Помоги проекту - поделись книгой:
По мнению мастера, «звук электрогитары на 80 % зависит от дерева, которое дает обертона. Электроника может только развеселить звучок в ту или иную сторону, но она лишь снимает и передает обертональный сигнал. Сам звук никакой физикой объяснить невозможно. Даже фирменные гитары берешь одинаковые, а они, суки, все звучат по-разному».
Свои гитары Зуев делал из рояльных досок в три склейки. Одно время он работал в мастерской по ремонту роялей и весь списанный материал, который удавалось выхватить из-под утилизирующего топора, срочно распиливал на заготовки. Николай специально ходил на места сноса старых деревянных домов — высушенные временем дощечки тоже шли в дело.
«Со сбытом проблем не было. Любую мою гитару кто-то да покупал. Энерго- и трудозатраты окупались». В процессе реализации очень помогало знание советских законов. Три одинаковые гитары делать разрешалось — себе, другу и одну на продажу. За четыре могли погрозить пальцем, а партии свыше пяти экземпляров считались мелко-кустарным производством, и это уже попадало под статью. Но все творения Николая чем-то отличались друг от друга. Все были индивидуальны.
Зуев скрупулезно относился к каждому заказу. Владимир Шахрин, долгие годы игравший на его инструменте, вспоминает об индивидуальном подходе мастера: «Меня заранее предупредили, чтобы я захватил с собой пачку индийского чая со слоном — без нее Зуев даже разговаривать не начнет. Принимая заказ, он стал подбирать подходящее дерево — стукал меня по ногтям, потом по разным дощечкам и бормотал: «Нет, это не твое, это тоже, а вот это вот подойдет». Потом пришлось ждать несколько месяцев, пока Коля сделает инструмент. На это время он дал мне «подменную» гитару. Заказов у Зуева было много, и такие «подменки» ходили по кругу, на них играли разные музыканты».
Цена зуевских гитар зависела от модели, покраски, массы других факторов, но стоили они никак не дешевле «Музим», в районе 600–800 рублей. Впрочем, бывали и финансовые потери. Одну из гитар, которую Николай два года доводил до стадии «конфетки», он попросил знакомых продать в Москве. В столице те быстро нашли покупателей, договорились о хорошей цене, на радостях купили четыре ящика коньяка и закатили грандиозную пьянку. Инструмент банально пропили. Сам мастер не получил с него ни копейки.
Всего Николаем Зуевым сделано более сотни гитар. На многих из них с удовольствием играли свердловские музыканты. Инструмент из лакированного дерева был основным оружием Егора Белкина. Продукцией Зуева был оснащен «Трек», ею же пользовались «чайфы» Шахрин и Бегунов. Женская группа «Ева», с которой Николай возился как продюсер, полностью была укомплектована его же гитарами. Творение своего художественного и технического руководителя «евушки» воспели в песне «поет гитара ZNV» (Зуев Николай Владимирович).
Полностью проблема с качественными и доступными электроинструментами была снята только в 1990-х, когда на возникший в России рынок хлынули гитары, клавиши и барабаны со всего мира.
«Я люблю слушать современный рок-н-ролл…»
(Формирование вкусов уральской публики)
Музыка немыслима без слушателей. Чтобы отдельные любители рока превратились в массовую аудиторию, как можно большему количеству людей надо было просто узнать о существовании этого жанра. Как же можно было с ним познакомиться?
Музыкальные передачи вражеских «голосов» отпадали — глушилки на Урале работали бесперебойно и всеобъемлюще. Сквозь вой и скрежет опознать что-то знакомое радиослушатели еще могли, но оценить прелесть чего-то нового было совершенно немыслимо. Сперва актуальная западная музыка добиралась до Свердловска в основном на пленках, записанных в столицах. Чуть позже появились оригиналы — фирменные виниловые диски.
Черный рынок западных грампластинок в Свердловске начал формироваться в 1960-х годах стихийно. Поначалу желающих отдать 30–50 рублей (солидные по тем временам деньги) за сорок минут музыки в ярком конверте было немного.
Платежеспособные меломаны кучковались рядом с Чкаловским рынком неподалеку от автовокзала. Как вспоминает патриарх-филофонист Виктор «Патрон» Зайцев, там покупались-продавались-обменивались не только диски, но и вырезки из западных журналов с фотографиями музыкантов, магнитофонные пленки… Ценилась любая информация. Постепенно налаживались каналы поставок пластинок, определялась иерархия «торговых связей».
Появились и свои эксперты. Михаил Орлов,[10] хорошо владевший английским, жаловал рок-поэтов типа Боба Дилана. Евгений Лидский уважал «черную» музыку и готов был душу отдать за новинки соула, джаз-рока и фанка. Виктор Зайцев, постоянно гонявший в Питер и Москву за ходовым товаром, по его собственному утверждению, открыл для Свердловска арт-рок. Поначалу именно они формировали музыкальную палитру рынка, заказывая интересные и коммерчески выгодные пластинки «из-за бугра».
Основным источником товара были «выездные» — те счастливчики, кто имел возможность выбираться из закрытого Свердловска за «железный занавес»: артисты, спортсмены, иногда даже партийные и комсомольские функционеры. С воротилами музыкального бизнеса, такими, как Зайцев, у них был налажен взаимовыгодный контакт: «выездные» всегда заранее звонили и спрашивали: «Диктуй, что тебе привезти. А если будет что-то новое, тебе брать?» Так в Свердловске узнавали о появлении в мире новых артистов, групп и даже стилей.
Конечно, несанкционированные контакты с заграницей не могли не привлечь внимание компетентных органов. Да и то, что на пластинках куются явно нетрудовые доходы, восторгов у людей в погонах не вызывало. На рынке меломанами занимался капитан Эдгар Юрьевич Долевский. Комсомольцы-оперативники таскали непонравившихся им обладателей пластинок в его маленький домик, стоявший на краю рынка, и там их допрашивали и ощипывали. Те, кто просто лишался винила, избегнув сообщений по месту работы и оргвыводов, считали, что легко отделались.
С открытием «Граммофона» на Первомайской рынок стихийно перетек к новому магазину. Комсомольские оперативники не оставляли нелегальную торговлю без внимания и здесь, но хитрые барыги нашли способ противодействия. Они наладили приятную во всех отношениях дружбу с миловидными продавщицами «Мелодии» и прятали свои пухлые портфели с дисками прямо под прилавком. Этот бастион советской торговли был для комсомольских активистов не доступен. Новое торжище получило название «пятак», но в центре города оно просуществовало недолго. В скором времени недалеко от железнодорожной станции «Шувакиш» власти специально заасфальтировали несколько гектаров пустыря и открыли новый вещевой рынок, знаменитую на весь СССР «Тучу». Рядом с продавцами импортных шмоток, автозапчастей и дефицитного ширпотреба несколько рядов образовали и торговцы пластинками.
«Туча» стала не просто Меккой для любителей современной музыки со всего региона. Место торговли западной музыкой являлось своеобразным питомником для рок-музыки отечественной, причем как в прямом, так и в переносном смысле. В электричках, набитых винилом и следовавших на Шувакиш, познакомились создатели «Чайфа», там же образовался творческий дуэт отцов «Апрельского марша». Мелодии и ритмы зарубежной эстрады, прибывавшие на тех же электричках, расширяли сознание свердловских музыкантов, влияли на их творчество. Недаром Виктор Зайцев утверждает, что, если бы он в начале 1970-х не привез в Свердловск «Emerson, Lake & Palmer», никакого Пантыкина бы не было.
«Туча» воздействовала не только на музыкантов, но и на их слушателей, формируя потенциальную аудиторию свердловского рока. Ее влияние испытывали люди, чья нога никогда не ступала на перрон станции «Шувакиш». Те, кому дорогие фирменные пластинки были не по карману, без музыки не оставались. Все новые диски первым делом попадали в студию звукозаписи на Луначарского. Там лучшие из них переписывались, тиражировались и расползались по всей области на магнитофонных пленках. Руководитель студии Марик Гельфенбейн жил в соседнем с местом работы подъезде. Регулярные проверки центрального офиса звукозаписи на благонадежность заканчивались ничем — вся стремная музыка записывалась прямо у Марика дома. Хотя два этих помещения и разделяли всего несколько метров, проверять частную жилплощадь чиновники из отдела культуры прав не имели.
После битломании 1960-х на рубеже 1970-х на Урал широкой волной хлынул хард- и арт-рок. «Deep Purple» «Led Zeppelin», «Yes», «Black Sabbath», «Pink Floyd» покорили сердца даже совсем юных слушателей.
В школе, где тогда учился Александр Коротич, каждая параллель принципиально отличалась в своих музыкальных вкусах от тех, кто учился всего на год младше. «Наш класс был любителем классики типа «Deep Purple» и «Led Zeppelin», а те, кто учился на класс младше, предпочитали группу «Slade». И мы считали «Slade» детской группой. Нет, нам она тоже нравилась, но относились мы к ней чуть-чуть свысока, как к молодежной музыке. Мы-то слушали взрослую!» Но это были еще цветочки. В классе Алексея Гараня[11] поклонники «Deep Purple» просто дрались с любителями «Uriah Heep». Хуже всех приходилось единственному фанату «Led Zeppelin», которого били и те, и другие. Такой вот тяжелый рок!
Такие страсти по харду неудивительны. По мнению опытного музыканта Владимира Назимова, именно «традиционный хард-рок ближе и привычнее уху советского слушателя по своей мелодике, пентатонике. «Led Zeppelin» и другие блюзовики всегда считались у нас немного элитарной музыкой. А вот «Deep Purple» и «Scorpions» ближе к русской песенной традиции».
Существует мнение, что на вкусы советской рок-публики, помимо потаенных мотивов русской души, оказали влияние и вкусы немецкого массового зрителя. ФРГ была перевалочной базой на пути западной музыки в СССР. Последним капиталистическим портом перед возвращением в родную гавань были западногерманские Гамбург или Киль. Там советские моряки на всю оставшуюся валюту затоваривались тем, что можно было с выгодой перепродать на родине, в первую очередь джинсами, косметикой и пластинками. Именно через Германию добиралась до СССР основная масса дисков, и поэтому на наши вкусы влияли немецкие хит-парады. У нас и «Scorpions» любили чуть ли не больше, чем в самой Германии, и диско захлестнуло Советский Союз в своем евро-варианте, оставив Майкла Джексона и всяких там «Village People» на периферии общественного вкуса.
Постепенно на Урале в целом и на Шувакише в частности выкристаллизовалась стройная структура музыкальных вкусов. Слушатели западной музыки делились на несколько равновеликих групп. Самая большая часть меломанов потребляла мелодичный мейнстрим от «Битлов» через мелодичный хард и евро-диско к легкой новой волне. Комфортная музыка не заставляла напрягаться, а пять лет школьного изучения английского позволяли улавливать в не самых сложных текстах ключевые фразы типа «I love you».
Публика попродвинутей, а это в основном студенты и выпускники вузов, предпочитали что-то посложнее. Им нравился арт-рок, тяжелая музыка вроде «Цеппелинов» и «Black Sabbath», жанровая мешанина «Queen» и большие концептуальные полотна от «Христа» до «Стены». Позже они стали главными любителями новой волны всех мастей и пост-панка.
В начале 1980-х активно заявили о себе любители металла. В основном они жили на заводских окраинах и происходили из рабочих семей. Хэви-металл нравился им своей яростной энергией и позволял сравнивать группы по чисто физическим параметрам: громкость музыки, быстрота пальцев гитаристов или длина хаера.
Наконец, песни, где важную роль играл текст, слушала совсем узкая прослойка меломанов, способных понять, о чем поют. Элитарная судьба была уготована не только Бобу Дилану, «The Doors» или «Greatful Dead», но и панкам. По мнению Николая Грахова, музыку отбросов английского общества у нас ценили только самые умные слушатели, понимавшие, против чего эти самые панки поют. Социальной базы для популярности панка в СССР не было — отечественная гопота патриотично предпочитала «Таганку».
Надо заметить, что примерно такая иерархия вкусов существует и по сей день. Чувства и привязанности уральских меломанов мало поддаются лечению временем и хит-парадами.
«Школы, школки, университеты…»
(1970-е. Студенческий период)
К началу 1970-х рок-н-ролл уже десятилетие резвился меж Уральских гор, мороча головы простодушной молодежи. Его первые слушатели и исполнители заканчивали школы и поступали в техникумы и вузы, разнося рок-вирусы по аудиториям, коридорам и актовым залам храмов науки.
Педагогические коллективы и комсомольские организации учебных заведений не могли не обратить своего пристального внимания на поклонников рока. И немудрено — эти поклонники заметно выделялись внешним видом среди аккуратно одетых и подстриженных старшеклассников и студентов. Первые столкновения происходили на почве излишней волосатости отдельных учащихся.
Одному из самых волосатых учеников специальной школы № 9 Глебу Вильнянскому иногда удавалось пресечь поползновения на свою прическу: «Захожу в школу. У лестницы стоят завуч и несколько мальчишек с волосами чуть длиннее нормы, но короче, чем у меня. Завуч говорит: «Всем надо подстричься!» — Я наотрез отказался. — «Тогда не пойдешь на уроки». Я вышел из школы и все нестриженные пошли вслед за мной. Два урока мы где-то погуляли, а потом вернулись в школу, и никто нам ничего не сказал. Это была победа».
Естественно, такое поведение не могло нравиться руководству школ. Понятно, почему директор говорила Глебу: «С хулиганами нам легче бороться, чем с такими, как ты, вы идеологические противники». Она была недалека от истины. Еще в выпускном классе Вильнянский пополнил немногочисленные ряды свердловских хиппи. Видимо, слово это звучало как-то непривычно для уральских ушей, поэтому взращенные на отечественной почве дети цветов стали называть себя хипцами.
Они выглядели экзотично для Свердловска образца 1971 года. Вильнянский ходил в рваных джинсах, старой вельветовой куртке и кедах. Волосы у него были длинные, но торчали как пружины, и он никак не мог их пригладить.
Компания Глеба, куда, помимо него, входили студент музучилища Алексей Хоменко,[12] сын главрежа Театра музкомедии Сережа Курочкин и Сережа Горбунов из музыкальной десятилетки, любила проводить время, гуляя по Плотинке. Они были прекрасно знакомы с другими представителями хипцового племени. «Периодически Сергей Бурундуков с Женей Горбуновым затягивали под гитару «Битлов». Иногда это было так красиво, что все рты открывали. Вид у нас был прогрессивный — волосы чуть-чуть длиннее допустимого» (Алексей Хоменко).
Такая внешность не нравилась представителям правоохранительных органов. Они периодически отволакивали особо приглянувшихся хипцов в парикмахерские и устраивали сеанс принудительного оболванивания. Процесс стрижки сопровождался воспитательно-профилактическими беседами.
Главными местами сбора длинноволосой молодежи были набережные городского пруда и сквер на проспекте Ленина. Часть сквера ближе к улице Карла Либкнехта называлась «кадра». Здесь собирались те, кому больше хотелось петь. Хипцы, любившие поболтать, кучковались вокруг памятника Якову Свердлову, или попросту — «Яшки». Это были в основном студенты университета, расположенного рядом. Музыкальные ребята с «кадры» шепотом рассказывали друг другу страшные вещи про их идеологически вредные разговоры. Ходили жуткие слухи, что кто-то из них, немного перебрав спиртного, хотел отпилить «Яшке» металлический палец.
На самом деле все было куда безобиднее. Один из этих «болтунов», Андрей Матвеев, вспоминает: «Никакими хиппи мы не были, но мы об этом не знали и очень старались ими быть. Нас было несколько маленьких компашек, которые иногда пересекались. Мы пьянствовали, всякую ахинею несли… Пытались экспериментировать с какими-то таблетками, но вместо психоделических видений получали только рвоту или понос. Вообще, развлечения были невинные».
Университетские хиппари были только потребителями музыки, причем слушали в основном англоязычный рок. Другого тогда не было. Но гимн уральских хиппи был сложен на русском языке, его знали все «волосатики» вне зависимости от того, где они проводили свободное время. Назывался он «Дерево». По мнению Алексея Хоменко, эта песня появилась где-то на рубеже 70-х, когда в Свердловск попал «Abbey road».
Изначальные текст и мелодию «Дерева» придумал Сергей Бурундуков при участии Андрея Бондаренко, однако этот гимн распевали с таким количеством вариаций, что уместно написать: «Слова и музыка — народные».
От лица государства отеческим присмотром за детьми цветов занимался капитан милиции Долевский. В его служебные обязанности также входила опека меломанов на Туче. Видимо, в управлении внутренних дел капитан в основном отвечал за музыкальные вопросы. Служебный кабинет этого «музыкального милиционера» находился в подходящем месте — в маленьком домике рядом со зданием консерватории.
Студента Матвеева[13] в милицию таскали постоянно. «Пытались наркоту какую-то подкинуть, но бесполезно. Однажды увезли к капитану Долевскому прямо с перемены между парами. Он проводил профилактическую беседу, всячески пугал…» Порой Долевскому приходилось заниматься вопросами посерьезнее. В 1974 году кто-то намалевал на постаменте памятника Ленину надпись: «Свободу политическим заключенным». Наверняка по этому поводу трясли всех политически неблагонадежных. Но хипцов препровождали именно в домик у консерватории. Когда перепуганного Вильнянского уводили из дома, один из милиционеров успокоил его: «Не волнуйся, через два часа вернешься». Другой на это мрачно пошутил: «Минимум месяца через два». Хиппи стало совсем худо, но Долевский назвал ему всего лишь несколько фамилий, которых Глеб никогда не слышал, и его отпустили восвояси.
Хипцы в обязательном порядке посещали все мероприятия, где могли услышать звук электроинструментов. И это были не только гастроли «Поющих гитар» или ВИА «Мари». При желании современную музыку можно было услышать и в исполнении местных талантов.
В мае 1970 года в ДК Дзержинского состоялся городской конкурс гитаристов, организованный горкомом комсомола. Гитаризированная молодежь со всего Свердловска исполняла в основном советско-эстрадный репертуар. Отличился ансамбль дворового клуба «Ровесник», даже не имевший собственного названия. Входившие в его состав братья Гера и Витя Коневы, Валера Волненко (ставший впоследствии исполнителем шансона) и барабанщик Гена Перепелкин сыграли три композиции из репертуара «Ventures» и были признаны победителями. Юным музыкантам торжественно вручили почетную грамоту.
В конкурсе главным образом участвовали юноши допризывного возраста — старшеклассники или учащиеся ПТУ и техникумов. Выявление талантливой молодежи в учебных заведениях было поставлено на широкую ногу. Не пролетел мимо этого искусственного отбора и Сережа Курзанов,[14] поступивший в Политехникум в 1970 году: «Старшие ходили между первокурсниками и выбирали: кого — в секции спортивные, кого — в самодеятельность. Я набрался наглости и сказал, что на гитаре умею играть. Сыграл «Yesterday» и «Don’t bother me» харрисоновскую (очень она мне нравилась), и меня сразу взяли». 7 ноября состоялся курзановский сценический дебют. Сергей шикарно смотрелся в вельветовом пиджаке с кружевным жабо и большой брошкой. Потом с тремя братьями Комаровыми — два гитариста и барабанщик — организовали группу «Голубое пламя». Курзанов сначала был просто вокалистом, потом залез на бас: «Стали сочинять свой материал. На русском. Англичанства не признавали, на английском пели только фирму: «Beatles», «Creedence». Помню, я нашел стихи Есенина «Белая береза под моим окном…» — они четко легли на мелодию «Who'll Stop the Rain». Так и пели. Сами сочиняли песни, похожие на «Beatles», — про любовь. Шла война во Вьетнаме — сочиняли антивоенщину всякую».
Весной 1971-го городской конкурс гитаристов повторили, на этот раз во Дворце культуры «Урал». Собралась огромная толпа. Билетов было не достать, они все распределялись. Милиции нагнали, трубы водосточные какой-то гадостью намазали, чтобы публика на второй этаж по ним не влезала. Стеклянные входные двери толпа вынесла полностью.
«Голубое пламя» было в числе хедлайнеров. Требовалось спеть три песни: две патриотические и одну — какую хочешь. Но парни спели две «какие хотели» и битловскую «That boy» и произвели фурор своим трехголосием. Курзанов специально для этого концерта раздобыл немецкий бас-«скрипочку». Пусть не совсем такой, как у Маккартни, но все равно с фирменным басом он был очень крут!
Ребята из ансамбля клуба «Ровесник» уже чувствовали себя звездами и устроили неслыханное по тем временам шоу: музыканты не стояли по стойке смирно, а свободно двигались. Волненко даже достал подзорную трубу и через нее что-то высматривал в зале. Сперва они спели битловскую «Tell Me Why», kingsmen’скую «I Like It Like That», и на середине крамольной «Can’t Buy Me Love» перед ними закрыли занавес. Геру Конева,[15] считавшегося лидером ансамбля, после конкурса даже таскали в горком, где ему объяснили, что это было развязное и идеологически невыдержанное выступление. В результате «Ровесник» остался без очередной грамоты.
На экзерсисы юнцов из школ и ПТУ несколько свысока поглядывало студенчество. Оно-то знало, что главные музыкальные страсти первой половины 1970-х кипят в стенах высших учебных заведений.
А в Свердловске тогда было 15 вузов. Наверное, только в консерватории и высшей партийной школе не существовало тогда собственных ансамблей, игравших рок. Во всех остальных институтах нельзя было представить студенческую жизнь без музыкальной группы. Именно парни с гитарами и барабанами генерировали ритм на танцах в любой свердловской общаге. Многие группы образовывались при стройотрядах. Среди выезжавших на целину всегда находились люди творческие, желающие играть музыку. Отряды закупали необходимую для этого аппаратуру, которой потом пользовались агитбригады, а в учебное время — студенческие ансамбли.
Главными музыкальными полюсами Свердловска тех лет были университет, архитектурный институт и УПИ. Правда, каждая из вершин этого рок-н-ролльного треугольника варилась в собственном соку, почти не имея представления о том, что творится в соседних вузах.
В Уральском государственном университете имени А. М. Горького тон задавали две группы — «Каменный Пояс» и «Биос», базировавшиеся в клубе УрГУ. «Каменный пояс» гремел с 1971-го по 1973-й. Особо отличались гитарист Вова Карпенков и клавишник Саша Мительман. В основном они выступали на танцах, где играли каверы, но очень много импровизировали. Стиль группы ее поклонники называли «психоделическим арт-инструменталом».
Ансамбль «Биос» организовал на биологическом факультете басист Саша Горелый. Группа сразу достигла такого уровня, что стала не факультетской, а университетской. Победив на всех возможных студенческих конкурсах, она обрела известность городского масштаба. В 1971 году «Биос» представлял Свердловск на Всесоюзном фестивале вокально-инструментальных ансамблей «Серебряные Струны-71», проходившем в Горьком. Кстати, магнитофонная катушка с песнями «Скоморохов» Александра Градского, которую «Биосы» привезли с этого конкурса, стала первой иногородней русскоязычной рок-записью, попавшей в Свердловск. На таком уровне Горелому стало не хватать университетских музыкальных кадров, и он начал искать их в других вузах. Жертвой этой экспансии стал ансамбль из лесотехнического института «Первопроходцы», откуда под крыло «Биоса» перешли гитаристы Валера Костюков, Женя Писак и вокалист Толя Рыков. Костюков ради удовольствия играть в «Биосе» даже забросил хорошие ресторанные приработки.
Исполняли «Песняров», несколько своих вещей в том же стиле (музыка — Писака, стихи — Костюкова), но основную часть репертуара составляли песни западных (в первую очередь польских) групп с русскими словами. С сочинением текстов у студентов университета проблем не возникало — они перевели почти весь битловский «Abbey Road», да не по приколу, а на полном серьезе.
Вскоре весь коллектив перебазировался в СИНХ, где начал работать окончивший учебу Горелый. Название при этом почти не поменяли, просто слово «Жизнь» перевели с греческого на латынь. Так вместо «Биоса» появилась «Вита». Ансамбль участвовал во многих сборных концертах города. «Мы ни копейки за это не получали, но зато нам было в кайф выступать на лучших профессиональных сценах Свердловска: «Космоса», оперного, драмтеатра, — вспоминает Костюков. — У нас, у студентов, было семь двухчасовых репетиций в неделю, из них четыре — только вокальные! Зато наше пятиголосие сам Игорь Лученок принимал за запись «Песняров»! А лучше «Песняров» тогда в стране ничего не было». С таким же мастерством «Вита» исполняла и собственные композиции, написанные Горелым и Писаком. Стихи брали опубликованные, стараясь выбирать поэтов «попрогрессивнее». Проблем с таким выбором не было — сказывалось университетское прошлое ансамбля.
Уральский политехнический институт, крупнейший вуз Свердловска, был пристанищем гораздо большего количества музыкантов, чем гуманитарный универ. На каждом факультете кроме девчачьего инжека существовал, как минимум, один приличный ВИА, а то и несколько. Все это было довольно разнопланово, потому что ансамбли ориентировались на разные стили — кому-то нравился хард-рок, а кому-то «Веселые ребята».
Составить хит-парад УПИйских коллективов очень сложно — действовали эти разноплановые команды не одновременно, да и степени их популярности сильно менялись, в зависимости от текучести составов. Но некий условный топ-5 можно вообразить.
1. «Эврика». Мощный эстрадный ансамбль, игравший фьюжн. Крепкие профессионалы, выросшие на физтехе. Их хитом была песня «Журавли летят в Россию» в исполнении Камиля Бекселеева. Ансамбль быстро перерос институтские рамки и стал фактически общегородским.
2. «Полимер» с химтеха. Более роковый состав. Они, конечно, тоже исполняли эстрадные песни, но слушателям запомнилась «Шизгара», которую Валя Ядрышникова пела один в один как Маришка Вереш — с кайфом, с подачей. Ансамбль исполнял и собственные композиции. Это один из самых долговечных УПИйских коллективов. Его ветераны чуть ли не до сих пор музицируют для души.
3. «Альтаир» с металлургического. Лидером у них был Саша Филимонов. Голос он имел от бога, высокий, красивый — когда пел, зал просто писался от восторга. При этом еще и композиторские таланты имелись. Ансамбль был очень похож на появившийся спустя 10 лет в Ленинграде бит-квартет «Секрет».
4. «Континент» с ЭТФ. После окончательного ухода «Эврики» из УПИ он какое-то время считался общеинститутским ансамблем. «Континенты» предпочитали крупные формы. Они делали большие, монументальные композиции на чужие стихи.
5. Чтобы студентам УПИ первой половины 70-х не было обидно, эту позицию лучше оставить свободной. Те, кто рвались на выступления «Пилигримов», «Бумеранга» или «Братьев», а тем более был их участником, могут заполнить этот пункт на свой вкус.
Групп в УПИ было так много, что в большой перерыв в главном корпусе на лестнице между первым этажом и фойе актового зала даже работала своеобразная биржа. Туда каждый день стекались музыканты со всего института и не только. Если требовались деньги, всегда можно было найти варианты подменить кого-то в кабаке или поиграть на танцах.
Концерты, которые должны были иметь внутриупийский, локальный характер, порой достигали городских масштабов. Когда в 1975 году «эвриковцы» почти всем составом собирались перебазироваться в открывавшееся варьете ресторана «Космос», они устроили смотрины на замещение вакантных должностей. Кинули клич по всему Свердловску, и получился этакий общегородской Вудсток. В актовый зал УПИ налетела туча народу из разных техникумов и вузов, хотя основная масса была из УПИ. «Эврика» выставила свой аппарат, на котором имел шанс поиграть кто угодно. Если надо было, ритм-секция «Эврики» охотно подыгрывала. Все происходящее писалось на магнитофон. После каждого выступления следовал подробный разбор с доброжелательными советами. Этот кастинг продолжался почти до полуночи, ну а после окончания, перетащив аппаратуру на свою тогдашнюю базу в Политехникуме, «Эврика» с близкими по духу музыкантами закатила сейшн до самого утра.
Со временем тупо снимать «фирму», пусть даже на высоком исполнительском уровне, становилось неинтересно. Сквозь гранитные блоки корпусов УПИ начали пробиваться первые ростки сочинительства. Лозунг «А чем мы хуже?» быстро стал популярен, и самолично написанных песен на свои или чужие стихи становилось все больше. Наметились диффузные перетекания с бардами-КСПшниками, благодаря чему качество собственных песен на русском языке заметно подросло. В середине 70-х пошла мода на классическую поэзию. Потом с легкой руки «Песняров» и «Ариэля» все начали пытаться что-то найти в смеси рока и народной музыки.
Несмотря на огромное количество студентов УПИ, музицировавших в годы учебы, большинство завязывали с рок-н-роллом после получения диплома. Профессионалами, даже с учетом тех, кто уселся по ресторанам, стали единицы. Например, Алексей Густов после вуза зарабатывал 115 рублей в Уральском научном центре и еще 200 — на музыкальных халтурах. Ну чем не профессионал?
УПИ уже вовсю сотрясался от звуков электрогитар, когда Свердловский архитектурный институт только набирал первых студентов. Но музыкальные группы появились в САИ еще до его официального образования. Несколько лет он существовал как филиал Московского архитектурного института и только в 1972 году стал самостоятельным вузом.
Первый архитектурный музыкальный коллектив «Ионик» создали в 1967 году студенты самого первого набора — гитаристы Олег Селянин и Сергей Олейников. Играл ансамбль в основном кавера «The Beatles», лишь несколько песен сочинил клавишник Ефим Рабинович. «Ионик» давал концерты в здании университета на Ленина, где первые два года базировался филиал МАрхИ, и даже выезжал на гастроли в Первоуральск. Осенью 1969 года студенты-архитекторы начали переезд в собственное здание, и уже на новом месте появилась группа «Синкопа» под руководством Сергея Сухова. «Ионик» торжественно передал молодой поросли аппаратуру и титул «главной группы Арха». «Синкопа» тоже играла «битлов», но слушателям больше запомнились их собственные песни, которые чудесно исполняла Надя Винниченко.
Осенью 1970-го в музыкальной истории Арха появились новые лица. Владимир Хотиненко[16] (бас, вокал), Борис Серебровский (гитара, вокал) и Александр Кротов (барабаны) организовали группу «Машина времени». «Название было концептуальным, — вспоминает Александр Кротов. — В песнях, которые сочинялись вместе, мы путешествовали по разным музыкальным стилям и даже эпохам. В результате получалось нечто близкое к арт-року и атональному джазу. Страсть к самовыражению искупала недостаток исполнительского мастерства». На концерте свердловской «Машины времени» 7 ноября 1971 года электричество на сцене под недовольный гул публики отключил лично секретарь комсомола института. Это скандальное выступление стало высшей, но последней точкой в истории группы. Трио распалось.
Новорожденный САИ с пеленок стал претендовать на звание самого творческого института города. Арх был местом, где идеи просто летали в воздухе. Театральные и кинопремьеры обсуждались, все казалось важным. «Комсомольские вожаки были молодые, а взрослое руководство института состояло в основном из участников войны. Они были абсолютно независимы, и им было насрать на решения КПСС. То есть формально они им подчинялись, вывешивали всякие лозунги, но в душе они были независимы, и от этого пошла независимость всего Арха», — считает выпускник института Олег Ракович.
С начала 1970-х студенты-архитекторы стремились исполнять свой собственный оригинальный материал. В одном из первых архитектурных составов, джаз-роковом трио «Акварели», встретились три ярких художника — Александр Сычёв,[17] Евгений Никитин и Александр Измоденов. Они сочинили композицию «Танец шута» на стихи Шекспира. Музыкальными средствами был создан удивительный по своей законченности и яркости образ шута, осмеливающегося говорить правду своему властелину. В 1975 году на базе этого трио был организован музыкальный клуб архитектурного института, или попросту — «Студия САИ».
В 1978 году создатели студии окончили архитектурный институт, и она прекратила существование. Никитин и Измоденов уехали по распределению в Новороссийск, где продолжили заниматься музыкой в свободное от градостроительства время. Сычёв начал писать песни, позднее ставшие основой репертуара его группы «Каталог».
Конечно, в архитектурном институте были и другие музыкальные группы. Большой популярностью пользовался «Змей Горыныч Бэнд», в котором каверы «Led Zeppelin» исполнялись очень близко к оригиналу, но женским голосом Лены Жданович. Однако история этого коллектива относится уже к самому концу 1970-х годов. В этот период кавер-репертуар «ЗГБ» был уже скорее исключением из правил.
Главный удар по свердловским студенческим группам нанесли появившиеся в 1976 году дискотеки. Ансамбли, бывшие непременным атрибутом танцев, стали попросту не нужны — их заменила тупая коробка с двумя вращающимися бобинами. Да и вообще, во второй половине 1970-х исполнять чужие песни стало уже не комильфо. На первый план выдвигались группы, сочиняющие собственную музыку. Для них не так важна была принадлежность к одному факультету или институту — музыканты в группе могли быть хоть откуда, лишь бы их вкусы и интересы совпадали. Наступала эра авторского рок-н-ролла.
От свердловской рок-музыки 60-х не осталось ничего, что можно было бы послушать сегодня. Из того, что звучало в Свердловске в первой половине 70-х, сохранились лишь несколько осколков, да и то в более поздних перепевках. Например, Михаил Перов в 2014 году записал сочиненную им еще в школьном ансамбле «Люси» песню «Василек» — чистое и по-детски наивное произведение.
История еще одной песни более замысловата. В 1972 году Свердловский хипец Глеб Вильнянский расстался с девушкой. Подруга не смогла больше выносить хиппанутого внешнего вида своего бойфренда — видимо, вкусы юных свердловчанок были еще слишком консервативны. Придя домой после прощания, расстроенный Глеб написал красивую мелодию. Стихов он сочинять не умел и наугад открыл томик Шекспира. Первым ему на глаза попался сонет № 97, который идеально лег на музыку.
Песня быстро стала настоящим свердловским хитом. «Сонет» играли очень многие — от ансамблей из УПИ до ресторанного коллектива в Кольцово. В 1977 году его записала УПИйская группа «Екатеринбург», впоследствии ставшая «С-34». Именно в таком виде Сонет Вильнянского—Шекспира сохранился для будущих поколений.
«Сыграют всё — от Розенбаума до Баха»
(Профессионалы)
Обычный свердловчанин начала 1970-х годов, далекий от музыкальных кругов и не студент, вряд ли разбирался в тонкостях рок-стилей и не мог блеснуть знанием творчества первых уральских ансамблей. Тем не менее звуки и внешний вид электрогитар были знакомы и ему. Увидеть и услышать их он мог там, где играли профессионалы, то есть на выступлениях эстрадных коллективов и в ресторанах. Только здесь музыканты Свердловска могли официально зарабатывать деньги своим трудом.
Большинство свердловчан искали встреч с прекрасным в многочисленных клубах и Дворцах культуры. Там выступали филармонические коллективы, игравшие высочайше одобренные программы.
Однако в основном это были заезжие гастролеры. С собственными профессиональными эстрадными коллективами на Среднем Урале традиционно было как-то не очень.
В конце 1960-х единственным в Свердловске ансамблем, которому дозволялось играть музыку «легких жанров» на мероприятиях любого уровня, был «ЭВИА-66». Этот «Эстрадный вокально-инструментальный ансамбль» был основан Александром Дорнбушем в 1966 году. Он базировался в ДК строителей им. Горького и был в своем роде уникальным — домостроительный комбинат платил музыкантам деньги (ставка составляла около 67 рублей). При этом им не надо было проходить обязательную тарификацию в филармонии, то есть играть в ансамбле могли люди без музыкального образования. Получался этакий полупрофессионализм: играли любители, но за зарплату.
«ЭВИА-66», несмотря на неровный уровень музыкального образования его участников, играл вполне достойно. Дорнбуш с немецкой основательностью расписывал на ноты весь материал и редко разрешал импровизировать. В репертуар входили русские и латиноамериканские народные песни, исполнявшиеся в фолк-роковом ключе, «Танец с саблями» Хачатуряна, переложенный на электроинструменты, и неизбежный официоз — про партию и комсомол. Ансамбль постоянно выступал на городских праздниках, был непременным участником конкурсов типа «Алло, мы ищем таланты» и много разъезжал по области. Благодаря активной концертной деятельности и регулярной телезасветке солистов Валеру Топоркова, Гену Романцева и Галю Максимовских узнавали на улицах.
Возможность официальных выступлений на эстрадных подмостках притягивала к «ЭВИА-66» многих свердловских музыкантов, мечтавших о сцене. Когда в 1969 году освободилось место гитариста, пришлось проводить прослушивание — претендентов было очень много. В этом конкурсе победил пятнадцатилетний Женя Писак. Из-за его юного возраста возникали организационные проблемы. В 1971 году перед первыми зарубежными гастролями в социалистическую Польшу ему сделали поддельные документы — он еще не имел права пересекать границу без родителей. «Я хорошо помню первый концерт в Восточной Пруссии, в бывшем замке Геринга. В двух моих сольных номерах я должен был выходить на авансцену, играть, стараясь не смотреть на гриф, и широко улыбаться. Успех был бешеный».
Вскоре Евгения, поступившего в лесотехнический институт, сменил на посту гитариста «ЭВИА-66» еще более юный Володя Елизаров.[18] В 1973 году он уже выступал с сольной пьесой перед десятитысячной аудиторией на Втором фестивале болгаро-советской дружбы в Варне, где ансамбль представлял Свердловскую область. Это было одно из последних статусных мероприятий с участием «ЭВИА-66»…
В Советском Союзе артисты эстрады обычно работали в штатах областных филармоний. Но Свердловской филармонией с 1963-го по 1986-й руководил Николай Маркович, который очень боялся, что его обвинят в несерьезности, и всячески зажимал легкий жанр. Поэтому эстрада не была профилирующим жанром в главной концертной организации Среднего Урала. Тем свердловчанам, кто хотел состояться как профессиональный артист эстрады, было проще попробовать свои силы в других регионах. В 1960-е так поступили «эльмашевские битлы», ставшие артистами ростовского ансамбля «Волхвы», и Владимир Мулявин, прославившийся в Белоруссии. Десять лет спустя тем же путем пошли Алексей Хоменко и Владимир Елизаров, оказавшиеся в группе «Слайды», числившейся за Донецкой филармонией.
В Свердловске же долгие годы официально существовал только джазовый ансамбль филармонии под руководством Анатолия Лялина, который был то квартетом, то квинтетом, то секстетом. Коллектив не был широко известен за пределами области, это была так называемая «колхозная бригада». Квартальной нормой считались 45 концертов по всей области. Ее выполняли за месяц, а два месяца занимались чем хотели.
В филармонии был закон: уходишь — приведи замену. Музыканты ансамбля перекочевывали в рестораны и замену себе приводили оттуда же. Профессиональный уровень был примерно одинаков, и происходила постоянная ротация. Некоторая разница все же была: по экспертной оценке Валерия Костюкова, в ресторане было раз в пять-шесть денежней, зато в филармонии несколько престижней — одно дело, когда ты лабух, и другое — когда ты артист филармонии. Впрочем, на отношения между музыкантами это не влияло.
Поделиться книгой: