Сокровище тамплиеров. Мечта конкистадора

Гуго де Пейн выехал из-за скалы, служившей вратами в Киликию со стороны ромеев, и рукой подал знак тамплиерам остановиться. Там, где была уже не армянская земля, кипел бой. Ромеи окружили каких-то людей и пытались их уничтожить. Среди противников ромеев особенно выделялся огромный всадник на великане-коне. Он всегда появлялся там, где кольцо сжималось, и своим мечом расширял пределы, занимаемые его людьми, а их насчитывалось не более двух десятков.

Магистр понял ситуацию и вернулся за скалу – последнее укрытие на армянской земле. Гуго де Пейн знал, что помощь графу может дорого обойтись его отряду; и потому не мог начать это рискованное предприятие, не посоветовавшись с самыми близкими для него людьми.

– Братья, – обратился он к тамплиерам. – Впереди ромейская земля, но там отряд ромеев окружил, судя по всему, графа Раймунда де Пуатье, которого иерусалимский король просил сопроводить в Антиохию. Мы можем его спасти, но можем и повернуть назад, так как на земле ромеев не имеем права войны. Как нам поступить? Как вы решите, так и будет.

– Спасем графа! Вперед!

– Тогда всем сбросить плащи! – приказал Великий магистр и первым передал одежду с крестом тамплиера в руки оруженосца.

Процедура не заняла много времени, так как тамплиеры привыкли при виде опасности действовать мгновенно. Они полетели в атаку, на ходу выстаиваясь в смертоносный клин. Кольцо ромеев было разорвано мгновенно. Враги дрогнули и начали дружно отступать, магистр также приказал отходить на армянскую территорию. Однако чудом освобожденный от плена или смерти Раймунд де Пуатье, вместо того чтобы отступить с тамплиерами, погнался за бегущими ромеями. Лишь немногие из его людей поспешили за графом, раненые франки предпочли остаться с тамплиерами.

Ромеи, увидев, что противник, терзающий их арьергард, совсем немногочисленный, остановились и вновь окружили графа. Магистру во второй раз пришлось выручать своего подопечного.

На этот раз атака не получилась внезапной. Ромеи встретили лавину тамплиеров длинными копьями. Потеряв двух братьев-рыцарей и дюжину простых воинов, тамплиеры снова принудили ромеев к отступлению.

Огромный рыцарь напряженно поглядывал в сторону отходившего врага, хотя из его людей осталось не более пяти человек, способных сражаться, и у самого из спины торчала стрела.

– Граф Раймунд! – сурово приказал Великий магистр. – Именем короля Иерусалима я запрещаю атаку и призываю к повиновению.

Властный голос Гуго де Пейна наконец-таки образумил задиру. Были собраны все погибшие и раненые тамплиеры, все их оружие и вещи – словом, все, что могло указать на кратковременное вторжение рыцарей ордена Храма на землю ромеев. С мрачным видом несли братья товарищей, погибших по вине горячего сына герцога Аквитании. И, тем не менее, они помогли раненым франкам, а погибших перенесли на кладбище, расположенное у Киликийских ворот – точно такое же огромное, с такими же разноплеменными захоронениями, как и с противоположной стороны Киликии.

– Простите, мои спасители, из-за меня погибли доблестные воины. – Наконец-то граф осознал неразумность своих деяний. – Моя вина велика и ее не исправить.

– Постарайся, граф Раймунд, следующий раз хорошенько подумать, прежде чем ввязываться в бой, – посоветовал ему Гуго де Пейн. – Погибших действительно не воскресишь, но впереди тебя ждет длинная жизнь. Посмотри в остекленевшие глаза воинов, которые совсем недавно были полны решимости тебя спасти, – пусть они станут тебе хорошим уроком.

Тамплиеры и граф де Пуатье благополучно достигли Антиохии. Франкские бароны этого княжества, удивленные и обрадованные мощью графа Раймунда, решили доказать, что и они чего-то стоят, а также замыслили выразить будущему сюзерену свое почтение. Надо сказать, избрали они довольно необычный способ и весьма утомительный для них самих. Первые люди Антиохии подняли на щитах огромного графа и, пыхтя и улыбаясь одновременно, понесли его в княжеский дворец.

Магистр же дал сутки отдыха своим измученным тамплиерам. Наутро звонили все колокола Антиохии. На вопрос: «Что происходит?» – хозяин странноприимного дома ответил:

– Свадьба.

– Да какой же важной особы бракосочетание, если с раннего утра переполошился весь город и мои братья не смогли как следует отдохнуть?

– Княгиня антиохийская выходит замуж за графа Раймунда де Пуатье, – пояснил армянин.

Прожившего множество лет, можно сказать, подошедшего к краю человеческого бытия, много повидавшего за долгий земной путь, Гуго де Пейна трудно было чем-то удивить. Однако последние слова хозяина странноприимного дома произвели странное воздействие на глаза Великого магистра: вначале они расширились до невероятных размеров, а потом и вовсе поползли на лоб.

– К чему такая спешка?! Похоже, граф Раймунд и впрямь двужильный: едва избежав одного плена, он добровольно надевает новое ярмо. Да и Алиса почему так торопится?! Если граф приехал из-за моря, что бы положить у ее ног свое сердце, то он спокойно мог сделать это дня через два или через неделю.

– Свадьба не Алисы. Разве ты забыл, что король Балдуин лишил эту хитрую лису княжеской короны за дружбу с сарацинами. Княгиней Антиохии теперь является ее дочь – Констанция.

Если известие о скоропалительной свадьбе едва не лишило зрения Великого магистра, то последняя новость подкосила ноги Гуго де Пейна. Благо, рядом оказалась скамья, на которую молниеносно упал Великий магистр, недавно устоявший под напором мечей и копий ромеев.

– Да как можно?! Ведь малышке не более десяти лет…

– Сейчас идет десятый, – поправил армянин. – Увы! Интересы франков не могут ждать совершеннолетия княгини. Остается только надеяться на благородство Раймунда де Пуатье, что он отложит первую брачную ночь с юной женой на несколько лет.

– А что же Алиса?! Она дала согласие на этот странный брак?

– Думается мне, что именно в Алисе и заключается причина невероятной поспешности брака, – немного поразмыслив, высказал свое мнение армянин. – Ходили слухи, что мать Констанции сама готовилась идти под венец с графом Раймундом. По правде говоря, сей союз выглядел бы вполне естественно, так как Алиса и Раймунд почти одного возраста. Однако графу было бы мало пользы от этого брака, поскольку княгиней объявлена дочь, а матери уготована скромная Латакия.

– Этот городок явно не может стать пределом мечтаний сына герцога Аквитании, пусть даже младшего, – согласился Великий магистр. – Но если Алиса собиралась связать себя узами брака с Раймундом, то как могла она так скоро дать согласие на его брак с дочерью.

– Она не могла дать родительского благословения, так как, за день до появления графа, спешно уехала в направлении Иерусалима. Кто-то умело разыграл эту шахматную партию, отправив мешавшую победе фигуру в самый дальний угол.

– Что ж, со временем все прояснится и королева потребует объяснений с этого любителя шахмат, – немного успокоился де Пейн от внезапно свалившихся новостей. – Скажи, любезный друг, где состоится венчание молодых?

– В храме Святого Петра, в котором когда-то священник Пьер Бартелеми под алтарем нашел копье, нанесшее последнюю рану Иисусу Христу. С помощью этого копья тогда франки уничтожили несметное войско сарацин, и Антиохия была спасена. Теперь франкские бароны, кажется, с помощью графа Раймунда надеются защитить Антиохию.

Такого зрелища Гуго де Пейн пропустить не мог, хотя излишней любознательностью совершенно не страдал. Плотное кольцо народа окружало храм Святого Петра. Великого магистра сразу узнали, и люди, стоявшие впереди, расступились, хотя каждый мечтал если не проникнуть в храм, то оказаться ближе к его парадному входу. Главу ордена Храма здесь уважали и поспешившим к нему на помощь воинам даже не пришлось расчищать дорогу.

Гуго де Пейн добрался до толпы франкских баронов, имевших самые крупные лены в княжестве. Здесь ему пришлось остановиться: феодалы не имели намерения допускать к действу кого бы то ни было, пусть даже самого короля. Тем более магистр шел с весьма недовольным видом – неуместным на свадьбе. Гуго де Пейну пришлось наблюдать бракосочетание из-за их широких спин местных баронов.

Молодая была одета в красивое свадебное платье, но имела несколько испуганный вид. В подходящем торжеству наряде был и Раймунд де Пуатье, хотя еще вчера он жаловался магистру, что все его вещи погибли во время кораблекрушения, либо были безнадежно испорчены. Бароны продумали и предусмотрели каждую мелочь на шаг вперед, даже наряд для графа необычного телосложения, видимо, был скроен, когда тот находился в пути. Ничто не стало препятствием для молниеносного воплощения их замысла.

Зрелище молодых потрясало своей невероятной несовместностью: невеста подле жениха казалась маленьким бугорком рядом с огромной горой. Впору было бы рассмеяться, но вид баронов источал праздничную серьезность, и никто бы не посмел выказать иное настроение. Гуго де Пейну также было не до смеха, он нашел сие зрелище слишком печальным. Бедняга испытывал угрызения совести за испуганного ребенка, наряженного в подвенечное платье, ведь он сам с тамплиерами сделал все возможное и невозможное, чтобы столь неравный союз был заключен.

Мелисенда была вне себя от ярости. И королеву можно было понять: сестра ее опозорена настолько, что с ее мнением перестанут считаться не только бароны Антиохии, но и последний башмачник или хлебопек Латакии. Случилось именно то, что было нужно Фульку, и он прилагал неимоверные усилия, чтобы скрыть свою радость.

– Что же ты хотела, дорогая Мелисенда? Граф Раймунд де Пуатье ведь не бык, которого ведут на случку. Ему не понравилась твоя сестра – так бывает.

– Подлец, ты же говорил, что у графа были виды на Алису! – кричала возмущенная фурия.

– Иметь виды – еще не значит обещать, а иные, даже пообещав, – не женятся. Вот потому я и просил хранить приезд Раймунда де Пуатье в глубокой тайне. Ты же решила обрадовать сестру…

– И как теперь быть моей сестре?

– Ей остается исполнить повеление отца: вернуться в Латакию. Так что Алиса ничего не потеряла, а Антиохия приобрела достойного правителя. Теперь ей обеспечен приток, по крайней мере, рыцарей Аквитании. Надеюсь, Раймунд защитит княжество. Честно признаться, Мелисенда, мне надоело спасать Антиохию. Из-за властолюбия твоей сестры я рассорился с тамплиерами, и теперь у меня единственная надежда на ее нового князя.

Мелисенда хотя и была сердита за сестру, но понимала, что Фульк прав. Так королю удалось провести умнейших женщин (впрочем, ослепленных властолюбием) и сохранить неплохие отношения с женой. Он уже собирался уходить, как Мелисенда вытащила откуда-то лист пергамента и передала королю со словами:

– Знакомо ли тебе это письмо?

Фульк поднес письмо ближе к глазам. Армянский текст его гласил: «Дорогая сестра, тебе следует немедленно приехать ко мне, чтобы обсудить твой брак с графом Раймундом». Внизу стояла витиеватая буква «М».

– Прости, дорогая, я не очень хорошо читаю на армянском языке. Но, судя по всему, твоя рука его писала.

– И ты никакого отношения к нему не имеешь? – спросила Мелисенда, пытаясь при этом поймать взгляд мужа.

– Я?! – настолько искренне удивился король, что и сам поверил в свою невиновность. – Каким образом?!

– Поклянись, что твои слова – правда! – потребовала королева.

– Моя дорогая! – воскликнул муж. – В Евангелие сказано: «Не клянись». Зачем ты принуждаешь меня делать то, что запрещает Господь?

– Иди с моих глаз, Фульк, – только и смогла произнести Мелисенда, а про себя королева подумала: «И когда медведь успел превратиться в лиса?»

Кроме Мелисенды и конечно же ее сестры, был еще один человек, недовольный тем, что Фульк сыграл им втемную в игре под названием «Раймунд и Констанция»…

Разочарование Гуго де Пейна

– Благодарю тебя, Гуго! – воскликнул Фульк, едва Великий магистр появился во дворце. – Ты не только спас графа Раймунда, но и княжество Антиохию; если б не ты, худо пришлось бы и всему Иерусалимскому королевству.

– Не стоит меня благодарить, – магистру явно не льстил восторг короля, – если б я знал, для чего помогаю Раймунду де Пуатье, то не стал бы тратить на него столько усилий и, тем более, жизней моих братьев.

– Не понял тебя…

– Да ведь я привел графа под венец с Констанцией.

– И что тебя смущает в том, что состоялась свадьба, желанная для всех христиан Востока?

– Но невесте всего-то девять лет! – напомнил де Пейн.

– Ну и что? Граф Раймунд благородный человек, и он не разделит ложе с Констанцией до ее совершеннолетия, а защищать ее княжество будет уже сегодня. Много ты знаешь имен людей, имеющих на голове корону и получивших вторую половину свою, исходя из собственных предпочтений? Дорогой Гуго, да разве не ты приложил неимоверно много усилий, чтобы состоялся мой брак с Мелисендой? И разве теперь ты можешь утверждать, что мы с королевой счастливы?

– Скорее всего, ты прав, король, – отдал должное монарху Гуго де Пейн. – Но я видел наивного маленького ребенка, со страхом смотревшего на огромного Раймунда де Пуатье. Ты не оставил Констанции выбора, хотя сам его имел. Возможно, у тебя не было никаких чувств к Мелисенде, но ты вступил с ней в брак по собственному желанию.

– Ты слишком много ворчишь, Гуго. Видимо, старость не прошла мимо тебя, – король попытался перевести утомительный разговор на шутку.

– Чтобы не слышать моего ворчания, постарайся больше не обращаться ко мне с просьбами, – Гуго де Пейн ответил королю не очень вежливо, но искренне.

– Ты меня пугаешь, Великий магистр, – признался столь же честно Фульк. – Иной бы, на твоем месте, великолепное спасение Раймунда де Пуатье записал бы в свои лучшие дела, совершенные в этой жизни. Ты же печален, словно содеял страшное преступление.

– Ты меня еще больше пугаешь, король. Для тебя человеческая жизнь перестала что-либо значить, а ведь спасение Раймунда оплачено немалой кровью. Пусть большинство погибших не твои подданные… Но если Господь сказал «Не убий», то даже трижды коварных ромеев нельзя лишать жизни. Разве не так?

– Мы непременно поговорим с тобой, Гуго, о том, как невероятно трудно соблюсти в этом мире самый разумный закон – Заповеди Божьи. Но потом… А сейчас мне нужно поспешить утешить Мелисенду: она сильно расстроена оттого, что супругой графа Раймунда де Пуатье стала ее племянница, а не сестра. До новой встречи, Великий магистр!

Гуго де Пейну хотелось сказать Фульку «Прощай!» и больше никогда его не видеть. Однако в последний миг Великий магистр сдержал свой гнев, которого он, как добрый христианин, старался избегать. Он продолжал молча стоять, удивляясь, как гордый герцог Анжу смог измениться до состояния хитрого и скользкого еврейского торговца.

Неприятность, как известно, не ходит одна; черное облако повисло над Гуго де Пейном и с досадным постоянством осыпало его тяжелым, как свинец, градом. Даже визит самого дорогого друга не принес ему радости. Собственно, приходу Понтия магистр обрадовался, как всегда, но разговор у них получился весьма печальным.

Понтий сильно ослаб в последние годы. Зрение иудея настолько упало, что он не мог пользоваться прекрасной библиотекой ордена Храма, – и оттого весьма печалился. Отлученный от книг, Понтий стал на глазах стариться: лицо избороздили глубокие морщины, и оно стало бледным, словно у людей, помеченных ангелом, собиравшимся унести их душу. Без посоха иудей даже не выходил из дома.

Гуго де Пейн взглянул на утомленного недолгим путем друга, подхватил его под руку и хотел помочь занять место на скамье. Благие намерения магистра обидели Понтия. Он легонько оттолкнул руку де Пейна со словами:

– Не стоит, Гуго, я только лишь не могу различить буквы на старых манускриптах, а скамейку пока еще прекрасно вижу.

– Прости, мы так давно не встречались, и захотелось хоть что-то сделать для друга. Единственное, что я сейчас мог – помочь тебе удобнее устроиться в комнате.

– Не нужно оправдываться, – грустно улыбнулся Понтий, – я прекрасно знаю, что в моей жизни наступила даже не осень, но уже зима. Вот и снег выпал, невероятный для Святой земли, – с последними словами старик пригладил редкие, удивительной белизны волосы.

– Единственное, что мне не нравится, так это твое мрачное настроение, – признался Гуго де Пейн. – Но рука твоя крепка и ноги держат тела, а значит, нет повода для уныния.

– Ты опять стараешься меня приободрить. Оставь свои намерения, мой добрый друг, потому что я не нуждаюсь в утешениях. Жизнь человека имеет свое младенческое начало и, если повезет, сгорбленную старость; глупо обижаться на определенный Господом земной путь и также бесполезно искать молодость и силу на склоне лет. Я достаточно пожил на этой земле, а значит, нет причины со страхом и трепетом ожидать собственную кончину. Благодаря мудрости, данной Господом, я понял простую вещь, которая и лишила меня страха смерти: нужно совершить в своей жизни то, ради чего ты появился на земле, что ты считаешь самым важным делом своей жизни, – тогда будущее не будет страшить и конец своего земного пути встретишь спокойно. Теперь я могу сказать: самое важное, что тревожило меня после смерти всех моих родственников, совершено. Я передал вещь, бережно хранимую многими поколениями предков, в надежные благородные руки. Теперь я спокоен, – твердо произнес Понтий, и тон его голоса говорил, что он ничуть не лукавил. – Печаль, которую ты заметил в моих глазах, по другой причине. Я ведь пришел проститься.

– Как? Почему?!

– Я не собираюсь умирать, но вынужден тебя покинуть. Душа моя просится в пустыню, туда, где жил Иоанн Креститель. Хочу пройтись по следам того, кто возвестил о приходе Христа. Я мечтаю найти оазис, где нашли приют жена Понтия Пилата, дочь, которую прокуратор Иудеи так и не увидел…

– Понтий, ты что задумал? Я не отпущу тебя на верную погибель, – запротестовал Гуго де Пейн.

– Почему же погибель? Иоанн ведь жил достаточно долго в пустыне и не умер.

– Иоанн Креститель был молод, ему даже саранчу проще было поймать, чем тебе. Согласись, движения твои стали медлительнее, чем тридцать или сорок лет назад.

– Да ведь кто-то несколько мгновений назад произнес, что я вполне крепок. Или теперь у меня стало плохо со слухом?

– Ты силен, но не для жизни в пустыне.

– Господь позаботится везде, если на то будет Его воля. Пойми, Гуго, я не могу больше оставаться в Иерусалиме. Город, в который я стремился много лет назад, теперь выталкивает меня из своего чрева, он исторгает меня. Душа желает туда, где нет людей, и ничего поделать не могу с этой необычной ее жаждой. Чувствую, если не уйду, зачахну в несколько дней.

Гуго де Пейн весь вечер уговаривал друга изменить решение, но тот был непреклонен. Ничего не оставалось более, как проститься с ним глубокой ночью и попросить задержаться еще на несколько дней, чтобы хорошо обдумать свое решение.

Два дня после разговора с другом, магистр ходил мрачный. Он часто отвечал невпопад. Всегда собранный человек, Гуго де Пейн теперь не мог заниматься никакими делами – все валилось из рук. На душе образовалась пустота, и не находилось ничего равноценного выпавшему из его жизни бедному иудею, чтобы заполнить образовавшуюся брешь. В отчаянии Гуго де Пейн пошел к домику Понтия. Он надеялся застать старика…

Понтий, в свою очередь, чувствовал, что магистр придет к нему скоро, и снова состоится разговор, который принесет лишь огорчение им обоим. Потому он поспешил исполнить задуманное. Пустые стены встретили Гуго де Пейна.

– Понтий! – в последней надежде крикнул тамплиер.

Великий магистр услышал в ответ лишь эхо, повторившее имя друга. Пустота была абсолютной. Только на столе лежал клочок папируса. Де Пейн взял его в руки и прочел написанное знакомой рукой:

«Дорогой друг! Я знал, что ты придешь, дождаться тебя не смог, потому что единственное, о чем ты меня попросишь, я не смогу выполнить. Мне больно оставлять тебя, но я не могу поступить иначе. Прости еще раз. Буду хранить память о нашей дружбе до тех пор, пока не остановится сердце».

Прощальное письмо совсем не успокоило Великого магистра. Наоборот, чувство тревоги за почти беспомощного Понтия усилилось. Не отпускало оно и в следующий день, а к вечеру Гуго де Пейн собрал малый капитул. Он объявил, что передает всю свою власть сенешалю Роберу де Краону. Ошарашенный де Краон машинально, не осознавая своих действий, принял большую орденскую печать, и теперь смотрел на нее с глупейшим выражением лица.

– Гуго, ты не можешь покинуть орден, пока в твоих жилах течет кровь, пока твоя душа не покинула тело! – запротестовал граф Шампанский.

Гуго де Пейн передал ключи от сокровищниц остолбеневшему Роберу де Краону и виновато произнес:

– Простите, братья, я не могу исполнять свои обязанности.

– Ты не можешь оставить свое дитя! – словно вернувшись откуда-то в этот мир, запротестовал сенешаль. – Только Господь, призвав к Себе, может освободить Великого магистра от заботы о братьях.

– Увы! Я не могу должным образом заботиться о братьях ордена Храма и о тех, кого они призваны защищать, – признался Гуго де Пейн. – Я не нахожу в себе достаточно сил для этого, а потому боюсь принести ордену не пользу, а вред. Прошу вас, братья, позволить мне обратиться к собственным делам, которые заняли все мои мысли.

– С такими думами действительно нельзя оставлять в твоих руках большую орденскую печать, – грустно промолвил граф Шампанский и обратился к сенешалю: – Принимай Робер де Краон ее и всю власть Гуго де Пейна.

– Хорошо, – согласился бургундец, – я буду управлять орденом до тех пор, пока Гуго де Пейн не приведет в порядок некие личные вопросы, которые его тревожат. Путь отец нашего ордена отдохнет и поправит свое здоровье, а потом я верну ему все символы высшей орденской власти.

– Согласен! – промолвил граф Шампанский, довольный тем, что Робер де Краон принял благородное и правильное решение.

Спорить Гуго де Пейну совсем не хотелось, он лишь произнес: