Помоги проекту - поделись книгой:
Тем не менее пройдут годы, будет проведено много продолжительных сеансов психотерапии, прежде чем Джеймс Хэтфилд сможет дать хоть какое-нибудь обоснование этой точке зрения. После ухода отца в 1977 году «я просто сказал маме: «Я больше не пойду в воскресную школу. Попробуй заставь». Вот и все. Вместо этого музыка – одна из немногих форм выражения, доступных ему в детстве, – станет сначала утешением, потом защитой и, наконец, вдохновением. Задолго до того как он заинтересовался роком, в его жизни появилось классическое фортепиано, к которому Синтия, чьи увлечения включали любительскую оперу, рисование и графический дизайн, впервые подтолкнула Джеймса в девятилетнем возрасте. Джеймс сказал мне: «Как это было: моя мама увидела, как я в гостях у друзей начал долбить по клавишам. Было больше похоже на то, что я играю на барабанах, а не на пианино, и она подумала: «Ох, он станет музыкантом, хорошо, надо записать его на фортепиано». Я занимался этим пару лет, и это был реально поворот не туда, потому что я учил классические пьесы, материал, который я не слушал по радио, понимаешь? Помню, занятия проходили в доме пожилой женщины, и печенье в конце занятия было неплохим вознаграждением. Хоть что-то было в этом классное. Но я помню, как она отложила одно из произведений, которое мы собирались разучивать; оно называлось «Радость миру» [рождественский гимн, адаптированный из старого английского гимна]. Я думал, это была песня [начинает петь] «Радость миру», ну знаешь ее [популярный хит 1971 года группы Three Dog Night], но это оказалась не она. Я немного воодушевился, типа: «Я слышал, как мой брат ее играл!», но это была не она. В то время он был разочарован, а сейчас «так рад, что меня заставляли заниматься, потому что раздельная игра правой и левой рукой и одновременное пение дали мне интуитивное представление о том, что я делаю сейчас. Для меня это стало естественным. То есть петь и играть одновременно было намного проще после тех уроков фортепиано».
Он открыл для себя рок благодаря коллекции записей старших братьев. «Я всегда искал что-то особенное, что другие люди не могли откопать. Когда я увлекался Black Sabbath, все мои друзья говорили: «О, мама не разрешит мне купить этот альбом. Он страшный, и мне будут сниться кошмары». Я думал, что это забавно, и покупал. Группы вроде The Beatles «и тому подобная фигня», – сказал он, – мне никогда особенно не нравились». Примерно в то же время он попробовал играть на барабанах брата Дэвида, но у него не получилось. До четырнадцати лет, как он сказал мне, он не притрагивался к гитаре. «Как ты извлекаешь все эти звуки?» Он «не помнит, чтобы учился играть». «Я начал с акустики, потом начал поигрывать, затем учить аккорды, и с этого все и началось, я думаю. Вероятно, это происходило достаточно быстро, поскольку скоро я уже играл в группе, вроде через год или два: делал кавер-версии на разные песни, что, безусловно, было хорошим способом научиться играть на гитаре». Он также «замедлял пластинку, чтобы выучить материал». Слушал, копировал, повторял, но всегда был при этом один. «Мне нравилось быть в одиночестве», – скажет он позже писателю Бену Митчеллу. «Мне нравилось отключиться от мира. И музыка в этом очень помогала». Он надевал наушники и улетал, пытаясь зазубрить Kiss и Aerosmith, Ted Nugent и Alice Cooper: полностью американский хард-рок; без иронии обалденная музыка для простых парней, которые не танцуют, но любят вечеринки. «Я не знал другого, пока не познакомился с Ларсом». Мы пошли на первый концерт в июле 1978 года, незадолго до его шестнадцатилетия: AC/DC выступали на разогреве у Aerosmith в Long Beach Arena. Альбом Aerosmith 1976 года Rocks был «одним из тех, что я мог играть снова и снова; там было столько хорошего материала». Тем же летом он купил билет на двухдневный всемирный музыкальный фестиваль Калифорнии, также с участием Aerosmith, а еще Ted Nugent и Van Halen. «Помню, что пошел с другом, который продавал наркотики. Он отрывал кусочек своего билета, часть с радужным краем, разрезал на маленькие кусочки и продавал как кислоту. Я такой: «Ты что делаешь, чувак?» А он на эти деньги купил пиво». Проталкиваясь через толпу к сцене, Джеймс помнит, как был «сражен наповал», когда солист Aerosmith Стив Тайлер обратился к толпе «ублюдки». Я такой подумал: «Ничего себе! Так что можно делать?»
Будучи закоренелым одиночкой еще со старшей школы, Джеймс Хэтфилд, как и Ларс Ульрих, обретет друзей среди таких же изгоев, одержимых музыкой: один из них Рон МакГоуни, ставший впоследствии первым бас-гитаристом Metallica. МакГоуни, школьный товарищ Джеймса Хэтфилда, вспоминает первую встречу с ним на уроке музыки; тогда Джеймс привлек его как «единственный парень в классе, который играл на гитаре». Как и Джеймс, Рон не принадлежал ни к одной из традиционных школьных компаний. «Там были болельщицы, всеобщие любимчики, ребята, всегда марширующие в ногу». Джеймс и Рон в итоге оказались вместе со своими друзьями Дэйвом Марсом и Джимом Кешилем в группе с другими «неудачниками» «и болтались там без какой-то реальной социальной группы». Рон увлекался не только роком, в отличие от Джеймса. Он был «сумасшедшим фанатом Элвиса» и был просто «раздавлен», когда Пресли умер. Однако они с Джеймсом нашли общие интересы в музыке Led Zeppelin и ZZ Top, Foreigner и Boston. Дэйв и Джим были больше похожи на Джеймса и серьезно увлекались Kiss и Aerosmith. Рон не хотел быть «белой вороной» и, в конце концов, влился в философию остальных ребят, поддержав их приверженность группам британского прото-метала, таким как UFO. В результате Рон начал брать уроки акустической гитары. «Я ничего не знал о басе», – вспоминает он. Он просто хотел научиться играть Stairway to Heaven. Позже в тот же учебный год в старшей школе Хэтфилд начнет тусоваться с братьями Роном и Ричем Валос, которые играли на басе и барабанах, соответственно. Впоследствии именно им и другому ученику-гитаристу Джиму Арнольду, МакГоуни предложит быть техническими помощниками по туру. Они назвались Obsession и, как и все группы из старшей школы, специализировались на кавер-версиях песен любимых артистов, что в те времена означало играть самый простой материал из Black Sabbath (Never Say Die), Led Zeppelin (Rock and Roll), UFO (Lights Out) and Deep Purple (Highway Star). Все трое передовых участников пели по очереди. Джим Арнольд пел материал Zeppelin, Рон Валос – Purple Haze. Джеймсу были ближе UFO, с их суровыми, похожими на гимны Doctor, Doctor и Lights Out.
После продолжительного периода репетиций в родительском доме братьев Валос недалеко от Дауни новая команда начала давать одиночные концерты: на «пивных вечеринках» на заднем дворе, играя за бесплатное пиво и возможность показать себя. Однако по большей части они играли по пятницам и субботам у братьев Валос. МакГоуни вспоминает братьев как «электрических гениев», которые «подключили электричество» в нежилом помещении, встроенном в родительский гараж: «Мы с Дэйвом Маррсом сидели там и мастерили блок управления, делали свет, стробы и все такое». Это было «целое шоу в маленьком гараже». «Мы играли Thin Lizzy, – сказал мне Джеймс. – Играли Robin Trower… группы, которые считались чем-то тяжелым по тем временам». Джеймс в итоге ушел из Obsession, как он сказал, когда «я принес оригинальную песню и она никому не понравилась. В общем, тогда я с ними и попрощался. Я хотел писать собственные песни, а им это было неинтересно. С Джеймсом ушел Джим Арнольд, к которому присоединился его брат Крис, чтобы создать еще одну недолговечную команду – Syrinx. «Все, что они играли, было кавер-версиями Rush, – вспоминает МакГоуни. – И долго не продлилось».
Музыка резко закончилась, когда в 1980 году мама Джеймса умерла от рака, медленно, сгорая в агонии, отказавшись от лечения и даже обезболивающих, пока не стало уже слишком поздно. На первых порах после вынужденного переезда Джеймса и Дианны к их сводному брату Дэвиду (он был на 10 лет старше Джеймса, женат и жил в собственном доме в 20 милях от Бреа, где работал бухгалтером) Джеймс продолжал ездить за 20 миль до Дауни, чтобы репетировать с Syrinx. Но скоро энтузиазм иссяк, по мере того как истинное значение смерти его матери начало вонзаться все глубже, и нарастали другие разочарования. Джеймс расстался со своей первой почти серьезной девушкой. Ему казалось, ничего и никогда больше не будет хорошо. Бунтарка Дианна скоро ушла из дома Дэйва, предпочитая найти отца и остаться с ним. Джеймс, который «не хотел иметь ничего общего с отцом, не тронулся с места, так как считал, что развод родителей спровоцировал болезнь матери». Как он впоследствии говорил Playboy: «Мама очень переживала и из-за этого заболела. Она скрывала это от нас. Внезапно она попала в больницу. А потом – раз, и ее больше нет». Как всегда Джеймс держал рот на замке и ни с кем не поделился этой ужасной новостью. «Мы понятия не имели, – будет позже вспоминать МакГоуни. – Его не было около десяти дней, и мы думали, он просто на каникулах. Потом он сказал нам, что его мама умерла, и мы были потрясены». В соответствии с верой, у Синтии не было ни похорон, ни особого периода, когда можно было горевать. Не было времени, как позже выразится Джеймс, и «места, где ты мог бы поплакать и обрести поддержку. Это было что-то вроде: «Хорошо, оболочка мертва, дух свободен, двигайся дальше по жизни».
В Бреа Джеймса зачислили в старшую школу Olinda High School, где он временно сошелся с начинающим барабанщиком по имени Джим Маллиган и еще одним гитаристом по имени Хью Таннер, к которому он подошел, увидев, как тот однажды принес в школу гитару Flying V. Они назвали новую команду Phantom Lord, хотя она так никогда и не вышла из репетиционной стадии, по большей части из-за того, что у них не было бас-гитариста. В отчаянии Джеймс обратился к Рону МакГоуни. Рон никогда не видел себя бас-гитаристом, у него и бас-гитары не было. Но Джеймс настаивал, что это будет не так сложно и он покажет ему основные аккорды. МакГоуни неохотно уступил, одолжив бас-гитару в Downey Music Center (музыкальном центре Дауни), и четверка начала вместе репетировать в пристройке к гаражу родителей Рона. Эта смена обстановки дала Джеймсу возможность осознать и почувствовать в себе достаточно мужества, чтобы уехать из дома своего сводного брата в Бреа и переехать ближе к дому Рона, обратно в Дауни, устроившись дворником, чтобы оплатить дорогу. Это будет один из первых заработков в длинной веренице черной работы, которую он будет выполнять на протяжении следующей пары лет. «У родителей был главный дом и три дома на заднем дворе, которые сдавались в аренду, – говорит сейчас МакГоуни. – Их должны были снести, чтобы построить скоростную трассу. Мои родители разрешили нам с Джеймсом жить в среднем доме бесплатно. Мы превратили гараж в нашу репетиционную студию». Покинув старшую школу, они оба остались без денег. «Днем я работал в автосервисе для грузовиков, принадлежавшем моим родителям», – вспоминает Рон. Джеймс тем временем получил работу на «фабрике наклеек» под названием Santa Fe Springs. Деньги, заработанные в первый месяц, они потратили на звукоизоляцию гаража, поставили панели из гипсокартона, а Джеймс покрасил стропила в черный, а потолок в серебряный цвет. Вместе с белыми стенами и красным ковром Phantom Lord внезапно обрели свое собственное пространство и место.
В последней записи в ежегодном школьном альбоме в разделе «планы» Хэтфилд написал: «Заниматься музыкой. Разбогатеть». Однако как большинство молодых команд Phantom Lord распались еще до того, как сыграли свой первый концерт, чему способствовал уход Хью Таннера, достойного гитариста, но из тех, кто посматривал в сторону карьеры в музыкальном менеджменте. Остальные, не испугавшись неудачи, просто дали объявление о поиске гитариста в местной бесплатной газете The Recycler. К ним пришел, хоть и ненадолго, Трой Джеймс, а с ним и перемена в музыкальном направлении, которое МакГоуни описывает как «гламурную фигню». Это был все еще американский рок-звук, но теперь более склоняющийся к кричащей, хоровой хэви-манере, которая скоро станет популярной благодаря прототипам с бульвара Сансэт – Motley Crue и Quiet Riot, которые заработают себе имя на сцене Hollywood club, а также и легкомысленным, искусственным британским группам, таким как Girl (с будущим гитаристом Def Leppard в качестве солиста, Филом Колленом и фронтменом L. A. Guns, Филом Льюисом), на чью песню Hollywood Tease новая группа будет исполнять кавер-версию. У них даже было новое имя, отражающее новый звук: Leather Charm. Сейчас, конечно, сложно представить угрюмого Джеймса Хэтфилда, пытающегося выдавать себя за расфуфыренного солиста глэм-рока, но тогда он полностью отдался этому новому направлению, даже бросил гитару, чтобы сконцентрироваться на роли полноценного фронтмена. Именно в Leather Charm Хэтфилд начал свои первые попытки исполнения оригинальных песен, три из которых в измененной форме, в конце концов, будут записаны двумя годами позже в составе первого альбома Metallica: прототип Hit the Lights, бо́льшую часть которой по заявлению Рона МакГоуни написал Хью Таннер; и два номера Charm, к которым Джеймс значительно приложил руку – Handsome Ransom и Let’s Go Rock ‘n’ Roll, улучшенное и ускоренное сочетание которых впоследствии станет эпичной песней Metallica-No Remorse.
Однако снова группа смогла продержаться всего пару выступлений на вечеринках на заднем дворе, а потом распалась. На этот раз это был Маллиган, который ухватился за предложение в более перспективном месте, в другой местной команде, которая специализировалась на кавер-версиях Rush. В этот момент также ушел Трой Джеймс, снова оставив Джеймса и Рона одних в их черно-серебряном гараже. Пытаясь помочь им, Хью Таннер рассказал об объявлении, которое видел в The Recycler: «Барабанщик ищет других музыкантов-металистов для совместных репетиций. Tygers of Pan Tang, Diamond Head and Iron Maiden». Их внимание привлекло упоминание Iron Maiden. Никто из ребят Leather Charm не знал столько о Новой волне британского хеви-метала, сколько Ларс Ульрих – да и кто вообще знал? Незадолго до этого они решили включить версию Remember Tomorrow группы Maiden в свой сет. Однако Джеймс и Рон отнеслись к объявлению равнодушно. В последнее время все было не так, почему это должно сработать? Хью не мог видеть их такими расстроенными и предложил самостоятельно ответить на объявление и назначить им встречу с тем, кто его разместил – тем парнишкой с забавным акцентом из Ньюпорт-бич по имени Ларс, – в местной репетиционной студии, забронированной под предлогом записи демо-версии, за которую, как позже будет утверждать Джеймс, Ларс «зажал» оплату по счету. Рон, который до конца не был убежден в том, что хочет быть бас-гитаристом, теперь сосредоточился на возможной карьере рок-фотографа, и даже не потрудился прийти на первую встречу с Ларсом. Какое это имело значение! Ни Джеймс, ни Хью не могли извлечь ничего положительного от этого знакомства. Парень был «странный» и «смешно пах». Он даже на барабанах толком играть не умел. Все это было просто потерей времени. «Мы поели в «Макдоналдсе», он съел селедку» – вот как Джеймс подведет итог первой встречи двадцать лет спустя. Ларс был просто «из другого мира. Его отец был знаменитостью. Он был очень обеспечен. Просто богатый ребенок. Избалованный, поэтому такой болтун. Он знает, чего хочет, и идет за этим, и всегда добивается своего».
Это чувство неприязни, однако, было не полностью взаимным. Ларс, вернувшись из своей летней увеселительной поездки по Европе, первым делом позвонил Джеймсу и пригласил в гости. Джеймс был неприветлив, как будто бы и не помнил, кто такой Ларс, сделав свое фирменное выражение лица «держись от меня подальше». Проницательный Ларс, однако, почувствовал, что Джеймс будет не так враждебно настроен к идее создать совместную «джем-группу», невзирая на очевидные недостатки Ларса как барабанщика, если получше узнает, с кем он все-таки имеет дело. По крайней мере, они могли расслабиться и проиграть некоторые записи вместе. Разумеется, первый же визит Джеймса в дом родителей Ларса сразу изменил его отношение. «Я проводил дни напролет у Ларса, слушая его коллекцию винила. Он познакомил меня с множеством разнообразной музыки». Джеймс, который «мог себе позволить в лучшем случае одну пластинку в неделю», был просто каждый раз ошеломлен, когда Ларс «возвращался из магазина с двадцатью!» Как будет позже вспоминать Ларс, «Когда я вернулся в Америку в октябре 81-го, я был заряжен тусовками в Европе и потом позвонил Джеймсу Хэтфилду, потому что думал, что в нем есть что-то интересное, общее с тем, чем увлекался я». После такого пресного первого знакомства, однако, я размышлял о том, что побудило его к такому упорству, желанию узнать неразговорчивого будущего фронтмена. Очевидно, они были очень разными людьми. «Да неужели! – фыркнул он. – Абсолютно». Что тогда заинтриговало Ларса настолько, чтобы попытаться снова? Изначально то, что Джеймс был единственным человеком, который мог бы заинтересоваться созданием группы и работой с музыкой в стиле Новой волны британского хеви-метала, а не «подражанием Van Halen». На более глубоком уровне он чувствовал что-то еще. «Несмотря на то что я не особенно бунтовал, поскольку мои родители были слишком классными, чтобы воевать с ними, я проводил много времени наедине с собой, погруженным в музыкальный мир. Джеймс тоже был подолгу один, и это у нас было общим. Хоть мы и происходили из двух разных миров, двух разных культур, мы оба были одиночками. И каждый раз мы понимали, что связаны чем-то более глубоким». Он продолжал: «Мне было сложно найти хоть что-то в Южной Калифорнии, к чему я мог бы привязаться. Поэтому мы с Джеймсом стали хорошими друзьями: у нас обоих были социальные проблемы, – он усмехнулся. – Разные, но…» – он пожимает плечами и отводит взгляд.
Для Джеймса эта связь не будет очевидной до тех пор, пока они действительно не подружатся, а Metallica не станет для него впоследствии «родительским крылом». Он настаивает на том, что в первую очередь дело было в музыке. Тем не менее, еще в свой первый визит в дом родителей Ларса он был глубоко потрясен не только коллекцией пластинок. Даже атмосфера отличалась от его родительского дома, где незнакомцы были редким явлением и их не всегда радушно принимали, если они, конечно, не разделяли религиозных взглядов семьи, которые незамедлительно и решительно утверждались. «Я искал людей, с которыми мог бы себя идентифицировать, – говорит Джеймс. – Но не мог соотнести себя даже со своей семьей, поскольку она распалась прямо у меня на глазах, когда я был еще ребенком. Какая-то моя часть тоскует по семье, а другая – терпеть не может людей». В доме Ларса все были желанными гостями, разнообразие приветствовалось, индивидуализм поощрялся. А в его комнате вся стена была в пластинках, и о большинстве этих групп Джеймс ничего не знал. В следующий раз, когда он посетил эту пещеру Аладдина со всеми ее богатствами Новой волны, он принес пишущий проигрыватель и заполнил кассету за кассетой песнями Trespass, Witchfinder General, Silverwing, Venom, Motorhead, Saxon, Samson… Казалось, они никогда не закончатся. «Я атаковал Джеймса всем этим новым британским материалом, – говорит Ларс, – и скоро уломал его начать что-то совместное, что выделит нас из океана посредственности».
Брайан Слэгель вспоминает, что тусовался с Ларсом незадолго после того, как он вернулся из Европы. «У него была куча альбомов, и знаешь, я хотел послушать его истории, как он зависал с [Diamond Head], и тому подобные вещи. Я был без ума от ревности, конечно, но меня также поражало, что ему это удалось». До поездки в Европу «мы были просто сумасшедшими мальчишками, которые бесцельно носились туда-сюда. Но когда [Ларс] вернулся, он определенно стал другим. Можно сказать, он так проникся пребыванием в группе, увидел, как они живут, что это усилило его мотивацию создать [собственную] команду. Именно тогда он начал по-настоящему заниматься, много играть на барабанах, пытаться найти людей, с кем он мог бы играть. Это укрепило его в убеждениях после возвращения из путешествия». Джеймс также серьезно задумался о своем будущем, пока Ларс был в Европе, и принял решение, что продолжит, как и в Leather Charm, в роли вокалиста. Теперь, когда с ним в команде был только барабанщик, он без особого желания снова взял в руки гитару. Им не хватало бас-гитариста, и он ожидаемо позвал Рона МакГоуни. Это идея казалась разумной всем, кроме самого Рона, которого совсем не привлекали новые варианты партнерства. «Когда они с Ларсом первый раз репетировали, я подумал, что Ларс – самый худший барабанщик, из тех, кого я встречал, – скажет позже Рон Бобу Налбандяну. – Он не мог держать бит и по сравнению к Маллиганом [барабанщиком Leather Charm Джимом] вообще не умел играть. Я сказал Джеймсу: «Этот парень – дерьмо, чувак». Даже когда Ларс начал приходить регулярно, Рон остался при своем мнении. «Я смотрел, как они с Джеймсом играли, и каждый раз получалось лучше и лучше, но у меня все равно не возникало желания участвовать в этом».
Ларс все еще оставался парнишкой с соседнего района, старшеклассником, болтающимся с более взрослыми парнями, у которых была постоянная работа, и неудивительно, что энтузиазм от этой новизны быстро истрепался в результате долгих ежедневных поездок после школы из Ньюпорт-бич, где жили Хэтфилд и МакГоуни и где минимум один из них вообще не ценил Ларса. Но это был Ларс Ульрих, и теперь он, наконец, нашел кого-то, кто, вероятно, будет готов попробовать; и даже если его мечту можно будет исполнить лишь наполовину, Ларс не будет разочарован. Кроме того, он сказал мне, что «после возвращения из Европы он был взбудоражен». Несмотря на то что он никогда не обсуждал этого с родителями, Ларс был решительно настроен доказать им, что бросить теннис не было неверным решением. Что он уже решил насчет музыки. «Мы не были карьеристами», – настаивал он годы спустя, но Ларс Ульрих никогда не делает ничего наполовину. Поэтому несмотря на то что он утверждал, что его «запала» на том этапе едва хватало на то, чтобы «сыграть пятнадцать песен Новой волны британского хеви-метала в клубах ЛА», тот факт, что они с Джеймсом собирались «каждый день в шесть», чтобы «сделать это», говорил о том, насколько эти молодые люди были нацелены на то, чтобы превратить репетиции во что-то более серьезное и долговечное. «Играть эти песни было как биться головой, но это продвигало нас на шаг вперед». Подходящее описание для всего того, что он будет делать в последующие сорок лет.
Тем не менее Брайан Слэгель вспоминает, что Ларс был «очень разочарован» в тот период, так что они с Джеймсом прекратили репетиции на какое-то время. «Это был путь в никуда, – говорил Слэгель. – Ларсу было действительно сложно, потому что Джеймс был единственным парнем, который имел хоть какое-то понимание той музыки, которой Ларс увлекался. Джеймсу нравился похожий материал, но больше им никого не удавалось найти». Однако одно положительное событие все-таки было: сложилось имя для новорожденной группы Ларса и Джеймса – Metallica. Однако это то, на что ни Джеймс, ни Ларс, по правде говоря, претендовать не могут. В действительности название Metallica с Ларсом обсуждал другой друг-англофил Ларса, с которым он познакомился через обмен кассетами – Рон Кинтана. Рон только что встретился с Бобом Налбандяном и командой после получения письма, опубликованного в раннем выпуске Kerrang!. Вдохновленный Kerrang! и небольшим, но казавшимся таким внушительным успехом фан-журнала Брайана Слэгеля New Heavy Metal Revue, Кинтана хотел запустить аналогичное собственное американское издание.
Рон Кинтана вспоминает тот вечер, когда он показал Ларсу свой список вариантов названий для «журнала супертяжелого металла», о котором он так давно мечтал. Ларс приехал в Сан-Франциско, где останавился у Рона во время затишья с Джеймсом, и они вдвоем «перебирали названия групп и журналов, когда болтались там без дела или ходили в местные музыкальные магазины», – говорит Кинтана. Ларс ранее показывал Рону список перспективных названий команд, «самыми плохими и неоригинальными из которых были американизированные названия машин, названия хот-родов, линейки Trans-Am, включающие Red Vette и Black Lightning. В свою очередь, Рон показал Ларсу перечень возможных названий для его нового журнала: Metal Death, Metal Mania и еще несколько однотипных вариантов. Одним из названий в этом списке была Metallica. Ларс сказал: «О, вот это классное название». А потом быстро спросил: «И как ты собираешься назвать свой журнал, как насчет Metal Mania?» Рону понравилось. «Я подумал, что это забавно, – говорит сейчас Кинтана, – потому что я запустил Metal Mania в августе 81-го и на тот момент не виделся с Ларсом более 6 месяцев, когда он позвонил и сказал, что назвал свою группу Metallica. У меня уже вышло три номера, и я был доволен названием Metal Mania. «Я даже не думал, что Ларс мог тогда играть на барабанах». «Плюс, – он говорит с усмешкой, – аббревиатура Metal Mania мне нравилась больше, чем у Metallica. Ларс и Джеймс ранее составили перечень из более двадцати возможных названий, включающих Nixon, Helldriver, Blitzer и их раннего фаворита, явно творчества Ларса – Thunderfuck. Однако в ту ночь, когда он оставил Рона с мыслью о Metallica, разговор был закрыт. Сумасшедший парнишка с забавным акцентом, хитрый как черт.
Благодаря еще одному другу Ларс сделал следующий прорыв. С момента начала работы в Oz Records и ведения собственного фан-журнала Брайан Слэгель все реже виделся с Ларсом, Бобом, Патриком и ребятами. Теперь он еще и помогал продвигать местные метал-шоу в небольшом клубе под названием The Valley и даже сделал несколько статей про сцену Лос-Анджелеса для Sounds. Он также занимался кое-какой работой на местном радио KMET (станции, ориентированной на рок, известной многим слушателям как The Mighty Met), поставляя через магазин записи на еженедельное метал-шоу, которое вел диджей Джим Ладд (который скоро станет известным под именем «вымышленный диджей» на альбоме Роджера Уотерса «Radio K.A.O.S.» 1987 года). Тот факт, что Ларс тоже «жил далеко», означал, что Слэгель «уже не так часто с ним виделся». Однако вскоре все изменилось, когда Брайану пришла в голову идея сделать свой независимо собранный альбом с черновым названием The New Heavy Metal Revue Presents… Metal Massacre. Он был вдохновлен ранним Metal for Muthas. «Что действительно мотивировало меня, – говорит он сейчас, – так это то, что в ЛА все же были хорошие команды, но никто не знал о них, никого не волновало их существование». Другой любимой группой того времени была Exciter, с Джорджем Линчем на гитаре, который позже добьется славы в Dokken. «Я просто обожал эту группу, – говорит Слэгель, – а у них ничего не получалось, потому что всем было наплевать. Меня это обескураживало».
Через пару лет после этого, увидев следующее поколение клубных групп Лос-Анджелеса, таких как Motley Crue и Ratt, он решил что-то предпринять. Он пошел к закупщикам импортных пластинок, с которыми работал, к тем, кто снабжал пластинками лояльную метал-клиентуру магазина, и спросил: «Эй, если бы я сделал сборник местных метал-групп Лос-Анджелеса, вы бы, ребята, его продали? И все они сказали: «Конечно». Все были замотивированы успехом Новой волны, Metal for Muthas и другими компиляциями. Я думал, будет классно попробовать и собрать нечто подобное в Лос-Анджелесе». В старшей школе Слэгель работал на полставки в Sears на комиссионной работе, продавая печатные машинки и камеры, чтобы накопить немного денег «и когда-нибудь пойти в колледж». Теперь он вложил каждый пенни своих сбережений в альбом Metal Massacre, вместе с $800, которые ему любезно одолжила тетя, плюс еще немного его мама. Джон Корнаренс также вложил все, что у него было, в обмен на упоминание в качестве «помощника продюсера». Все, что требовалось от групп, – дать свою музыку. Слэгель говорит: «Я просто пришел к ним и сказал: если хотите записать что-то, я могу сделать сборник, и все они сказали: «Конечно, почему бы и нет?» Это была практически единственная реклама, которую они могли заполучить, знаешь?» Даже в те времена «я едва ли мог наскрести достаточно денег, чтобы сделать две тысячи копий». Две тысячи пятьсот альбомов стоили ему «немного больше доллара за штуку, то есть всего около трех или четырех тысяч долларов». В то время как обычные альбомы продавались за $7.99 в обычных магазинах, розничная цена Metal Massacre была $5.50. «Производство, возможно, стоило доллар пятьдесят, затем добавлялось еще пятьдесят центов за доставку, мы получали $3, может $3,50, ну и платили немного группам. В конечном итоге это не приносило особой прибыли. Но меня это совсем не волновало. Я просто хотел показать все эти группы из Лос-Анджелеса. Я даже не думал о том, чтобы организовать свой лейбл или что-то вроде этого, это было просто отдельная часть работы в журнале».
Сделки с группами закреплялись «рукопожатием, потому что у нас не было денег, чтобы заплатить юристу или еще кому-то». Мы ничего не оформляли письменно до тех пор, пока недавний выпускник-юрист по имени Уильям Берролм, который по стечению обстоятельств занимал офис над Oz Records, не предложил Слэгелю составить контракты по фиксированной ставке $10 в час. «Я подумал, что, наверное, могу себе это позволить. В конечном итоге мы сделали несколько контрактов и вернулись к группам, чтобы они их подписали. Он до сих пор работает юристом», – добавляет Слэгель. (Берролм будет представлять артистов масштаба Стивена Рэя Вона, Garbage, продюсера Nirvana Бутча Вига и «кучу больших людей».)
Когда Ларс Ульрих услышал о том, что намеревается сделать его приятель Брайан Слэгель, [он] «просто позвонил мне и сказал: «Эй, если я соберу группу, можно я буду в твоем сборнике?» Я сказал: «Конечно, без проблем, почему бы и нет?» Единственная проблема заключалась в том, что «Metallica на тот момент не существовала. Ларс и Джеймс даже не встречались, чтобы порепетировать, чаще всего из-за того, что не могли найти, с кем играть». Но когда Ларс услышал о Metal Massacre, он решил, что ему не нужна группа. Ему нужен был Джеймс, который согласится помочь записать что-то вроде демо-ленты. Прошло несколько недель, прежде чем Брайан снова услышал о Ларсе. «Я позвонил ему, сказал, что мы вроде как приближаемся к финишу, где твоя запись, в чем дело? Он сказал: «Скажи мне день и время, когда я должен принести ее, и я обещаю доставить ее тебе». Потом снова все было тихо до того дня, когда Слэгель и Корнаренс уже делали мастеринг диска в Bijou Studios. Все было готово, кроме записи Ларса, когда внезапно, приблизительно в три часа дня, дверь распахнулась, и за ней стоял наш сумасшедший маленький приятель с забавным акцентом, держа в руке кассету. Брайан смеется, когда вспоминает эту сцену. «Они записали песню на крошечный Fostex, похожий на кассетные записывающие устройства с четырьмя каналами. Это нельзя было никуда выкладывать. Но это было все, что они могли себе позволить. Они записали трек накануне вечером вдвоем, только Ларс и Джеймс. Учитель Джеймса по гитаре Ллойд Грант играл соло».
Чтобы получить запись на готовый диск, его сначала переносили на бобинную ленту, и за это студия брала $50. Снова проблемы. Слэгель вспоминает: «У Ларса не было пятидесяти долларов, у меня не было пятидесяти долларов. К счастью, у моего друга Джона было пятьдесят долларов, и он одолжил их нам, чтобы мы могли продолжить, сделать мастеринг и закончить это». Брайан говорит, что не знает, были ли когда-то у Джона пятьдесят баксов. Как позже будет вспоминать Корнаренс: «Ларс внезапно начал паниковать, стал весь какой-то суматошный, подошел ко мне и сказал: «Чувак, у тебя есть пятьдесят баксов?» Ты знаешь, пятьдесят баксов были большой суммой в те времена. Я открыл бумажник, и там было пятьдесят два доллара, которые были огромными деньгами, чтобы носить их вот так с собой в 1982 году, но у меня они были, и я отдал их Ларсу. Он сказал: «Ты будешь известен как Джон «пятьдесят баксов» Корнаренс на каждом релизе Metallica в будущем». Во всяком случае, он сделал это на Metal Massacre».
Ларс и Джеймс записали в сборнике Слэгеля трек Hit the Lights, и несмотря на то что его приписывают только Хэтфилду/Ульриху, возможно, как некоторые теперь считают, это был старый номер Leather Charm в оригинале, скомпонованный Хью Таннером. Но то, что парочка сделала под маской Новой волны британского хеви-метала, увело песню Metallica совершенно в другом направлении, к удручающему, высокому вокалу в стиле Diamond Head. Но основными отличиями были скорость и мощь, и по сравнению со всеми остальными треками на Metal Massacre, в которых участвовали другие, по видимости намного более опытные группы, такие как Ratt, Malice и Black ‘N Blue, которые позже заключат контракты с крупными записывающими компаниями, песня Metallica Hit the Lights выделялась как нарыв на большом пальце. Несмотря на слащавый текст («Когда мы играем рок, то не можем остановиться…») и монотонную, банальную, мелодию, Hit the Lights взрывалась из динамиков неуловимой скоростью и шумом, звуча как длинное крещендо и заставляя все остальное на Metal Massacre звучать ужасно тяжеловесно, раздражающе медленно и очень несовременно. Это было трио. Ульрих на барабанах, вокалист Хэтфилд на басу и еще один человек, который также стал значимой эпизодической фигурой в ранней истории Metallica: высокий, черный гитарист, уроженец Ямайки, по имени Ллойд Грант, Ларс и Джеймс прослушивали его несколько месяцев назад. Как позже будет вспоминать Грант: «Я ответил на объявление The Recycler, в котором говорилось: «Ищем хеви-метал-гитариста для музыки, намного тяжелее сцены Лос-Анджелеса». Позже Ларс нашел в нем сходство с «черным Майклом Шенкером», потому что Ллойд «играл соло-партию как маньяк»; как выразился Джеймс, он не прошел отбор главным образом потому, что «его ритм-материал был недостаточно плотным».
Джеймс, тем не менее, считал, что Ллойд достаточно хорош, чтобы взять у него пару уроков гитары. Всего за несколько часов до того, как Ларс отдал кассету Hit the Lights Брайану Слэгелю, Джеймс решил, что в треке можно было бы использовать более низкий гулкий звук, типичный для гитарного соло Ллойда Гранта. Так как у них было записывающее устройство всего на четыре дорожки – одна на гитару, бас, барабаны и вокал, – для наложения не было места. Но поскольку конец песни просто сходил на нет, Джеймс предложил «врезать гитарное соло в вокальную дорожку». Они остановились у дома Ллойда по дороге в Bijou Studio «и подключили маленький долбаный усилитель, через который Ллойд просто запилил соло!» С первого дубля. И Джеймс говорит: «Это было офигительное соло!» Настолько, что оно переживет последующие перезаписи трека до самого выхода первого альбома Metallica год спустя.
Как говорит Грант, он уже знал эту песню из прослушивания в группу, которое он провалил. Hit the Lights была написана Джеймсом и одним из его друзей. Я помню тот день, когда я пришел в дом Ларса и он сказал: «Посмотри вот эту песню, – и сыграл мне Hit the Lights. – Нам обоим нравился такой тяжеляк». Когда Ларс позже позвонил с идеей добавить гитарное соло на запись, Грант согласился, но сказал, что у него нет времени «ехать домой к Рону МакГоуни для записи, поэтому Джеймс и Ларс привезли четыре дорожки в мою квартиру, и я отыграл соло на маленьком усилителе Montgomery Ward». Хотя Ларс, добавил он: «был легким в общении», он всегда «на сто процентов отдавался музыке. У него были сильные идеи и твердая позиция». А Джеймс, наоборот, «был очень тихим».
Несмотря на то что пройдет еще какое-то время до того, как первые прессы Metal Massacre выйдут в продажу в июле 1982 года, теперь у них была пленка, которую можно было проиграть другим людям, и даже если это была ненастоящая группа, Ларсу и Джеймсу это дало новый заряд к тому, чтобы сделать Metallica реальностью из плоти и крови. Как говорит Брайан Слэгель: «Альбом Metal Massacre дал им возможность создать группу и заняться чем-то серьезным». Сейчас что-то подобное увидело бы свет на странице MySpace, но «в те времена, как ни крути, быть в альбоме дорогого стоило». Так и не сумев убедить Рона МакГоуни играть на бас-гитаре, на короткий период они наняли «парня с черными волосами», чье имя, как они говорят, никто теперь не может вспомнить и который не вписывался в группу, но был лучше, чем ничего. Однако они его быстро выгнали. В это время Джеймс все-таки взял измором Рона. «Мой музыкальный вклад в Metallica был очень ограниченным», – говорит сейчас МакГоуни. В отличие от Leather Charm, где Рон «чувствовал общий дух в команде с Джеймсом», в Metallica он просто «играл то, что Джеймс говорил. Иногда он брал бас и играл песню, а я просто копировал то, что он делал». С самого начала Metallica всегда была, как он говорит, «группой Джеймса и Ларса». Он говорит: «Мы играли много кавер-версий, и мы оба всего лишь копировали работу других». Даже Hit the Lights была «песней Leather Charm, которую Джеймс «принес с собой в Metallica». Репетиции в гараже только подчеркивали тот факт, настаивает он, что Metallica была «просто хобби, как езда на велосипеде или походы на концерты в голливудских клубах».
Мотивом Рона был бизнес, но до тех пор, пока он ходил на репетиции, для Ларса и Джеймса это не имело значения. С настоящим треком, который вот-вот будет выпущен на настоящем альбоме, не оставалось времени на поиски идеального музыкального партнера, и надо было «поставить уже это долбаное шоу на колеса», – как выражается Ларс. Действительно, даже Ларс еще не решил, какой будет его долгосрочная роль в группе, колеблясь между желанием быть прямолинейным фронтменом по типу Стива Тайлера и Шона Харриса или остаться на другой стороне, играя на ритм-гитаре с опущенной вниз головой.
Тем временем после еще одного объявления, размещенного в Recycler, они наконец нашли того, кто мог стать ответом на их молитвы. Его имя было Дэйв Мастейн, и скоро он поможет Metallica стать легендой, хоть и не так, как они себе это представляли. «Я подошел к телефону в тот день, – вспоминает МакГоуни, – и на другом конце провода был этот парень Дэйв, он просто грузил меня всякой ерундой, в которую трудно было поверить». Ларс: «Мне позвонил этот парень, и это было просто за гранью: «У меня есть все оборудование, собственный фотограф, мое то, мое се». Он и понятия не имел, о чем мы говорим с точки зрения музыки, но у него был энтузиазм. Он быстро включился, и это было классно, потому что все остальные в Лос-Анджелесе были просто карьеристами: там работали большие команды типа Quiet Riot, Ratt и Motley Crue, а все остальные в Голливуде их просто копировали». Дэйв Мастейн не имел никакого желания кого-либо копировать. Он для себя уже был самым большим героем.
Рожденный «в час ведьмы» – что означает в полночь или «две минуты после полуночи» 13 сентября 1961 года в Ла-Месе, Калифорния, Дэйв Скотт Мастейн был классическим продуктом неблагополучной семьи. Недовольный жизнью сын алкоголика Джона, который плохо обращался с его матерью Эмили, он рос распущенным и свирепым ребенком. Они пожили в разных уголках Южной Каролины, так как Эмили была вынуждена часто переезжать, чтобы избавиться от навязчивого внимания отца Джона, отстраненного от его воспитания. К тому времени, когда Дэйв ответил на объявление в The Recycler, он уже проживал один в собственной неопрятной квартире на Хантингтон-бич, в которой регулярно продавал травку – ничего серьезного, но этого было достаточно, чтобы и он, и его постоянные клиенты были всегда довольны. Высокий парень приятной внешности с копной огненно-рыжих волос и большими амбициями, хотя некоторые говорили, что он просто придурок. На самом деле очень много людей считали его придурком и часто были правы. Но его жесткий и конфронтационный внешний вид прятал за собой высокоинтеллигентного молодого человека, с выдающимся даром гитариста и автора песен. В действительности можно спорить о том, что это агрессивность Мастейна питала его творческую сторону: убедительную, резкую и в высшей степени честную. Впоследствии очень даже пугающую… И если вся его неестественная брань и вульгарный шовинизм были обречены затмить бо́льшую часть той блестящей музыки, которую он напишет за свою на редкость незамысловатую карьеру, то Мастейн был также ответственным за создание самых инновационных записей хеви-метала того времени. И что за время его ждало впереди!
Джеймс Хэтфилд, чье разбитое вдребезги прошлое означало, что он мог ассоциировать себя с любым обозленным мальчишкой из неблагополучной семьи, сразу же почувствовал связь с этим нахальным новым знакомым. Дэйв Мастейн тоже это почувствовал: «Я думаю, мы с Джеймсом – это практически один человек, – размышлял он позже. – Думаю, мы поймали ангела, разделили его пополам, и каждый из нас обладал его силой». Однако со временем Джеймс все меньше воспринимал Дэйва как брата и все больше как злого близнеца. Мастейн был более искусным гитаристом, чем Джеймс, он был не прочь потеснить его на сцене. Чувствуя неуверенность Джеймса, Дэйв пытался воспользоваться этим, чтобы стать фронтменом, объявляя названия песен, общаясь с аудиторией и даже временами стараясь обойти вокал Джеймса. До того как присоединиться к Metallica, у Дэйва была никому неизвестная группа под названием Panic, в которой он собрал впечатляющий ассортимент гитар и усилителей, который сразу же заметил орлиный взгляд Ларса, и Ларс уже практически решил предложить ему сыграть в концерте, еще до того как услышал его игру. Проницательный Мастейн подхватил атмосферу и почувствовал себя как дома. «Я все еще настраивал гитару, когда все остальные ребята группы вышли в другую комнату. Они со мной не говорили, поэтому я вышел и сказал: «Какого черта? Я в группе или нет?» И они сказали: «Даем тебе один концерт». Я не мог поверить, что это было так легко, и предложил выпить пива, чтобы отпраздновать».
Пиво, как он обнаружит, стало обязательным атрибутом на репетиции для Дэйва Мастейна. «Когда я был ребенком, – как он позже мне скажет, – все говорили мне, что я закончу алкоголиком, как мой отец. Ты знаешь, алкоголизм наследуется; он в генах. Я просто не мог не пить». К сожалению для его карьеры в Metallica. «В детстве, – продолжал он, – я занимался боевыми искусствами и потом подсел на легкие наркотики и думал, что никто не посмеет шутить со мной. На самом деле, если бы кто-то попытался, я был бы уничтожен». Возможно. Но тогда, в 1982 году, ни Джеймсу, ни Ларсу так не казалось. Помимо продажи наркотиков и алкоголизма, а также навыков карате и его конфликтного характера с непреодолимой силы недобрыми намерениями были еще и неприкрытые намеки на оккультные знания. Это правда, говорил он мне, «я верю в сверхъестественное. Моя старшая сестра – белая ведьма. Я занимался всякой фигней с ее ведьмовскими причиндалами, когда был ребенком». Для чего? Оккультных ритуалов? Вызова духов? «Я нашел «секс-приворот», – сказал он беспечно, – и использовал его на девушке, на которую запал. Она была милой маленькой куколкой, похожей на фею Динь-Динь. Она не хотела иметь ничего общего со мной. Я сделал свой приворот, и следующей же ночью она была в моей постели».
Что-то еще?
«Однажды я сделал кое-что с парнем, который цеплялся ко мне в школе. Он был просто огромный. Если не вдаваться в подробности, то я написал песню, в которой в основном просил Принца тьмы уничтожить его, чтобы он больше не лез ко мне. Позже парень сломал ногу и теперь не может прямо ходить. После этого я бросил колдовство, но тогда мне было очень приятно. Возмездие!» – гогочет он.
Что бы он ни привнес в группу, прибытие в состав новорождённой Metallica гитарных возможностей Мастейна обеспечило мгновенное продвижение в части музыкального имиджа команды. «Достаточно быстро [после того как присоединился Мастейн] что-то начало происходить, – сказал Ларс, – потому что теми двумя словами, которые проложили путь нашей карьере, были «сарафанное радио». Начали приходить эти изгои, люди, которым нравилась немного более экстремальная музыка, чем та, которую сервировала американская музыкальная индустрия. Мы брали структуры рифов AC/DC и Judas Priest и играли их в темпе Motorhead. Потом мы подбросили туда наш икс-фактор – и до сих пор не знаем, что это было. У нас были европейский звук и атмосфера, но мы были американской группой, и больше в Америке такого никто не делал.
В интервью Rolling Stone 15 лет спустя Ларс будет утверждать, что «не помнит, чтобы задумывался о будущем, когда собралась Metallica. Что он «всегда был вовлечен в настоящее. Там, откуда я приехал – в Дании, вся эта американская чепуха про цели не важна. В Америке с очень раннего возраста тебя учат, что у тебя должны быть цели. Я никогда не покупался на это. Нам всегда было комфортно в настоящем, в нашем маленьком мире, где мы продолжали жить с закрытыми глазами». Однако тогда, в 1982 году, Ларс Ульрих, которого все знали и которого лучше всего помнят, – это тот, кто буквально нашел свой единственный путь, а не брел бесцельно по прямой. Брайан Татлер из Diamond Head вспоминает, как Ларс писал ему, чтобы рассказать о своей новой группе. «Я получил классическое письмо, в котором говорилось: «Моя группа называется Metallica, и мы репетируем шесть дней в неделю, и у нас неплохо получается». Думаю, он сказал: «Гитарист быстрый, тебе бы понравился». Он не упоминал его имени, но, думаю, подразумевал Дэйва Мастейна. Это, должно быть, происходило в 82-м. И я думаю, он отправил кассету It’s Electric Шону [Харрису], потому что они должны были сделать на него демо, [которое] нас просто нокаутировало – кто-то потрудился разучить наши песни». «Мастейн, – добавляет он, – отработал соло безупречно, и это было впечатляюще».
Определенно у группы был новый фокус. Рон вспоминает, как они с Джеймсом приходили домой с работы, чтобы встретиться с Ларсом, который все еще жил в доме родителей, хотя недавно устроился работать кассиром на газовой заправке, чтобы помочь оплачивать расходы группы, и Дэйвом, у которого была своя квартира, и он «был индивидуальным предпринимателем, занятым в продажах, если вы понимаете, о чем я». В составе четырех человек группа, которая теперь прочно стояла на ногах, начала предпринимать первые попытки выступлений на шоу, начав с робкого сета на Radio City около Анахайма 14 марта 1982 года, состоящего преимущественно из демо трех песен, плюс еще одного оригинала и горстки кавер-версий Diamond Head, выставляемых за оригинальные версии: Helpless, Sucking My Love, Am I Evil? и The Prince вперемешку с Hit the Lights и еще одной оригинальной мелодией Jump in the Fire, которая стала первым вкладом Мастейна после прихода в группу, а также сливки Новой волны, такие как Blitzkrieg от Blitzkrieg, Let it Loos от надежды Новой волны Savage и Killing Time от ирландской группы Sweet Savage. Как позже признается Ларс: «В те времена трюк заключался в том, что мы не говорили людям, что эти песни были кавер-версиями, мы просто позволяли им думать, что они наши. Мы просто не представляли их, ну и нам никогда не предъявляли претензий… в общем, вы поняли идею».
На этом этапе Джеймс все еще пытался стать фронтменом без гитары. Поскольку Рон преимущественно держался в тени, старательно выводя линию баса, как Джеймс научил его, а Ларс яростно гримасничал позади сцены, все ранние шоу, включая объявление песен и взаимодействие с публикой, вел болтливый и непринужденный Мастейн. «Там было очень много людей, – вспоминает Джеймс. – Там были все мои школьные друзья, друзья Ларса и Рона и приятели Дэйва. Я очень нервничал и чувствовал себя немного неловко без гитары, а затем Дэйв порвал струну на первой песне. Казалось, прошла вечность, пока он ее менял, и я стоял совершенно сбитый с толку». За исключением преждевременно закаленного Мастейна, никому из нас не приходилось выступать на обычных клубных шоу. «Дэйв был единственным, кто выглядел на самом деле уверенно, – говорил Боб Налбандян, который тоже был там. – Он выглядел так, как будто привык стоять на сцене; у него не было страха. А остальные… было чувство, что они не понимали, что делали». Позже Ларс напишет в дневнике о своем первом концерте следующее: «Толпа: 75. Оплата: $15. Отметки: самый первый концерт. Очень волнительно. Только группа. Дэйв порвал струну на первой песне. Играли так себе! Все прошло неплохо».
Их второе и третье выступления были более запоминающимися и впечатляющими, поскольку они играли два вступительных сета для истинных королевских особ Новой волны – Saxon, в баре Whisky a Go Go на бульваре Сансет. Команда записала домашнее демо из трех треков, куда вошли Hit the Lights, сыгранная в новом составе из четырех человек, Killing Time группы Sweet Savage и Let it Loose группы Savage. Когда они узнали, что Saxon будут играть в Whisky, Рон взял кассету с демо-записью в клуб, где случайно натолкнулся на Томми Ли и Винса Нила, соответственно, барабанщика и солиста перспективной тогда глэм-метал команды Motley Crue, которых он недавно фотографировал. МакГоуни вспоминает: «Они сказали: «Эй, Рон, как дела?» Я сказал им, что у Saxon будет в Whisky концерт и я хочу попробовать сделать так, чтобы моя группа его открывала». Они ответили: «Да, мы должны открывать его, но для нас это уже мелковато». Они предложили познакомить Рона лично с «девушкой, которая бронирует концерт». Должно быть, ее впечатлила запись или качество контрактов нашей группы, потому что на следующий день она позвонила Рону и сказала: «Ребята, вы очень хороши… напоминаете мне эту местную команду Black ‘N Blue’» – еще одну группу, которая по стечению обстоятельств должна была выйти в сборнике Metal Massacre. Рон продолжал: «Итак, – сказала она, – у Saxon два вечерних концерта; первый будут открывать Ratt, а второй может открыть ваша группа». Таким образом, благодаря Motley Crue мы заполучили этот выступление, и оно в те времена было настоящим прорывом».
Брайан Слэгель, который был на шоу Saxon, хорошо его помнит. У Джеймса не было гитары, за которой он мог бы спрятаться. Одетый в узкие штаны с леопардовым принтом, он смотрелся «интересно», великодушно отмечает он. «Хочу сказать, что они играли достойно, и уже это было удивительно. Но [Джеймс] был настолько стеснительным, что его было совсем мало на сцене. Он раньше играл на гитаре, но теперь они хотели сделать его фронтменом. Ему определенно не хватало уверенности. Можно даже было сказать, что он был напуган. Но несмотря на трудности, они успешно справились. Это легко могло бы стать крушением поезда, но этого не произошло. Хотя [Джеймс] чувствовал себя там настолько неуютно, что потом сразу начал играть на гитаре [на сцене] – ему было спокойнее делать что-то еще, нежели просто пытаться петь».
В контексте невероятно быстрого роста, который вот-вот придет к группе, они получили свой первый обзор по концерту Saxon, и не где-нибудь, а в LA Times, где музыкальный критик Терри Аткинсон прижал их к стене своим отзывом: «Saxon могли бы тоже взять быстрого, горячего гитариста, подобного Эдди Ван Халену. У открывающей концерт четверки Metallica был один такой гитарист [в лице Дэйва Мастейна], и больше ничего особенного. Местной группе необходимо серьезно поработать, чтобы преодолеть свою остро ощущающуюся неловкость». В своем дневнике концертов Ларс напишет, что группе заплатили на доллар больше, чем за первое выступление, и нескромно добавит: «Отличный звук в этот раз. Мы с Дэйвом играли отлично. Рон и Джеймс – так себе. Все прошло неплохо. Хорошо провел время, но Saxon так и не встретил».
«Конечно, – говорит Брайан Слэгель, – мы с Джоном [Корнаренсом], возможно, были единственными людьми, которые знали, что за песни они играли. Все остальные думали, что это собственные сочинения». Все, за исключением певца Saxon – Биффа Байфорда, который смотрел с края сцены с открытым ртом: «Наверное, Бифф сказал: «Что? Что? Почему они сейчас играют песни Diamond Head?» – вспоминает Брайан Татлер. Однако это не продлится долго. К тому времени, как Metallica будет готова к повторному появлению на Radio City в начале июня, они добавят еще два оригинальных трека к своему сет-листу и запишут первый трек из небольшой демо-серии, которая уже тогда будет считаться революционной, а начинающаяся с апрельского сборника из 4 песен Power Metaname = "note" сводка из четырех оригинальных номеров: Hit the Lights и Jump in the Fire, к которым теперь присоединятся новый эпичный The Mechanix от Мастейна, и Motorbreath Хэтфилда. Впоследствии они будут перезаписаны на легендарный демо-альбом No Life ‘til Leather, но что интересно о раннем демо Power Metal, так это то, что он запечатлел группу до того, как она закрепила свою музыкальную форму. Джеймс, например, звучит в манере, очень отличной от забористого гроула, с которым он скоро будет себя отождествлять, вытягивая ноты в припеве Jump in the Fire в стиле Шона Харриса из Diamond Head, пусть и не так мастерски.
«Позже он понял, что звучит не как Шон Харрис, и решил петь грубее», – вспоминает Рон МакГоуни, который невольно придумал название для демо-записи, когда взял на себя создание визиток Metallica, который он планировал разослать потенциальным промоутерам концертов. «На визитке должны были быть только логотип Metallica и контактный номер. Но я подумал, что это будет выглядеть слишком банально, и решил добавить еще что-нибудь под логотипом. Я не хотел писать «хард-рок» или «хеви-метал», поэтому придумал новое сочетание «пауэр-метал». Подумал, что это неплохо звучит. Насколько я знал, ни одна команда раньше не использовала этот термин». Однако когда они с гордостью представили новые визитки Ларсу, тот был против. «Он сказал: «Что вы сделали? Что вообще такое пауэр-метал? Не могу поверить, что вы сделали такую глупость! Мы не можем использовать эти визитки, пока там написано «пауэр-метал». Джеймс и Дэйв подошли к ситуации с юмором, и саркастически назвали первую совместную запись «демо пауэр-метала». Однако в то время существование группы было настолько шатким, что никто из команды не позволял себе долго подшучивать друг над другом. Хэтфилд по-прежнему был в глубоком раздумье по поводу своей роли в группе. На шоу Concert Factory в Коста Меса, 23 апреля 82-го, они появились впятером: Джеймс все еще выступал в роли солиста, но теперь у них появился второй ритм-гитарист, Брэд Паркер (со сценическим именем Дэмиан С. Филлипс), который должен был сделать звук более мощным. Но как вспоминал Рон: «Пока [остальная часть группы] переодевалась, чтобы выйти на сцену, мы услышали гитарное соло; выглянув поверх перил гримерки, мы поняли, что это Брэд, который увлеченно играет на своей гитаре на сцене. В общем, это был первый и последний концерт Metallica с Дэмианом С. Филлипсом. Позже, думаю, он присоединился к Odin.
Этого было достаточно, чтобы убедить Мастейна и Хэтфилда, что больше никто не должен играть на гитаре в их группе. Но Джеймс спорил, что, если он сосредоточится на ритм-гитаре, им нужен будет «настоящий» солист. Голос был не единственным, в чем он сомневался. Преследуемый сильной угревой сыпью в подростковом возрасте, Джеймс вырос с болезненным отношением к своему внешнему виду, так что он избегал зеркал, чувствовал себя некомфортно в компании симпатичных девушек и, воздвиг громадный барьер, за которым прятался, маскируя свои ежеминутные чувства под плащом односложных фраз и блеклых взглядов. Когда его попросили стоять впереди группы, такой конфронтационной с музыкальной точки зрения, как Metallica, он признался, что не знает, справится ли. После шоу в бывшей старшей школе Ларса 25 мая, где Джеймс пытался петь и играть на гитаре одновременно (это был ужасный концерт, когда они играли буквально пустому залу), остальные молча с ним согласились. Затем к команде присоединился Джефф Уорнер – еще одна надежда, которая быстро угасла. Он был с группой всего один концерт: снова в Concert Factory.
Еще более непродолжительные отношения сложились с певцом по имени Сэмми Дижон из другой местной команды под названием Ruthless. «Сэмми был хорошим исполнителем, – сказал Рон, – но не в стиле Metallica».
Они все еще активно обсуждали, какой вариант будет лучше для Джеймса и группы, когда наконец 14 июня 1982 года вышел альбом Metal Massacre. И хотя разговор об этом время от времени всплывал вплоть до второго альбома группы, мысль пригласить нового человека на роль солиста все больше казалась неуместной. Теперь они были группой с треком на настоящем альбоме, и Джеймс был ее солистом. Джеймс был не до конца убежден, но согласился побыть в этой роли еще какое-то время. Дэйв и Рон тем временем были нацелены на то, чтобы обеспечить свое присутствие в следующий раз, когда группе выпадет шанс сделать запись. Они ходили с альбомом Metal Massacre и хвастались другим людям, показывая свое имя прямо на оборотной стороне обложки: написанное с опечаткой «Mettallica». Ларс позвонил Брайану Слэгелю через тридцать секунд после обнаружения ошибки.
3. Метал на губах
Первые копии ограниченного выпуска эпохального альбома Metal Massacre Брайана Слэгеля были выпущены в июне 1982-го, и для Ларса Ульриха и Джеймса Хэтфилда они изменили все. Раньше они были парой подростков, не особенно задумывающихся о рок-группе. После выхода альбома они обрели физическое воплощение, стали чем-то серьезным, чем-то под названием Metallica или даже Mettallica, как было напечатано на обложке первого оригинального альбома. Ларс и Джеймс не знали, смеяться им или плакать. Мечта осуществилась, но праздник был немного подпорчен. Ларс, кусая губы, принимал извинения Брайана. Джеймс ничего не сказал, просто курил. «Они меня простили, – настаивает теперь Слэгель. – Конечно, они были совсем не рады этому. [Но] они принесли материал слишком поздно, и наборщик сделал ошибку. У нас не было возможности проверить до того, как выйдет пресс. Я был в бешенстве! Мы, конечно, поменяли его на всех последующих версиях, [и] я снова и снова извинялся перед группой. Как я уже сказал, они были вполне довольны пластинкой, если рассматривать ситуацию в целом. И думаю, в итоге для них все сложилось хорошо», – добавляет он сухо.
В любом случае существование Metal Massacre дало импульс новому составу Metallica. Более того, оно подтвердило то, что Ларс и Джеймс знали и раньше: что они были очень даже хороши. Как будто тот факт, что их пока не существовало за пределами лихорадочного воображения Ульриха и Хэтфилда, позволил им каким-то образом стать чем-то большим, чем каждый из них по отдельности. Им еще предстоит испытать разочарование от пустых залов или череды отказов важных фигур шоу-бизнеса, которым они будут неинтересны, но пока они просто светились от счастья, стоя на ногах настолько крепко, насколько могут двое ребят, кривляющихся перед зеркалом в своей спальне. Спустя три недели после выхода Metal Massacre группа, считавшая, что им на самом деле удалось осуществить прорыв, пришла на восьмидорожечную студию в Тастине под названием Chateau East, где они должны были записать то, что предполагалось как их первый отдельный релиз. Ларс Ульрих принял недружеское по отношению к Брайану решение перейти к более авторитетному местному независимому лейблу. Но, в отличие от Брайана Слэгеля, владелец лейбла был поклонником жанра панк, диаметрально противоположного хеви-металу, – и в этот раз хитрость Ларса обернулась против него.
«У этого парня была настоящая змея, ползающая по траве, – вспоминал потом Рон МакГоуни. – У него был панк-лейбл, филиал записывающей компании округа Orange County. Он сказал, что откладывал деньги, чтобы записать наш демо-альбом». Но когда он услышал семь треков, состоящих преимущественно из оригинальных мелодий, которые четверка музыкантов сумела собрать к тому времени, он заявил, что просто в ужасе от того, что группа одурачила его, заставив подумать, что это панк-команда, и вообще отказался записывать что бы то ни было. Тогда находчивый Ларс предложил просто взять треки и распространять их как кассетную запись «ограниченного тиража» под названием No Life ‘til Leather (фразы из первой строчки Hit the Lights, вдохновленной концертным альбомом Motorhead – No Sleep ‘til Hammersmith, который стал номером один в чартах Великобритании тем летом, когда туда ездил Ларс). У нее была самодельная обложка с примечаниями, написанными Ларсом, а также списком треков и логотипом группы, такую невозможно было купить в магазинах, как, например, Metal Massacre, и Ларс разумно рассудил, что так они смогут прорваться в нишу торговли и обмена кассетами. Так оно и случилось. В действительности семь треков на No Life ‘til Leather включали The Mechanix, Phantom Lord, Jump in the Fire и Metal Militia, авторство которых принадлежало Хэтфилду, Ульриху и Мастейну, хотя впоследствии Мастейн будет претендовать на то, что изначально он написал бо́льшую часть самостоятельно, плюс Motorbreath – еще одна композиция, оставшаяся от совместной работы Хэтфилда и Хью Таннера (теперь, однако, приписываемая исключительно Джеймсу), Seek and Destroy авторства Джеймса и Ларса и в немалой степени вдохновленная Dead Reckoning группы Diamond Head (песня, выпущенная ранее в том же году), плюс обновленная версия Hit the Lights, на этот раз с участием Мастейна и МакГоуни (хотя они хитро наложили также оригинальное соло Ллойда Гранта), – дали, возможно, такой же эффект, который принес бы выпуск мини-альбома, за исключением рецензий в прессе от главных рок-журналов. Но эти недостатки были легко сглажены исключительной силой «сарафанного радио», которую Ларс ощутил на себе еще тогда, когда сам жадно охотился за темными и редкими релизами Новой волны британского хеви-метала.
Для рассылки копий No Life привлекли Патрика Скотта. «На самом деле я был единственным человеком, который занимался их отправкой, – говорит он сейчас. – Это было немного эгоистично со стороны [Ларса], но, с другой стороны, я ведь помогал другу. У меня были друзья по переписке: Метал Майк из Aardshok и Бернард Доу [из Metal Forces], и другие ребята… Я просто отправлял им демо-записи и футболки, а они в ответ присылали мне что-то другое… Но все они сходили с ума от Metallica, даже в странах, где, как мы считали, были крутые группы, Metallica была лучше всех. Не только в Лос-Анджелесе, но и в других штатах, в Японии и в Швеции, и в Англии… это было забавное время, когда я каждый день бегал на почту. Ларс просто давал мне посылку, которую я должен был отправить. И он знал, что делает». Ларс никогда не утверждал, что у него была какая-то продуманная стратегия, по крайней мере, не на этом этапе, но он понимал, как распостранение их музыки таким способом во всех отношениях подпитывает растущую известность Metallica. Несмотря на то что с годами они трансформируются в намного более массовое явление, оригинальная музыка Metallica и ее манера были квинтэссенцией звука аутсайдеров, позиционирующих себя далеко за пределами мейнстрима, частью которого они даже не будут пытаться стать. Этот подход настолько противоречил господствующему в Лос-Анджелесе потаканию толпе, что, как оказалось, для большинства завсегдатаев голливудских клубов он не имел никакого смысла.
Вскоре кассеты No Life ‘til Leather крутились повсюду: в Лос-Анджелесе, Сан-Франциско, Нью-Йорке, Лондоне, Бирмингеме и Копенгагене. Выступления группы все еще сводились к игре в бунгало родителей Рона, причем Рон чаще всего спонсировал эти мероприятия из личных денег, так как он был единственным членом группы с активной кредитной картой. Но вскоре Ларс начнет перенимать деловую часть работы, касающуюся известности группы и ее продвижения. Годы спустя он будет хвастаться Rolling Stone, легко занижая роль, которую играл Скотт и остальные: «Я был единственным, кто пошел и купил все записи. Я был тем, кто сел и скопировал их. И я был тем, кто рассылал их по адресам. Вот так все и началось. Кто-то должен был это сделать». Несмотря на то что другие ребята также отправляли пленки в различные записывающие компании, эта сторона «была совсем несерьезной, – настаивает Ларс. – Все, что мы хотели, – это отправить записи торговцам и чтобы нас упомянули в фанзинах». Типичная реакция музыкального братства, торгующего кассетами, была такой же, как у будущего лидера фан-клуба Metallica Кея Джея Доутона, которому Скотт также отправил кассету. «Услышав демо, я был просто ошарашен. У Metallica был особенно европейский уклон в музыке, в то время как большинство групп США были в лучшем случае легким сплавом. Были, конечно, тяжелые команды янки, такие как Y&T, Riot, и The Rods, но Metallica бросала вызов большим, библейским вопросам жизни и смерти, добра и зла». Скотт говорит: «Они были тем, что все так искали». Он вспоминает, как проигрывал кассету по телефону Рону Кинтана. «Я позвонил ему и включил Hit the Lights, и он такой: «Бог мой!» Он был без ума от нее». Когда Кинтана осознал, что то, что он слушал, было новой группой Ларса Ульриха, он «не мог в это поверить». Сейчас Рон говорит: «У нас не было друзей в популярных группах, и я никогда не думал, что маленький сумасшедший метал-рокер Ларс когда-нибудь будет в такой группе! Вероятно, он умело притворялся, потому что я никогда не слышал, чтобы он играл до середины 82-го года на той кассете, пластинке и позже – на живом концерте». Тогда Кинтана попросил Скотта написать статью про Metallica в Metal Mania, а Патрик сказал Ларсу, что они напишут ее вместе. «Это тогда казалось чем-то вроде секретной миссии», – говорит Патрик. «Мы сели в спальне [Ларса], и, он мне заговорщически сказал: «Ты только никому не рассказывай!» Мы просто дурачились, говорили какие-то нелепые вещи, среди которых была и знаменитая строчка: «будущие боги американского метала». В качестве благодарности Ларс подарил Патрику редкую копию 1980 года, единственный в своем роде альбом датской группы Brats (родоначальников панк-метала) с гитаристом Хэнком Шерманном, который впоследствии присоединился к Mercyful Fate. «Я не просил, но у [Ларса] было два экземпляра. У меня до сих пор он сохранился. Я отправил статью Рону, и он включил ее в Metal Mania».
С музыкальной точки зрения влияние Metallica было очевидным для всех, кто был знаком со сценой Новой волны, о которой большинство американских фанатов ничего не слышало. Она представляла собой некоторое сплетение, в котором существовали несомненные ориентиры – такие группы, как Diamond Head и Motorhead, и более темные компоненты, включающие основные элементы британского и американского панка. Оставаясь после репетиций, они миксовали записи Motorhead и Angel Witch с новыми релизами Ramones, Discharge и Anti-Nowhere League, и «никто не вздрагивал, слушая их, – говорит Джеймс. – Это было гармонично. Это было агрессивно. Это было с гитарами. Это было хорошо. Гитарист Discharge Боунс играл тяжелые метал-рифы». Патрик Скотт вспоминает, как познакомил Джеймса и Ларса с альбомом Accept под названием Restless and Wild, в частности с треком Fast as a Shark. «Тогда они немного расстроились, сказав: «Кто-то нас обставил!» Они хотели взять материал, который им нравился, и вывести его на другой уровень. Особенно Ларс. Он знал, что ему нравится, а что нет. Он хотел быть как они, но уйти на шаг вперед и объединить Motorhead с группами Новой волны британского хеви-метала. Патрик был тем, кто первым включил им послушать Mercyful Fate. Джеймс будет играть Curse of the Pharaohs, чтобы снизить гитарный тон. Им нравились Mercyful Fate… и они сильно повлияли на Metallica, поскольку их подход был прогрессивным в части размеров и рифов. Им не нравились аккордовые последовательности, они хотели рифы. И это было большое дело. Десять рифов в одной песне, из которых можно было бы сделать десять песен».
Нитями, связывающими их музыкальные пристрастия и определенно влияющими на их собственные сочинения, были скорость, мощь и агрессия. Первый купленный Ларсом альбом группы Venom под названием Welcome to Hell, который был оригинальным релизом в стиле, который сама группа охарактеризовала как «блэк-метал», имел огромное воздействие на Ларса, по словам Рона МакГоуни, хотя на него самого повлиял не так сильно. «Другим парням нравился Venom. А я думал, что это дерьмо». Хотя он и признает, что «скорость их песен все-таки могла повлиять». Не только скорость, но и жестоко бескомпромиссное, полностью антисоциальное содержание, представленное в таких песнях, как Sons of Satan, One Thousand Days of Sodom и Angel Dust. Трио из Ньюкасла, организованное в конце 1970-х годов и похожее на Metallica своим жгучим желанием взять за основу Motorhead, Judas Priest и Black Sabbath и ускорить их, к выходу второго альбома Black Metal в 1982 году будет собирать на своих неистовых шоу гремучую смесь из металистов, байкеров, панков и скинхедов. Соединяя «большие пиротехнические шоу» Kiss с «сатанинскими текстами» Black Sabbath, как объяснял их басист, вокалист и главный автор песен Конрад Лант, ака Кронос, в 2009 году, кредо группы Venom было простым как дважды два, но до безобразия эффективным: «Метал – это музыка дьявола, и мы ее сделаем настолько агрессивной, насколько это возможно». И еще один трюк: в то время как Оззи Осборн в его период в Sabbath был «душой, терзаемой демонами… Venom хотел быть этим демоном». Влияние Venom было таким сильным, что дало начало целому жанру рока, который впоследствии появится в США, но за который именно Metallica получит лавры создателя, хотя, как Ларс говорит сейчас, настоящая заслуга принадлежит плавильному котлу, в котором он и его товарищи по группе начали все смешивать». «Группа, подобная Venom, имела очень большое значение в мире музыки. На их первой записи было много очень быстрых песен. Потом ты говоришь, Venom – это хорошо, потом добавляешь немного Discharge, кидаешь чуть-чуть GBH. И внезапно получается смесь из панка, метала, Motorhead, как будто стоишь одной ногой в каждом из этих миров, и затем добавляешь американский х-фактор и получаешь треш!»
И хотя, возможно, что формула, которую предлагает Ларс, была не такой прямолинейной, настолько долгосрочный эффект никто не мог прогнозировать. Как таковой приход Metallica, а с ней и нового феномена под названием «трэш-метал», стал своего рода переломным моментом в истории рока: концом хеви-метала и постпанка – траурных ритмов, закладывающих фундамент для плутоватых текстов о сатане и его последователях, или намеренных гимнов, полных витиеватых гитар и высушенных вокалов, – и началом совершенно новой истории, которая сперва предложила альтернативу старым консервативным путям, а в итоге полностью их заменила. Трэш-метал отбросил клише образов тяжелого метала, так же как и панка, но сохранил свои мускулы и музыкальность. Панк был больше историей об одиночных песнях, а треш – об альбомах. В остальном у этих двух направлений было больше общего, чем различного: облаченная в уличную одежду, сознательно пролетарская, их привлекательность лежала за пределами поп- или рок-мейнстрима. Если сравнивать Metallica с группами, которые ей предшествовали, то она была ближе всего к Motorhead – она обнажила рок до его самых жизненно важных компонентов. Но был один комичный аспект у Лемми и его парней, который Metallica не разделяла – такое многозначительное подмигивание, улыбка с отблеском золотого зуба.
Ларс и его ребята были намного серьезнее в своих музыкальных стремлениях, одетые в головы до ног в черное, встраивающие свои песни в музыкальные движения еще до того, как могли как следует играть на своих инструментах. Metallica была более чистым опытом, и быть фанатом треша означало поднять музыку на более серьезный уровень: ближе к глубокой эмоциональной пучине Pink Floyd в эпоху Dark Side или эгоцентричному самодовольству Clash. Они были не такие мрачные, как Joy Division, но Joy Division не из солнечной Южной Калифорнии, где настолько яркий свет, что он отбеливает даже тени. Итак, пока Metallica, а с ней и эталон треша, будут включать в себя некоторые хитрости олдскульного рока – перерывы на барабанные соло во время шоу, гитарное соло на Flying V, а иногда даже мощные баллады, – традиционные фанаты будут мгновенно узнавать их, потому что они – что-то новое, отличающееся, не сразу нравящееся, но, возможно, крайне значимое. Через некоторое время трэш станет успешно продаваться и подписываться на лейблы, и будет почему-то ассоциироваться со скейтбордистами, с классическими комиксами Marvel, с курением травы, со скоростью, с пивом ужасного качества, с татуировками и пирсингом, и грязными кроссовками, хотя изначально не имел ничего общего с этими вещами. Он был лишь об одержимости одного несостоявшегоя игрока в теннис Новой волной британского метала в 1980-х и о том, что Metallica – по своей сути американская команда. Всего десять лет назад Ларс был бы счастлив просто играть на барабанах в группе в стиле Deep Purple. Потом прошло бы десять лет, и он был бы в своей стихии, играя в Soundgarden или Alice In Chains. Но случилось так, что в 1982 году, когда он собрал свою первую и последнюю группу, музыка, которую они собирались играть, была настолько неизвестной и такой невероятной, что он в конечном итоге изобрел свой собственный жанр. Как он скажет мне позже: «Мы не называли его трешем; мы даже не знали о таком термине, пока однажды не прочитали его в британском журнале наподобие Kerrang! Это что, мы трэш-метал, значит? Ну, о'кей, звучит круто…»
Термин «трэш-метал» был еще далек от того, чтобы войти в язык международного рок-общения, но это только пока. Тем временем Metallica продолжала оставлять свой глубокий след. «Дерьмово играли. – Ларс напишет в своем дневнике концертов про очередное шоу в полупустом зале Radio City в июне. – Прошло так себе». В июле в Troubadour они вышли так поздно, «что все уже разошлись по домам», а концерт в Whisky в августе, где они «начали в 9.15 при пустом зале», запомнился одним словом, которое он написал большими буквами: «ДЕРЬМО!» Оглядываясь назад, на тот период почти двадцать лет спустя, Джеймс в интервью Playboy скажет, что Ларсу просто «нравилась музыка, которую не принимали другие, особенно в Лос-Анджелесе. Мы были быстрее и тяжелее. А в Лос-Анджелесе песни были короткими и броскими: Motley Crue, Ratt, Van Halen. И ты должен был иметь определенный прикид. А наш образ был просто уродливым». На самом деле фотографии группы в самом раннем периоде показывают со всей очевидностью, что они пытались соответствовать господствующим трендам и одновременно найти свою истинную идентичность. Как считает писатель Хавьер Расселл, ранний апологет группы в рок-прессе Велико – британии, «ниже пояса они одевались как Ratt и Motley Crue, в черные обтягивающие штаны и черные ремни-патронташ. Поверх они надевали футболки Motorhead или Saxon». На первой съемке группы Джеймс был одет в свободную белую рубашку и узкие джинсы с ремнем-патронташ в стиле Motorhead на бедрах. Дэйв и Рон были одеты примерно в той же манере, хотя Дэйв еще накинул короткую куртку поверх белой футболки, а Рон отдал предпочтение футболке Motorhead; Ларс надел футболку с будущим логотипом Metallica с рубашкой, повязанной по девчачьей моде выше талии. У всех длинные, высушенные феном волосы. На многих ранних шоу Джеймс и Дэйв надевали белые или полосатые брюки из спандекса – стиль, вдохновленный Биффом Байфордом из Saxon. «У нас были битвы из-за спандекса, – признался Джеймс неохотно. – Ты мог подчеркнуть свое достоинство». «Носи спандекс, чувак. Это цепляет девочек!»
Однако Джеймс окончательно бросит носить спандекс только в следующем году, когда они будут в своем первом туре и его единственные брюки загорятся от обогревателя, на котором они сушились. «Ткань расплавилась прямо на промежности. Это было типа: «Это не настоящие штаны, так ведь? Это как колготки»». После этого он стал верен джинсам. В то время даже случайные хорошие концерты оставляли горькое послевкусие. Первый раз, когда их вызвали на бис, вспоминал Джеймс: «Был понедельник, два часа ночи в Troubadour, и там было всего десять человек». Тогда они решили, что они сыграют на бис Let it Loose группы Savage, а Ларс самовольно начал партию с совершенно другого номера – Killing Time группы Sweet Savage, «потому что она начиналась с барабанов». Джеймс забыл слова и был в таком бешенстве, что, когда песня подошла к своему катастрофическому завершению, он приблизился к Ларсу и закричал: «Ты придурок» – и с силой ударил его в живот. «Люди были такие: «Уф!»
Тираж первого пресса Metal Massacre в 2500 копий был быстро распродан, по большей части благодаря работе Слэгеля в Oz Records, где основные независимые дистрибьюторы магазина – Gem, Important и Green World – «выкупили сразу всё». А потом, спустя всего лишь месяц, они попросили еще. Слэгель заключил короткую сделку на производство и дистрибуцию с фирмой однодневкой под названием Metalworks, которая выпустила несколько тысяч копий, но от которой Слэгель не получил «ни цента, и это было полным кошмаром». Тогда он оформил собственный дистрибьюторский договор с компанией Green World, впоследствии ставшей известной как Enigma. Именно благодаря Green World его собственный лейбл Metal Blade вырастет в настоящую записывающую компанию, переиздав оригинальный альбом Metal Massacre – новый пресс, который заменил четырехканальную версию Metallica новой восьмиканальной версией на No Life ‘til Leather и собрал следующий релиз Metal Massacre II. Оставался один короткий шаг до выпуска отдельных пластинок по синглам артистов. «Я был звукозаписывающей компанией, состоящей из одного человека, – говорит Слэгель сейчас, – который и записывал, и делал и мастеринг, и графическое оформление, и промоушн… вообще все». Ранние выпуски Metal Blade включали альбомы других исполнителей с оригинального Metal Massacre: Bitch и Demon Flight, за которыми последовали мини-альбомы от новых команд, таких как Armored Saint и Warlord, впервые появившиеся на Metal Massacre II. Однако в 1983 году молодой лейбл действительно напал на золотую жилу с дебютным альбомом Slayer – Show No Mercy. И хотя Слэгель признает, что «не видел поначалу большой связи» между архисложными ритмами Slayer и листовыми рифами Metallica, группа Slayer скоро станет частью того, что называют Большой четверкой трэш-метала, и единственным серьезным конкурентом, претендующим на корону Metallica как «изобретателя» трэш-метала, заявление, в которое с годами будет все проще поверить. В отличие от группы Metallica, которая рано пошла на расширение своих музыкальных горизонтов (и аудитории), Slayer отказался смягчать свой подход и искать одобрения у мейнстрима; они были как искренние, хранящие веру Clash против более авантюрных и бунтарских Sex Pistols.
Воодушевившись этими успехами и поверив в себя, в сентябре 1982 года Брайан Слэгель решил устроить шоу, посвященное Metal Massacre, в Сан-Франциско, в небольшом клубе под названием Stone. Пришло почти двести человек, и это была самая большая аудитория, которой когда-либо играло большинство групп. Metallica, которая была хитом вечера, была добавлена в программу с опозданием. «В концерте должны были играть Bitch, Cirith Ungol и какая-то третья группа, названия которой я уже не помню», – говорит Слэгель. Когда Cirith Ungol в последнюю минуту были вынуждены отказаться, «я позвонил Ларсу и попросил Metallica выступить вместо них. Никаких гонораров, но зато это был концерт». Ларс, как обычно, согласился, а потом начал думать, как им все-таки добраться до Сан-Франциско. Это было важное решение для группы с далеко идущими последствиями. Как Ларс написал в своем концертном дневнике, это было первое «реально крутое шоу Metallica. Настоящие металлисты, настоящие фанаты, настоящие выходы на бис. Это были офигительные выходные. Много лажал на сцене!» Конечно, они не были безупречны, говорит Слэгель, но вдохновленные совершенно другой реакцией в Сан-Франциско, они постепенно начинали делать успехи. Ларс этого не знал, но демо No Life ‘til Leather было хитом на подпольной сцене Сан-Франциско во многом благодаря фанатскому журналу Metal Mania Рона Кинтаны, обращавшему читателей в новую веру. Во время шоу они были поражены тем, что публика на самом деле подпевала некоторым песням. А после кто-то даже просил автографы! «Это было безумием, – говорит Рон МакГоуни, – мы не могли в это поверить».
Они уже начали писать материал, отражавший новый статус выступающей группы. В дополнение к семи трекам No Life ‘til Leather, которые они исполнили в Stone, появился еще один номер, недавно собранный в бунгало Рона: No Remorse – проявление силы, по меньшей мере трех различных риффов, обязанных своему существованию творчеству Джеймса во времена до Metallica, каждый из которых был достаточно броским, чтобы построить вокруг него целую песню, но здесь они покорились более грандиозному звуковому единству, пронизанные воспламеняющими гитарными соло Мастейна и побуждаемые то замирающими, то вновь выбивающими барабанами Ларса, а затем внезапно переходящие в совершенно другую часть, быструю как молния, достигающую кульминации во взрывном финале. Это станет своеобразным шаблоном фирменного звука Metallica в их ранние прорывные годы. Тем не менее группа не отдалялась от своих истоков: на бис они пели две песни Diamond Head: Am I Evil? и The Prince, которые звучали теперь как фирменные номера Metallica, а не кавер-версии – факт, который группа все еще не хотела афишировать.
Однако самым значимым результатом шоу в Stone была реакция толпы. «Это была наша первая встреча с настоящими фанатами, – сказал Джеймс. – Это было, как будто эти люди здесь из-за нас и мы им нравимся, а другие группы они ненавидят, и нам это нравилось, потому что мы тоже ненавидим остальные группы». Как говорит Брайан Слэгель: «В Лос-Анджелесе на [Metallica] смотрели как на паршивую овцу, потому что они были слишком тяжелыми по сравнению с тем, что делали другие группы в то время. Даже Motley Crue и Ratt становились все более коммерческими, и это отражало тренд в индустрии. Поэтому у Metallica все складывалось не так хорошо. Но они приехали в Сан-Франциско тем вечером и внезапно заполучили всех этих ребят, сходивших по ним с ума. Они просто обожали группу и то, что она делает. И это было невероятно. Я был такой, черт возьми! Даже группа сказала, что не ожидала увидеть такое!» Стремясь сохранить это чувство воодушевления, команда забронировала следующее шоу в Old Waldorf, в Сан-Франциско, на октябрь. Это был вечер понедельника – самый безнадежный день недели, но они играли так, будто была суббота. В этот раз они даже не позаботились о «подушке безопасности» в виде кавер-версий Diamond Head, они просто вышли и взорвали демо No Life ‘til Leather плюс No Remorse. И снова «люди были в восторге», – вспоминал Рон. Среди них был Гэри Холт, гитарист местной команды из Сан-Франциско под названием Exodus, которая будет открывать шоу Metallica в ноябре в Old Waldorf, а впоследствии будет увековечена на другой кассете с живым выступлением, официально разрешенной для торговли и обмена и получившей название Metal up Your Ass. Гитарист вспоминает, что «они были классными, но уж очень неряшливыми. Ларс едва ли умел играть на барабанах, и они выходили на сцену пьяными. Но у них была эта грубая энергия панка». Растущая репутация в Сан-Франциско была такова, что группа даже решила поместить рекламу в бесплатном музыкальном журнале BAM (Bay Area Music). Она стоила $600, что в 1982 году было огромными деньгами для группы без гроша в кармане, не подписанной на лейбл, чтобы вот так их выложить. К счастью, у них был старый добрый Рон, чтобы снова оплатить счета. «Возможно, это была идея Ларса и Джеймса, – сказал Рон. – Они положили передо мной объявление и сказали, что оно будет стоить $600. Я сказал: «Хорошо, Ларс… Джеймс, у вас есть деньги?» Они сказали: «У нас вообще нет денег». Я был единственным, у кого были хоть какие-то финансы, и я выписал им чек на $600 в долг. Они до сих пор так мне их и не вернули».
Единственной ложкой дегтя был Дэйв Мастейн, с которым было все сложнее справляться. Слэгель вспоминает, как гитарист пришел на первое шоу в Stone и сказал ему: «Если тебе кто-то скажет про меня что-то нехорошее, то это неправда». Слэгель поясняет: «Думаю, случилось вот что: они выпили все пиво, которое им дал промоутер, и захотели еще. Промоутер, я полагаю, не посчитал нужным делать этого или сделал это недостаточно быстро. Тогда Дэйв пошел за барную стойку и взял ящик «Хайнекена», отнес его за сцену и выпил. Когда промоутер обнаружил это, то расстроился и решил недоплатить им сто долларов. И это стало камнем преткновения. Я такой: «Твою мать!» Но это был классический Дэйв Мастейн в те дни». На самом деле заносчивый характер Мастейна и его непредсказуемое поведение, которое усугублялось ежедневным потреблением травки и алкоголя, приносили группе проблемы с самого начала. Рон, в частности, чувствовал, что резкий и конфронтационный Мастейн противоречит его более размеренному, уравновешенному характеру. Рон был тем человеком, который арендовал трейлер, чтобы они могли загрузить подиум для барабанщика и все их оборудование и пригнать его в Сан-Франциско, прицепив к «Форду Рейнджер» его отца 1969 года выпуска. Рон, который никогда раньше не был в Сан-Франциско, поехал в Чайнатаун, чтобы найти клуб, в то время как остальные «остались в трейлере, веселясь и накачивая себя алкоголем; и я был просто взбешен».
Дэйв был тем, кто продавал травку, крал пиво и болтал на сцене, как будто он был лидером группы, а не новичком. И это тоже «приводило в бешенство» Рона. У них уже была пара стычек еще до поездки в Сан-Франциско. Одним воскресным вечером Джеймс даже выгнал Дэйва из группы, но потом позволил раскаявшемуся гитаристу вернуться обратно. Мастейн пришел в бунгало, которое Рон делил с Джеймсом «с двумя щенками питбуля». Рон принимал душ, и когда вышел, к своему ужасу, обнаружил, что собаки «прыгают прямо по моей машине» – Pontiac LeMans 1972 года новой конфигурации – «ее исцарапали!». Рон вспоминает, как Джеймс выбежал на улицу и крикнул: «Эй, Дэйв! Убери своих чертовых собак от машины Рона!» Дэйв крикнул в ответ: «Что ты сказал, придурок? Не смей так говорить про моих собак!» Они набросились друг на друга, и началась отвратительная уличная потасовка. Как вспоминает Рон: «Началась драка, которая быстро перенеслась в дом. Я увидел, как Дэйв ударил Джеймса прямо в челюсть и тот перелетел через комнату. Тогда я прыгнул на спину Дэйва, но он перебросил меня через себя на кофейный столик». Когда Джеймс вновь поднялся на ноги, он сказал Дэйву: «Тебя больше не будет в группе! Убирайся отсюда к черту!» Рон говорит: «Дэйв собрал все свои пожитки и в ярости ушел». На следующий день он вернулся с плачем и мольбами: «Пожалуйста, возьмите меня обратно в группу» – и к огорчению Рона, Джеймс и Ларс, которые были не в восторге от мысли о поиске нового гитариста, в конце концов согласились принять Дэйва.
Разговаривая с писателем Джоэлом Макайвером в 1999 году, Мастейн вспоминал инцидент с небольшим сожалением, считая его первым гвоздем, забитым в гроб карьеры в Metallica. «Если бы я мог прожить этот момент заново, – говорит он, – я бы не привел [собак]. Я продавал наркотики, чтобы оставаться на плаву, и эти собаки защищали мой товар. Однажды я взял их с собой на репетицию, и [одна из собак] поставила лапы на машину бас-гитариста. Не знаю, поцарапала ли она ее или оставила отпечаток лапы, или чертову вмятину, я не знаю. Что бы там ни было, Джеймс это начал; мы поссорились, начали толкаться, и я ударил его. И сейчас сожалею об этом…». Только Ларс, который был таким же общительным, как и Дэйв, по каким-то причинам действительно наслаждался его компанией. Можно спорить о том, что Дэйв Мастейн был недостающим звеном между ультрауверенным в себе – «я говорю» – типом личности Ларса и Джеймсом Хэтфилдом – эмоционально нестабильным персонажем с каменным лицом. Как и последний, Мастейн был юным жителем Лос-Анджелеса из крайне неблагополучной семьи. Но Джеймс возвел непроницаемый, монолитный фасад, который защищал его от внешнего мира, в то время как Мастейн встречал все невзгоды с поднятой головой, готовый расстрелять любого с помощью своей быстрой гитары, еще более быстрого языка или кулаков. Как и Джеймс, Дэйв испытывал чрезмерную любовь к фильмам Клинта Иствуда, в особенности к «Хороший, плохой и злой». Но в отличие от Джеймса в его характере присутствовали черты непоследовательности, и поэтому он также был поклонником фильмов про розовую пантеру. Тем временем музыкальные интересы Дэйва и Ларса были достаточно широки, чтобы вместить The Beatles и Led Zeppelin до того, как они не поддались влиянию Новой волны британского хеви-метала, что в случае Дэйва было просто ради противостояния всей сцене Лос-Анджелеса, а не во имя музыки. Его музыкальные вкусы склонялись к менее узкому и более техничному жанру, в котором существовали Diamond Head и Judas Priest, а не чисто тяжелые группы наподобие Saxon и Samson. Motorhead, Mercyful Fate, Budgie и AC/DC, все вместе они «добавили что-то к его музыкальному образованию, – как он выражается, – окончательно закрепили его музыкальные предпочтения».
Ларс также ценил полезность Дэйва в ситуациях, которые выходили из-под контроля. Напившись на вечеринке с новой метал-группой из восточного Лос-Анджелеса – Armored Saint, чрезмерная болтливость Ларса довела его до конфликта с гитаристом Saint – Филом Сандовалом. Когда тот толкнул Ульриха на пол, Мастейн, никогда не отступающий назад, выбросил один из своих ударов карате, который пришелся по ноге Фила и привел к перелому лодыжки. Через много лет после того, как Мастейн наконец исправился, он разыскал Сандовала, извинился и преподнес ему в подарок новую гитару ESP, чтобы завершить то, что непьющий Мастейн называл «закрытием» инцидента. В тот момент Дэйв просто прикрывал Ларса. Сандовал это принял. Всем мелким парням нужен большой друг, чтобы защищать их, не так ли? Особенно если у этого мелкого парня слишком длинный язык. Как позже скажет мне Мастейн: «Я почувствовал, как будто у меня на каждого что-то было. Я был плохим парнем. Я не понимал, что порчу свою репутацию». Когда он начал продавать наркотики в своей квартире, то сразу стал крайним в команде. В Metallica все пили, но никто еще не экспериментировал с чем-то тяжелее травки. А Рон и напиваться не любил; он ненавидел тот факт, что не сможет ни сесть за руль, ни контролировать себя. На Ларса допинг как раз оказывал замедляющее действие. Кокаин, когда его удавалось достать, больше подходил его энергичной личности, страдающей манией величия. Что касалось Джеймса, то для него любая форма наркотиков была неприемлема; даже на простые лекарства, купленные неофициально, он смотрел с подозрением. Будучи ребенком, он страдал от мигреней, против которых единственное, что могли предложить родители, были молитвы «или чтение Библии». Он первый раз проглотил таблетку аспирина, когда переехал к своему старшему сводному брату. И даже тогда, как он позже сказал писателю Бену Митчеллу: «Я впал в истерику. Как я себя буду чувствовать? Что он со мной сделает?» В первый раз, когда Дэйв предложил Джеймсу закурить косяк, он в ужасе чуть не выбежал из комнаты. До этого он уже курил анашу в качестве большого эксперимента, так же как остальные рассматривали их первое путешествие с ЛСД, но «меня так одурманило, что я потерял контроль». И с этого момента Джеймс будет смотреть с неодобрением на всех, а в особенности на свою группу, каждый раз, когда кто-то будет принимать наркотики любого толка, неважно, считаются они «легкими» или «тяжелыми». Диаметрально разные взгляды Джеймса и Мастейна на наркотики вобьют еще один клин в их отношения, который, в конце концов, приведет к неисправимой трещине. Но пока этого не произойдет, ведь жизнь Metallica только начинает становиться интересной. В действительности первой жертвой неуклонно восходящей звезды группы был не привередливый Мастейн, а всегда надежный Рон МакГоуни.
По словам Брайана Слэгеля, основной проблемой МакГоуни в Metallica были его слабые навыки игры на бас-гитаре. «После того как Metallica уже просуществовала какое-то время, и члены группы становились все лучше как музыканты, они почувствовали, что Рон, каким бы он ни был прекрасным парнем в жизни, как музыкант развивался не так быстро, как остальные. Ларс обратился ко мне: и сказал: «Эй, мы подумываем о том, чтобы найти бас-гитариста. Ты знаешь кого-нибудь достойного?» Брайан сразу же подумал о Джоуи Вера, басисте из Armored Saint, который был на Metal Blade и которого они собирались подписать на Chrysalis. «Джоуи был неплохим вариантом, – говорит он сейчас, – но [взвесив все за и против] я подумал, что это не сработает». Джоуи был очень верен своей группе, которая была далеко впереди на пути к успешной карьере на сцене. Тогда Слэгелю пришла в голову другая идея. «Я сказал Ларсу: «Смотри, есть группа под названием Trauma…». Брайан был знаком с Trauma из Сан-Франциско; это была одна из групп, чью песню он записал на сборник Metal Massacre II, это был короткий, но на удивление милый трек под названием Such a Shame. «Их менеджер прислал мне демо с тремя песнями, и все они были отличными и качественно записанными. Поэтому мы взяли группу на Metal Massacre II, и они начали играть в Лос-Анджелесе. Команда была очень хороша, но их бас-гитарист был просто феноменален. Действительно отпадный». Итак, когда Ларс позже спросил Брайана насчет басиста, тот упомянул «парня из Trauma», который как раз должен был снова играть в Лос-Анджелесе через пару недель, на этот раз в Troubadour. «Я сказал: «Вам, ребята, надо прийти и самим посмотреть». Итак, они с Джеймсом приехали на шоу, и Ларс подошел ко мне (не помню, это было во время сета или сразу после) и сказал: «Вот этот будет нашим бас-гитаристом». А когда Ларс говорит такие вещи, они непременно случаются. Будьте уверены, что в этот раз все было тоже благодаря ему».
Басиста Trauma звали Клифф Бертон, и он собирался смотреть октябрьское шоу Metallica в Old Waldorf, а Such a Shame был обречен стать его единственным совместным треком, выпущенным с Trauma. Клифф был «самым странным чуваком», которого Ларс видел на голливудской сцене. В то время как остальные члены Trauma носили одинаковые образы, свойственные всем метал-группам Западного побережья, которые они самодовольно демонстрировали, Бертон надевал на сцену джинсы клеш и джинсовую жилетку. У него были длинные, как у хиппи, волосы, которые едва ли были знакомы с расческой, не говоря уже о том, что он, очевидно, их начесывал и брызгал лаком так же, как и его товарищи по команде. Самым впечатляющим было то, что он в действительности умел играть на басу, предпочитая медиатору игру пальцами, как все лучшие басисты в его книге, с очевидным влиянием Гизера Батлера из Black Sabbath, Гедди Ли из Rush и Фила Линота из Thin Lizzy, и менее очевидных, но таких же великих учителей как Стэнли Кларк – американский джазмен, от игры которого на электрической гитаре с двумя грифами Клифф был в полном восторге, и даже Лемми, чей громыхающий бас в Motorhead очень повлиял на Клиффа, преимущественно своей манерой игры, а также техникой, которую он использовал для создания эффекта «дисторшн» в своих тяжелых риффах. Единственным, что Бертон не разделял с остальными членами команды, – это увлечение Новой волной британского хеви-метала, включая пулеметного басиста Iron Maiden Стива Харриса, которого так уважали все остальные. Вместо этого Клифф стремился превзойти конкретных гитаристов – особенно Джими Хендрикса, хотя подражатель Хендрикса – Ули Йон Рот – был практически так же уважаем, наряду с Майклом Шенкером из UFO «до некоторой степени» и Тони Айомми из Sabbath, который «также повлиял на меня». Клиффу очень нравились Aerosmith, так же как и Джеймсу. В результате в отличие от рядовых рок-исполнителей, то, что Клифф делал с бас-гитарой, можно охарактеризовать, как выразился Ларс, «как игру на простой гитаре, а не на бас-гитаре». Он использовал педаль «вау-вау», чтобы создавать странные «волны» и «задержки», и впоследствии будущий гитарист Metallica Кирк Хаммет скажет мне: «Такой великий басист, как Клифф, за пределами сцены в основном играл на гитаре. У него был такой подход к делу».
Хеннинг Ларсен, который позже станет барабанным техником Metallica, был с Ларсом и Джеймсом в Troubadour в тот первый вечер, когда они увидели, как Клифф играет, и вспоминает, как они выпучили глаза: «Я слышал, как они говорили: «О, Боже! Посмотри на этого парня!» Что их поразило больше всего… так это то, что парень играл лидирующую партию на бас-гитаре! Они подумали, что это было замечательно». Или как Джеймс сказал мне позже в 2009 году: «У нас челюсти попадали на пол, и мы решили, что должны заполучить этого парня. Мы испытывали к нему уважение, и мы искали именно его». Они были настолько охвачены благоговейным страхом, что даже крайне уверенный в себе Ульрих не смог набраться мужества, чтобы поговорить с Клиффом в тот первый вечер. Вместо этого они с Джеймсом ушли и обсудили это между собой перед тем как вернуться туда, где Trauma должна была играть свое второе шоу следующей ночью. «Мы сказали ему: «Мы ищем бас-гитариста и думаем, что ты хорошо впишешься», – рассказывал Джеймс. – «Потому что ты – тот еще псих». И он знал об этом! Он не был удивлен. Он почувствовал, он слышал это в нашей музыке». Будучи прагматичным, «после обмена номерами я начал сразу же его обрабатывать», – говорит Ларс.
Патрик Скотт вспоминает, что ему сообщил о Trauma Кей Джей Доутон, который недавно печатал их в фан-журнале Northwest Metal. Журналом руководил экспат английского происхождения по имени Тони Ван Литт, который благодаря знакомству Кей Джея с Патриком встречался с группой на съемочной площадке при создании клипа в Санта Анне. Когда Патрик спросил Ларса, не хочет ли он присоединиться, энтузиазм Ларса буквально сбил его с толку. А когда он настоял на том, чтобы взять с собой Ларса, Патрик начал подозревать, что это неспроста. «Клифф знал о них в то время, в отличие от меня, хотя и не упоминал мне об этом. Я думаю, он уже видел, как они играли. Итак, мы пришли в студию и смотрели, как они снимают клип». Группа выглядела как типичная команда из Лос-Анджелеса, за исключением басиста, который выглядел в своей типичной манере. Знаешь, на нем были брюки клеш и он тряс головой невпопад – такой сумасшедший персонаж». На обратном пути в машине Ларс продолжал говорить о бас-гитаристе, что он «был самым лучшим и что он идеально подойдет такой группе, как [Metallica].
Но несмотря на то что даже Рон МакГоуни не спорил с тем, что он не самый искусный бас-гитарист – как он говорит: «Джеймс показывал мне, что играть», – музыка была только одной из причин, по которой они начали планировать замену на Клиффа Бертона. За пределами сцены ситуация также неуклонно ухудшалась. «Мне было сложно балансировать между моими родителями, которым принадлежал дом, где мы жили, и членами группы», – рассказывает он. Конечно, в нашем доме были алкоголь и девочки, кроме всего прочего, и моим родителям это не нравилось. Я был для них плохим парнем. Мы пользовались грузовиком отца, чтобы переезжать вместе с оборудованием, и это была еще одна трудность, с которой я был вынужден справляться. Я как будто пытался одновременно быть тур-менеджером и басистом». Помимо этого у них были постоянные личностные столкновения с Дэйвом: «Я не нравился Дэйву Мастейну. Он начал воровать мои вещи и даже организовал кражу моего баса на одном из концертов. Он пролил пиво на звукосниматели моего баса, и меня ударило током. Я все больше расстраивался из-за того, как все поворачивалось, и мое раздражение становилось еще больше».
Однако Рона начали одолевать не только выходки Мастейна. Как он признался в интервью Бобу Налбандяну для сайта Shock-waves в 1996 году, они и с Ларсом конфликтовали в этот период. «Терпеть не могу, когда люди опаздывают и постоянно пользуются тобой, а Ларс как раз это и делал. Я должен был ехать до самого Ньюпорт-бич, чтобы забрать его». В конце концов, Рон так устал от этой ситуации, что сказал Ларсу, чтобы он сам организовал себе транспорт. Тогда все остальные выразили свое недовольство. Группа пользовалась его картой Visa для оплаты всего, а сами растрачивали по мелочам те немногие средства, которые у них были, на вечеринки, и это довело его до грани, и тогда он стал самым проблемным членом команды. «Они не могли понять, почему я злюсь. Они говорили: «Хорошо, ты получишь чек после концерта», но мы получали всего около ста долларов максимум, которых даже не хватало на отель [в Сан-Франциско]. Плюс мы пропивали пару сотен долларов. Я всегда говорил им: «Если я часть группы, почему я должен платить за все, в то время как вы, ребята, живете беспечной жизнью?» Рон предложил нанять менеджера, чтобы помочь им нести финансовое бремя, но остальные только посмеялись над ним и предложили немного остыть. «Дэйв в то время был настоящим придурком, а Ларс заботился только о себе. Но тем, кто действительно причинял мне боль, был Джеймс, потому что мы были друзьями; я всегда был на его стороне и вот внезапно оказался изгоем в группе». Сейчас Рон рассуждает с более спокойной точки зрения, но рана, спрятанная не так глубоко внутри, до сих пор не зажила. «Я думаю, они устали от меня и начали искать другого басиста. Когда они увидели, как Клифф выступает с группой Trauma, думаю, они решили, что он тот самый. У меня было плохое предчувствие, и я понимал, что мои дни сочтены, когда мы играли в Сан-Франциско в ноябре 1982 года. Клифф болтался там с ребятами, пока я грузил оборудование. Когда мы вернулись в Лос-Анджелес, я ушел. Возможно, это было облегчением и для остальных ребят».
Последнее шоу с Роном на бас-гитаре, проходившее в the Mabuhay Gardens тридцатого ноября, было горьковато-сладким на вкус, поскольку оно оказалось самым лучшим из тех, что Рон провел с группой. «Конечно, чем популярнее мы становились, тем больше мне нравилось играть в группе», – признается сейчас Рон. Хотя также добавляет: «Нам необходимо было выпить, чтобы выйти на сцену, поэтому очевидно, что мы могли играть и лучше», но факт в том, что «люди, которые видели нас в клубах, особенно в Сан-Франциско, говорили, что наш дуэт с Дэйвом был просто фантастическим». Сет-лист того вечера снова строился практически полностью вокруг кассеты No Life ‘til Leather из семи песен, плюс No Remorse и Am I Evil группы Diamond Head, а также одного по-настоящему аутентичного номера, который группа написала квартетом: Whiplash – быстрого как панк, но с косточками застревавшей в горле мелодии. Впоследствии Рон будет вспоминать написание и исполнение этой песни как один из самых счастливых моментов в Metallica, справедливо описывая ее как «самый качевый трек». Они задавали жару каждый раз, когда ее пели. Загружая оборудование после шоу, Рон МакГоуни подглядывал за Клиффом Бертоном, человеком, стоящим на улице под дождем, который скоро займет его место. Рон, будучи всегда практичным, подошел к нему и представился, а затем предложил подкинуть промокшего гитариста до дома. Возвращение в Лос-Анджелес было настоящим адом, потому что остальные участники группы заставили его остановиться у магазина алкогольных напитков, где, по словам Рона, «они взяли целый галлон виски. Джеймс, Ларс и Дэйв были просто не в своем уме от опьянения. Они постоянно стучали в стекло, чтобы я остановился и они могли сходить в туалет; в одну из таких остановок я вдруг обернулся и увидел, что Ларс лежит посреди федеральной трассы № 5 прямо на двух желтых полосах. Я не мог в это поверить. Я просто сказал: да что это за дерьмо!»
Когда на следующий день Рон увидел, что Дэйв умышленно пролил пиво на звукосниматели его бас-гитары Washburn, при этом громко декламируя: «Я ненавижу долбаного Рона», это стало последней каплей. «Я встретил группу, когда они пришли ко мне на репетицию, и сказал: «Убирайтесь к чертовой матери из моего дома!» Я повернулся к Джеймсу и сказал: «Мне жаль, Джеймс, но тебе тоже придется уйти». И через два дня их уже не было. Они упаковали все свое оборудование и переехали в Сан-Франциско». Рон испытывал «такое отвращение», что вскоре продал все свое оборудование, включая усилители, чехлы для гитар и даже свою любимую гитару Les Paul. «Я был так взбешен всей этой ситуацией!» Теперь он еще узнал, что остальные участники договаривались с Клиффом Бертоном за его спиной. По его утверждению сейчас он уже отпустил ситуацию. Но в те дни он чувствовал себя «обманутым». Остальные участники из лагеря Metallica также сочувствовали Рону, считая, что с ним плохо обращались. Боб Налбандян говорит: «С Роном поступили несправедливо, без сомнения. О'кей, он не был таким же великим басистом, как Клифф Бертон, но он – хороший парень, который много сделал для группы и, безусловно, заслуживал лучшего. Я хочу сказать, когда смотришь с точки зрения музыки на Клиффа в команде, ты говоришь, ну хорошо, все понятно. Но они воспользовались Роном, и это было очень некрасиво».
Возможно, самым показательным в том, насколько хорошо или плохо обращались с Роном МакГоуни в Metallica, было то, что он никогда не чувствовал необходимости продолжать карьеру в собственной группе или присоединиться к какой-либо другой. Можно было бы утверждать, что ему вообще повезло оказаться там. Он совершил одну-единственную попытку вернуться назад, в мир рока, лишь четыре годя спустя, когда его ненадолго уговорили попробовать еще раз с другой командой, в которой у него было больше права голоса, под названием Phantasm, которую он сейчас описывает как «прогрессивный панк» – с Кейтоном Де Пена в качестве солиста. Но, несмотря на то что он вложил деньги в новую бас-гитару Fender P и басовый усилитель «полустек» марки Marshall, это ни к чему не привело. «Я просто продолжал атаковать их разговорами о Metallica, и команда устала от этого», – как он позже рассказывал Бобу Налбандяну. «Многие ребята приходили на наши концерты только потому, что я был в Metallica. Когда мы поехали выступать в Феникс, все парни из Flotsam и Jetsam прыгали со сцены, а после шоу атаковали меня с автографами. Поэтому все это просто постепенно угасло, и с тех пор я больше не играл в группе».
Это произошло четверть века назад. Сейчас Рон МакГоуни – одинокий отец, проживающий в Северной Каролине. Однако он по-прежнему ходит на концерты Metallica, когда они в пределах досягаемости, и парни всегда оставляют ему билеты и пропуски за кулисы. В последний раз, когда мы разговаривали в октябре 2009 года, он только что побывал на концерте из тура Death Magnetic. «Я видел их буквально пару недель назад, – написал он мне в электронном письме, – и они такие классные. За кулисами все очень по-деловому, но в то же время комфортно. Группа очень хорошо отнеслась ко мне и моим детям, когда мы приходили на их шоу в Атланте и Шарлотте. Джеймс даже посвятил мне песню Phantom Lord, а Ларс позволил мне и детям стоять около пульта. В качестве дружественного жеста по отношению ко мне [действующий басист] Роб [Трухильо] снял свой бас на сцене и собирался отдать его мне, чтобы я сыграл Phantom Lord и Seek and Destroy. К тому времени я уже не играл эти песни двадцать семь лет, и снова разучивать их на сцене перед семнадцатитысячной толпой было бы немного неловко!»
МакГоуни ушел из Metallica относительно спокойно, а вот убедить Клиффа Бертона оставить Trauma и присоединиться к группе оказалось сложнее, чем Ларс представлял. Поначалу Бертон был, судя по всему, глух к торжественным увертюрам своего нового знакомого со странным акцентом. Клиффу было неуютно в неряшливом неоновом болоте Лос-Анджелеса, и того простого факта, что Metallica там жила, было достаточно, чтобы он отмахнулся от их первых наступлений. Однако Клиффу еще предстояло узнать, что Ларса не так просто разубедить. Некоторое время казалось, что он встретил равного себе по упрямству соперника в лице нелепо одетого басиста, с его изъеденными молью кардиганами и юношескими усиками. Сын первого поколения хиппи, которому привили многие идеалы этого движения, определившие его характер, даже когда он был юношей с душой нараспашку, Клифф, несомненно, отличался от всех остальных. Так говорю не только я, но и все, кто его когда-либо знал хотя бы мельком.
Клиффорд Ли Бертон родился 10 февраля 1962 года. Его отец Рэй был из Теннесси, но работал в районе залива помощником инженера по скоростным дорогам. Его жена Ян была из северной Калифорнии, где работала учителем в школьном округе Кастро-Вэлли с учениками с ограниченными возможностями и специальными потребностями. Малыш Клиффорд был третьим и последним ребенком, младшим братом Скотта Дэвиса и сестры Конни. Скотт умер от аневризмы головного мозга, когда Клиффу было тринадцать, в машине «скорой помощи» которая так и не успела доехать до больницы. Это было огромным ударом для семьи и оказало глубокое влияние на Клиффа, упрочив его убеждение в том, что жизнь дана не для того, чтобы промотать ее, пытаясь сделать счастливыми других людей. Времени мало, а день длинный. Что бы ты ни задумал, лучше сделать это сегодня, а не завтра, потому что оно может не наступить.
Поделиться книгой: