Тайна портрета неизвестной дамы

Первые две недели плавания прошли спокойно, добравшись до Сицилии, караван сделал трехдневную остановку для пополнения запасов продовольствия и воды, но когда им предстояло пересечь Ионическое море и доплыть до острова Крит, шторм, пришедший с севера, разметал корабли конвоя, нарушив ход плавания, складывавшегося поначалу так удачно. Моряки доромона под командованием Понса отчаянно боролись с волнами, и когда шторм утих, увидели на горизонте скалы африканского побережья. О том, чтобы пристать к берегу и отдохнуть после утомительной борьбы со стихией не могло быть и речи, нужно было, во что бы то ни стало, быстрее миновать опасное побережье, вблизи которого промышляли мусульманские пираты. Поначалу все шло спокойно, волнение улеглось, ветер стих, и дромон шел на веслах таким ходом, какой могли придать ему утомленные, измученные гребцы, но когда дромон поравнялся с островом, Понс заметил, как от него отошли две галеры и направились в их сторону.

– Эй, вы, бездельники! – орал Понс на своих гребцов. – А ну, шевелите веслами быстрее, если не хотите сделаться добычей пиратов!

Он кричал, ругался, пытаясь заставить команду увеличить темп гребли, пассажиры дромона, в том числе и Гаральд со своими спутниками сменяли изможденных гребцов, но галеры пиратов неумолимо приближались.

Орудовать веслом, весившим 130 килограмм, было не только нелегким, но и непростым делом. Для того, чтобы сделать замах веслом, гребцу нужно было встать со скамьи, называемой банкой, сделать одной ногой шаг вперед, отводя весло к носу корабля, затем, опустить его в воду и падая назад, на банку, всем весом тела и мышцами сделать гребок. При этом движения гребцов должны быть строго синхронизированы, любой сбой, задержка в движении хотя бы одного гребца, могла привести к тому, что весла перепутаются и переломятся, и тогда судно потеряет ход и направление.

Галеры пиратов с двух сторон подошли к дромону, и высокий человек с черной бородой, в чалме, стоявший на корме галеры, что подошла с правого борта, крикнул:

– Поднимите весла и прекратите грести! И если хоть одна стрела полетит в нашу сторону, на этом корабле никто не останется в живых! Это я говорю вам, Хайдарджан! А если сдадитесь, все останетесь живы!

После этого они крючьями подтянули галеры к дромону и взобрались на его палубу. Вооруженного сопротивления они не встретили, и обещание Хайдарджана было выполнено, пираты не тронули никого, один из них встал у руля и заставил гребцов идти между галерами к побережью. Причалив к берегу, они сняли с дромона весь груз, а людей: и команду, и пассажиров, загнали в длинный низкий барак. Через некоторое время туда вошел Хайдарджан, оценивая каждого, как товар, который можно выгодно продать.

– Ты кто? Что делать умеешь? – спросил он Гаральда, когда очередь дошла до него и его спутников.

– Я художник, – ответил Гаральд, – а это мои друзья, они помогают мне в моем путешествии.

– Откуда ты родом? – спросил Хайдарджан.

– Я родом из Фландрии, – ответил Гаральд, – плыл к берегам Святой Земли.

– Что же заставило тебя бросить дом и отправиться в дальние страны? Ведь ты не воин, не купец и не паломник, что ищешь ты, если не погибель свою?

– Я рисую Святые места, господин, те места, где жил и проповедовал Иисус Христос.

– Меня нарисовать сможешь? – с вызовом спросил пират, гордо подняв голову.

– Смогу, господин, – смиренно ответил Гаральд.

– Тогда рисуй, – сказал Хайдарджан.

– Прямо здесь? Лучше я нарисую тебя у моря, на фоне скал, но мне нужны мои холсты и краски, все, что отобрали у меня твои люди.

– Хорошо, – ответил пират, – ты получишь все, что тебе нужно, идем к морю, будешь меня рисовать, потомки должны знать, как выглядел Хайдарджан, гроза морей. Но если нарисуешь плохо, если не понравится мне твоя мазня, я отрублю тебе голову.

Когда работа была готова, Хайдарджан долго и внимательно всматривался в портрет и, оставшись довольным работой художника, произнес:

– Хороший портрет, мне нравится, но я все равно должен отрубить тебе голову, ведь Коран запрещает изображать людей.

– Я не мусульманин, и на меня не распространяется запрет Корана, – ответил Гаральд.

– Да, ты прав, голову рубить тебе я не буду, я хочу вознаградить тебя, ведь я – Хайдарджан, великий и благородный. Проси что хочешь, все, кроме свободы, я могу озолотить тебя, но отпустить на волю не могу, ты хороший художник, и за тебя мне должны хорошо заплатить, так говори, чего ты хочешь?

– Я хочу, чтобы меня продали вместе с моими друзьями, лошадьми и оружием, – ответил Гаральд.

– Но это уже не одно, это три, даже желания! Ты сам, твои друзья, лошади и оружие, – возразил пират.

– Это не три, это одно желание, и называется оно – торговое соглашение.

Хайдарджан рассмеялся:

– А ты не дурак! Ты еще и мудрец, почти суфий! За это, пожалуй, я возьму с покупателя дополнительную плату, а пока иди в барак, отдыхай, я выполню твое желание.

Тайная вечеря Вараввы

Глубокой ночью тайно собрал Варавва своих последователей.

– Не мир пришел я принести, но меч! – говорил он. – Я пришел разделить отца с сыном, брата с братом, свекровь с невесткой ее, ибо, кто не с нами – тот против нас! Те, кто ищут мира с поработителями, не достойны нас, а кто не достоин нас, тот не достоин жить на этой земле. Огнем и мечом поведем мы народ наш к свободе. Братья мои, что происходит с землей нашей? Что происходит с народом нашим? Вы, потомки Авраама, скажите мне, где слава Давида и Соломона? Где великое царство Маккавеев и Хасмонеев? Где слава Иисуса Навина? Доколе проклятым язычникам, что не знают Единого Бога, править народом великих пророков, народом, который породил Давида и Соломона, Мардохея и Эсфирь, народа, избранного самим Господом и благословленным им на владение всеми иными народами?

Разве не сказано в Завете, что Господь благословил народ наш на все, что делается руками его на земле, в которую идет он, чтобы овладеть ею? Разве не сказано, что сыновья иноземцев будут строить стены наши, а цари их служить нам? И что народы, которые не захотят служить нам, погибнут и вовсе истребятся? Разве не сказано, что лучший из гоев достоин смерти?

За Римом великая сила, но разве Давид, вооруженный лишь пращей, не одолел великана Голиафа? Вы, лучшие из зелотов, сикарии, вы станете пращей Давида, что сразит римского Голиафа! Я, потомок Давида и Соломона, Сын Божий, поведу вас за собой! К мечу призываю я народ мой! У кого нет денег, продай одежду, но купи меч, ибо все, что сказано обо мне, приходит к своему исполнению, и к разбойникам буду причтен, но разве разбойник тот, кто поднимет меч ради свободы народа своего?

Великий праздник Пасхи станет праздником борьбы нашей. На Пасху поднялся народ против Архелая, предателя и сына предателя, Ирода, что привел римлян к стенам святого города Иерусалима. Тогда Архелай погубил восставших, но мы поднимемся снова и снова, пока не одержим победу. На Пасху соберутся люди в Иерусалим со всех концов земли нашей, тогда и восстанем мы против Рима. Здесь, в Иерусалиме, у прокуратора лишь небольшой отряд легионеров, войска его находятся в Кесарии. Понтий Пилат хочет перевести их сюда, в святой город, но мы не дадим ему этого сделать, нужно поднять восстание раньше, чем римские воины осквернят эти святые стены.

В Кесарию из Рима пришел корабль, он привез оружие для легионов сирийского легата: мечи, копья, дротики, завтра оружие повезут в Сирию. Кесарь решил дать воинам новое оружие, длинный меч, спату, Рим меняет тактику, увеличивает долю кавалерии и уменьшает роль пехоты, этим нужно воспользоваться, оружие не дойдет до легионов Вителлия.

Завтра мы нападем на обоз, отобьем оружие, чтобы вооружить народ, что соберется на Пасху в Иерусалиме.

Варавва хорошо изучил тактику римского войска, его историю, и следил за всеми изменениями, происходящими в вооружении легионов. Основной ударной силой римлян всегда была пехота, вооруженная дротиками, копьями и короткими мечами, гладиусами, хорошо зарекомендовавшими себя в ближнем бою. Но римская пехота не могла противостоять атакам кавалерии арабов, использовавших лошадей и верблюдов, короткий меч здесь не годился, и воинов стали вооружать длинными кельтскими мечами, которые ранее применялись римлянами в кавалерии, но доля кавалерии была в римской армии небольшой. Теперь же, используя опыт сирийских наемников, которыми комплектовались легионы на южных границах римских владений, доля кавалерии была увеличена.

Корабль с оружием действительно пришел в порт Кесарии, но прокуратор не спешил отправлять это оружие сирийскому легату. Был распространен слух о том, что обоз с оружием отправится накануне Пасхи, однако, вместо оружия в повозках прятались легионеры, прикрытые мешковиной. Об этой операции знали только двое: сам Понтий Пилат и его доверенное лицо, Антоний, лично возглавлявший отряд, который должен был захватить Варавву при нападении на обоз. А в том, что нападение состоится, прокуратор не сомневался, от своих информаторов он получил сведения, что Иисус Варавва, которого иудеи воспринимали как освободителя, мессию, готовит восстание именно на Пасху, в это время можно будет, не вызывая подозрений, собрать большое количество народа в Иерусалим. Это уже было в истории, когда поднялся народ против сына Ирода, Архелая. Предотвратить восстание можно было только одним способом – обезглавить его, захватив вождя.

Раб

Невольничий рынок в Александрии шумел, как пчелиный рой, работорговцы, рабы и покупатели заполнили центральную площадь города, превратив ее в место унижения человека до последнего скота, выставленного на продажу. Гаральд, Жак и Жульен вместе с лошадьми стояли, ожидая своего покупателя. Важный, толстый господин, в зеленом тюрбане с седой бородой, в сопровождении слуг, подошел к Гаральду и сказал, обращаясь к его продавцу, Хайдарджану:

– Здравствуй, дорогой Хайдарджан, какой товар можешь предложить мне сегодня?

– Здравствуй, дорогой Джафар! – ответил Хайдарждан. – Этот молодой человек, не простой галерный раб, он художник.

– Художник? – удивился Джафар. – он умеет рисовать? Это весьма кстати, мне нужно расписать узорами стену моего нового дома.

– Эй, ты! – обратился он к Гаральду. – Сумеешь разрисовать мой дом такими узорами, каких нет ни у кого в этом городе?

– Да, почтеннейший, – ответил Гаральд смиренно, поняв, что невольничий рынок не место для проявления гордости, ему было нестерпимо стоять так, на виду у толпы под палящим солнцем, он желал, чтобы все это поскорее закончилось, – сумею, но для этого мне нужно знать, какими узорами расписаны другие дома.

– Ты узнаешь это, – рассмеялся Джафар, – за этим дело не станет.

Он похлопал Гаральда по плечу, потрогал его мускулы, и сказал, обращаясь к продавцу:

– Пожалуй, я возьму этого раба, сколько ты за него просишь, уважаемый Хайдарджан?

– Он не продается один, вместе с ним идут эти два раба, – показал он на Жульена а Жака, – их лошади и оружие.

– Нет, нет, – возразил Джафар, – я покупаю только его.

– Джафар, дорогой, ты ведь знаешь меня не первый год, скажи, разве когда Хайдарджан обманывал тебя? Разве предлагал он тебе плохой товар? Один из этих рабов повар, другой конюх, они пригодятся тебе.

– Но мне не нужен ни конюх, ни повар, – возразил Джафар, – мне нужен только художник.

– Погоди, Джафар, дорогой, не торопись с выводами, – сказал Хайдарджан заговорщицким тоном, – я тебе сейчас что-то покажу, но поклянись, что ты никому не скажешь о том, что видел.

– Клянусь Аллахом, – ответил Джафар, – я еще никогда никому не давал повода усомниться в моей чести и порядочности.

– Тогда смотри! – он вынул из тюрбана свернутый портрет свой, нарисованный Гаральдом.

Джафар ахнул, рассматривая портрет:

– Клянусь Аллахом, ни один художник в этом городе не сможет нарисовать такое, ведь Коран запрещает изображать людей. Я знаю правоверных, которые, несмотря на запрет, заставляли художников рисовать портреты, но такого я еще ни у кого не видел.

– Я же говорил, дорогой Джафар, что Хайдарджан никогда не обманывал тебя! Ну что, берешь?

– Беру! Беру всех на твоих условиях! – согласился Джафар.

Сделка состоялась, и Гаральд, еще недавно свободный человек, имевший двух слуг, Жака и Жульена, стал собственностью толстого господина в зеленом тюрбане.

Условия содержания рабов у господина Джафара соответствовали той цене, которую он за них заплатил, потому Гаральд и его бывшие слуги оказались не в общем бараке, а в отдельном сарайчике, вполне пригодном для проживания. Здесь у каждого из них был свой, персональный, соломенный коврик в качестве постели, их не били плетью и кормили отдельно от других рабов. Жак был определен для работы на конюшню, а Жульен, работая на кухне, смог разнообразить меню господина Джафара, чем заслужил его особое расположение.

Гаральд был отдан суфию Аль Фараду с тем, чтобы тот научил художника мастерству арабского орнамента. Суфий с уважением отнесся к Гаральду, рассказывая ему об особенностях исламского изобразительного искусства, в котором запрещено создавать образы живых существ. Сам пророк Магомет никогда не говорил о том, что можно изображать, а что нельзя, да и суры Корана не содержали подобного запрета, однако хранитель исламских преданий Абу Хурайра учил, что художник, изображающий живое существо, посягает на роль Бога, единственного, кто может творить и вдыхать жизнь в свои творения.

– Для того, чтобы создать узор, равного которому не будет в этом городе, нужно не только знать все узоры, но еще и изучить Коран, – говорил Аль Фарад Гаральду, – ведь стены расписывают не только узорами, но и сурами из Корана.

– Но я не умею читать арабские тексты, – возразил Гаральд.

– Не беда, я научу тебя, – ответил Аль Фарад.

– Для этого потребуется немало времени, боюсь, господин Джафар не станет ждать, пока я научусь читать арабские письмена.

– Не беспокойся Гаральд, времени у тебя достаточно, ведь дом, который велел тебе расписать господин Джафар, еще не построен.

Когда Гаральд обучился арабскому языку и прочел Коран, суфий спросил его:

– Теперь, когда ты прочел Коран, скажи, какой стих изобразил бы ты на стене нового дома господина Джафара?

– Я бы изобразил шестьдесят четвертый аят суры Аль Имран: «Приходите к слову, равному для нас и для вас, чтобы нам не поклоняться никому, кроме Бога, и ничего не придавать Ему в сотоварищи, и чтобы одним из нас не обращать других в господ, помимо Бога», – ответил Гаральд.

– Ты достоин называться суфием, – ответил Аль Фарад, – еще никто не изобразил этого изречения из Корана нигде, и никто не произнес его перед своим господином.

Иисус из Назарета

День клонился к закату, солнце уже низко висело над горизонтом, озаряя последними лучами легкие перистые облачка. Иисус с учениками возвращался после долгой проповеди по пыльной дороге, на которую наискось ложились длинные тени от высоких деревьев. Ученики о чем-то спорили меж собой, обсуждая сегодняшнюю проповедь учителя. Иисус молчал.

Какая-то женщина, хананеянка, молча шла за ними, не смея приблизиться, Иисус, заметив ее, некоторое время продолжал идти, не обращая на нее внимания, но женщина не отставала, она все шла и шла, держась на расстоянии нескольких шагов. Тогда Иисус остановился, повернулся к ней, и знаком пригласил подойти.

– Говори, – сказал он, когда хананеянка подошла поближе.

– Не смею просить тебя, – ответила женщина, – я ведь не принадлежу к иудеям, которым послан ты, я из земли Ханаана, но я верю тебе и прошу, исцели дочь мою.

Она упала на колени перед Иисусом, поднимая руки в мольбе.

– Встань, женщина, – ответил Иисус, – встань, и иди домой, вижу веру твою, возвращайся, дочь твоя от болезни избавлена, избавлена Богом по вере твоей, а ты иди и живи с верой, которую обрела.

Он коснулся рукой ее чела, повернулся и возвратился к ученикам.

Ученики замолкли, наблюдая разговор Иисуса с хананеянкой, но как только она ушла, громко загалдели, осуждая поступок своего учителя.

– О, что делает наш учитель! – возмутился один. – Ведь он послан нам, заблудшим овцам дома Израилева! Нехорошо взять хлеб у детей и бросить его псам!

– Но ведь и псы питаются крохами, которые падают со стола господ их, – возразил второй.

Иисус подошел, все смотрели на него с недоумением.

– Сегодня я говорил вам о любви к ближнему, что вы поняли из всего, что я говорил? Разве достойно сравнивать человека с псом?

– Но она хананеянка! – возразили ученики.

– А разве сыны земли Ханаана не люди? Чем хуже они сынов земли Иудейской?

– Ты говорил о любви к ближнему, а разве хананеяне ближние нам?

– Я расскажу вам притчу, – ответил Иисус. – Шел человек из Иерусалима в Иерихон, напали на него разбойники, ограбили, сняли с него одежду, а самого избили, изранили и оставили еле живого умирать на обочине. Шел мимо священник, посмотрел, покачал головой, да и пошел дальше. Проходил по той дороге левит, заметив несчастного, лежащего на обочине, только вздохнул, посетовал на бесчинства разбойников, но тоже ушел восвояси. И только самаритянин, житель иной земли, что проезжал мимо, поднял несчастного, омыл его раны, смазал маслом и перевязал их, усадил на своего осла и отвез в гостиницу, там заботился о нем, а отъезжая наутро, дал хозяину два динария, чтобы тот лечил и кормил пострадавшего столько, сколько потребуется, а если издержится хозяин более, чем та сумма, которую оставил ему самаритянин, то он обещал возместить хозяину все убытки.

– А теперь ответьте, – спросил Иисус учеников, – кто ближний ему?

– Конечно, ближний тот, кто позаботился о несчастном, хотя он и не иудей, – ответил тот, кто возмущался поступком учителя.

– Вот и вы поступайте так, как этот самаритянин, проявляйте любовь, и будете достойны любви.

Инквизиция

Когда виконт Рене де Ламбер узнал, что его дочь арестована инквизицией, он понял, что кто-то из тех, кому он доверял, донес инквизитору о его планах, ведь о том, что Розалина скрывается в деревне под именем крестьянки Абелии, знали лишь только самые близкие ему люди. Попытки выяснить что-либо о ее судьбе ни к чему не привели, инквизитор не принимал виконта, а от монахов он узнал, что некая девушка по имени Абелия, обвиненная в колдовстве, находится в женском монастыре святой Корнелии и молитвами пытается искупить свой грех. Прошел год со дня ареста Розалины, но ничего нового о ее судьбе узнать виконту не удалось, не было вестей и от Гаральда.

Розалина, тем временем, родила ребенка, которого у нее сразу же отобрали и определили на воспитание сестрам монастыря, они кормили новорожденного мальчика козьим молоком. Инквизитор, не посещавший узницу с тех пор, как выяснилось, что она ожидает от него ребенка, вновь вошел в камеру Розалины. Увидев его, она поняла, что сейчас ее предадут суду и отправят на костер, но ни страха, ни мольбы не было в ее взгляде – только ненависть, жгучая ненависть к тому, кто сломал ее жизнь.

Поймав ее взгляд, инквизитор усмехнулся:

– Не ожидала увидеть меня вновь? Или все-таки ожидала? Хочешь знать, какая участь ожидает тебя?

– Ничего хорошего от вашего преосвященства не жду, знаю, что ждет меня костер аутодафе, – ответили она гневно и резко.

– Правильно, – спокойно ответил инквизитор, – но ты ведь не хочешь этого? Хочешь, чтобы тебе вернули твоего ребенка?

Розалина молчала.

– Я могу сделать так, что суда не будет, и ребенка тебе вернут, ты будешь жить в доме, у тебя будет прислуга и все, что ты пожелаешь, – продолжал инквизитор, – но при одном условии: ты будешь моей.