется, это говорили исключительно дрожащим шепотом, и когда отец точно не мог услышать злословие в свой адрес.

— У меня подобного желания нет и не было с самого начала, папа, — твердо произнесла я и отстранилась.

Получить счастье ценой чужой воли я не желала. Да и как можно привязать кого-то к себе силой, а после еще и найти в этом радость? В конце концов, я не желала опуститься настолько же низко, как Марисоль Де Ла Серта.

Слезы я поспешно вытерла платком, что Второй украдкой вложил в мою руку. И все равно щеки пощипывало от соли, стоило при первой же возможности сходить и умыться. Не дело ходить с опухшим лицом и слипшимися ресницами, да и пудра наверняка стекла с лица вместе со слезами.

Плечи я расправила, подбородок вздернула вверх. Дарроу не могут себе роскоши быть слабыми, именно это я заучила еще с пеленок.

— Верю, что именно так и есть, — улыбнулся на мгновение отец с явным удовлетворением. — Ты должна помнить, что нет таких заклинаний, нет таких зелий, которые бы заставили полюбить по-настоящему. Колдовством можно лишь сломать и подчинить чужую волю, счастья подобное никому еще не принесло.

Отец говорил то, что я уже не раз и не два слышала от него за всю свою жизнь. Второй тоже заучил наизусть эти простые истины.

— Я знаю, папа. И действительно никогда бы не стала привораживать Мануэля Де Ла Серта. К тому же, все больше мне кажется, будто моя любовь к нему — страсть гибельная и несчастная, которую просто нужно пережить.

Учитывая, насколько легко ибериец решил утолить зов плоти с первой женщиной, которую посчитал и достаточно привлекательной, и достаточно доступной, сложно ждать от подобного мужчины к кому бы то ни было искренних и если не чистых, то хотя бы сильных чувств. Так и стоит ли лелеять в своем сердце привязанность к тому, кто не достоин любви?

— Ты всегда была склонна прислушиваться к разуму, когда он спорил с твоим сердцем, Ева, — произнес отец. — И по сей день я не могу понять, приносит это твое свойство благо или же зло.

Брат подсел ко мне вплотную, обнял за плечи, заставляя прижаться спиной. Стало куда легче с этой безмолвной поддержкой рядом. Подчас мне даже казалось, будто бы сила моя на самом деле вся в Эдварде, и из него я черпаю ее, когда потребуется.

— У тебя уже есть одна нежная и эмоциональная дочь, так пусть будет и разумная, — неуверенно улыбнулась я. Кажется, полегчало. — И моя разумность позволит мне в дальнейшем избегать всех возможных искушений.

В том числе и тех, которые исходят от моего неизвестного союзника, что затаился где-то невидимый, готовый сделать еще несколько весьма заманчивых предложений бедной девушке, томящейся от неразделенной любви.

— Странно, что я не ощущаю никого подле тебя. Сильные сущности оставляют след на человеке, пусть недолго, но оставляют. На тебе же его нет вовсе, — сказал отец как будто с легкой растерянностью, но и мгновения не миновало, как он взял себя в руки. — Идите спать, дети. Время уже позднее, а вам стоит как следует отдохнуть.

Я получила поцелуй в лоб, брата папа потрепал по плечу, после чего, пожелав доброй ночи, удалился. Мы допили с Эдвардом чай и отправились спать тоже.

Утром выяснилось, что встреча с братьями Де Ла Серта у Греев имела последствия. В частности, у старшего из иберийцев хватило смелости на глубоко личный разговор с моим Вторым. Молодые люди прибыли к нам после завтрака, старший из Де Ла Серта казался встревоженным и бледным, младший словно бы злорадствовал, но это выражалось только в его взгляде. Брат поприветствовал иберийцев точно так, как приветствовал бы добрых друзей, Эмма улыбнулась со сдержанным кокетством, однако не усердствовала, памятуя о том, что ненароком может разбить и мое сердце. Сама я предпочла держаться с обычной сдержанной вежливостью.

— Я хотел бы переговорить с вами наедине, друг мой, — осторожно промолвил Мануэль Де Ла Серта, — разумеется, если это возможно.

Второй бросил на меня недоуменный взгляд. Я в ответ едва заметно пожала плечами и кивнула на Эмму, что все поняла без слов и тут же связала Теодоро Де Ла Серта по рукам и ногам своим жизнерадостным щебетанием. Занятый нашей младшей сестрой ибериец позабыл обо всем на свете, в том числе и обо мне.

— Разумеется, возможно, — с чуть деланным удивлением произнес мой близнец. Конечно же, он догадывался, о чем пойдет речь, как и я.

Де Ла Серта устал мучиться от неопределенности и решил объясниться уже с другом, у которого попытался отбить любовницу. Трагедия моей жизни понемногу начала оборачиваться фарсом, и было бы грешно пропустить сцену между братом и человеком, которого я все еще любила.

Эдвард повел своего друга в библиотеку, за стеной которой скрывался тайный ход, один из тех, что пронизывал особняк Дарроу сверху донизу. И в этом тайном ходе имелось весьма удобное окошко, позволявшее и слышать, и видеть то, что происходило в библиотеке. Я украдкой скользнула в потайной ход, пока Эмма занимала собой Теодоро, разумеется, под присмотром недреманного стража — нашей няни Шарлотты, которая появилась как по волшебству (или не как?) в гостиной, едва лишь мне пришло в голову уйти. Разумеется, было нельзя оставить юную девицу наедине с мужчиной, тем более темпераментным. Вряд ли Теодоро Де Ла Серта придет в голову покуситься на честь Эммы, но он вполне мог напугать бедняжку каким-то своим необузданным порывом, да и девушке благородного происхождения стоило печься о своей репутации.

Когда я расположилась в тайном ходе, Мануэль все еще стоял посреди библиотеки в растерянном молчании, не в силах подобрать нужных слов для начала тяжелого разговора.

— Что с вами такое, друг мой? — бросил пробный камень мой брат, так и не дождавшись от иберийца ни единого слова. — На вас нет лица.

Де Ла Серта тяжело вздохнул и, наконец, заговорил. Голос его был куда более хриплым, чем обычно.

— Я… Я поступил подло по отношению к вам, Эдвард. Не по-дружески. И теперь меня это мучит.

С трудом удалось удержаться от язвительного смешка. Не вина мучила все это время Мануэля Де Ла Серта, вовсе не она. Ведь ибериец посягнул не на жену или невесту Второго, только на любовницу, причем даже не даму полусвета, которую бы выставляли напоказ, а всего лишь нищую цыганку, постыдную тайну, что прячут ото всех. Де Ла Серта тяготился лишь неопределенностью. Он не имел ни малейшего представления, известно ли Эдварду о том разговоре с Чергэн, и все еще для Мануэля оставалось тайной, как именно Второй отнесся к такому поползновению. К тому же, как говорят в народе, признанная вина наполовину прощена.

— О чем вы? — спросил Эдвард как будто бы с растерянностью.

Подумалось, что брат бы сумел выжить, даже не имея титула и родового состояния. В конце концов, актер из него просто превосходный.

— Я… Я говорил с Чергэн, Эдвард, когда вы лежали раненым. И просил ее стать моей любовницей. За вашей спиной.

Что же, Де Ла Серта действительно не обманул наших с братом ожиданий, притом изрядно повеселив, хотя в моем веселье все-таки имелась изрядная доля злости. Цыганская гордость тоже сильна, порой казалось даже, что куда сильней гордости благородной леди.

— Я знаю, она сказала мне сразу же, — спокойно ответил мой близнец и бросил долгий взгляд туда, где скрывалось мое окошко.

Де Ла Серта словно бы окаменел. Я видела, как неестественно прямо развернулись его плечи и показалось даже, что молодой человек подсознательно ждет удара.

— Она сказала… И почему же ты…

Ибериец смолк, не закончив фразы. Верно, не мог подобрать подходящих для этой неловкой ситуации слов."…не попытался меня убить"?"…не разорвал нашу дружбу?" "…не ударил меня?". Столько вариантов просятся на язык, но ни одного не вымолвить. Я могла только представить, каково сейчас Мануэлю Де Ла Серта.

— Потому что знаю Чергэн, знаю, как на нее смотрят. Знаете, друг мой, ее имя означает "звезда", и завораживает Чергэн действительно как звезды в ночном небе, — произнес задумчиво Второй… а Мануэль Де Ла Серта не спешил отвергать этот первостатейных бред.

С каких же пор Чергэн вдруг стала действовать на сильный пол как-то магнетически? Одна из многих в таборе, да и лицо… В нем нет ничего примечательного, о чем то и дело говорят за спиной леди Евы Дарроу.

— И вы ничем не встревожены? — поразился такому спокойствию Эдварда Мануэль. — И не обижены?

Второй пожал плечами.

— Тревожиться за Чергэн? — хмыкнул он насмешливо, даже не пытаясь скрывать своего веселья. — В своем ли вы уме? Она из тех, кто может постоять за себя и сама. И если Чергэн все еще не с вами, значит, отказала, так и о чем речь вести?

Де Ла Серта растерялся совершенно. Мужчинам свойственна если не ревность, то чувство собственничества, что заставляет с оскаленными клыками отстаивать женщин. Разумеется, иберийцу невдомек было об истинном положении вещей. Сестер подчас тоже ревнуют, но иным образом, отличным.

— Как у вас все просто… Но теперь она словно бы пропала, — как будто бы с обидой воскликнул Мануэль, и его акцент словно усилился от волнения.

Второй не выдержал — расхохотался.

— Ну, все же, вспомните о совести, друг мой. То, что я не вызвал вас на дуэль за свою цыганскую даму, вовсе не означает, что стану теперь помогать с ней увидеться. Это уже изрядный перебор, не находите?

Де Ла Серта словно бы смутился, но не настолько, чтобы отступить.

— Что вам в цыганке? Тех, кого желают, — ревнуют, могут они постоять за себя или нет. Отдайте ее мне, Эдвард.

Но я ему не вещь.

Во мне подняла голову злость, которая, кажется, поутихла с момента возмутительного, оскорбительного разговора.

— Живого человека — и отдать? — с издевкой спросил Эдвард, которого тоже переставала понемногу забавлять тема разговора. — Чергэн сама принимает решение, друг мой. Она свободная женщина и обладает собственной волей.

Сама концепция свободной женщины, конечно же, Мануэлю показалась дикой, ведь всем известно, что за нас, слабый пол, всю жизнь решают мужчины, отцы, мужья, порой, и сыновья. А сами за себя решают разве что зовущиеся падшими, да и то, лишь те, кто продают себя на короткий срок. А вот если речь заходит о содержанках — тут уже иной разговор.

Какое счастье, наш отец иначе смотрит на жизнь и женскую участь. И наша мать, и я, и Эмма никогда не чувствовали себя бесправными придатками к мужчинам нашей семьи. А меня так и вовсе ставили даже выше Эдварда. Первая — и этим сказано все.

— Но если вы от нее откажетесь, не станет ли она искать иного… покровителя? — все не унимался Де Ла Серта, в котором желание получить недоступную игрушку, кажется, заглушило сам здравый рассудок.

Я сумела разглядеть, что брат улыбаться уже перестал, на его лице застыло выражение угрюмости, которая обычно Эдварду была совершенно несвойственна.

— Чергэн вам не по зубам. Ищите себе другую куклу на забаву, Мануэль. Прекратим этот разговор, если не желаете поссориться со мной всерьез, — отрезал мой Второй с усталым недовольством. — И мне казалось, вы искали цыганку с бала, девушку нашего круга, что вращается в свете, остроумную и образованную. Так что же, позабыли любовь под маской?