Тайна портрета неизвестной дамы

– Зачем вашему преосвященству мое согласие? Вы уже доказали, что желание мое не имеет значения, – ответила Розалина.

– О, нет! Насилия больше не будет, я хочу, чтобы ты любила меня.

– Хотите купить мою любовь?

– Да, если тебе так нравится, – ответил инквизитор, – я хочу купить твою любовь, и ценою будет твоя жизнь.

– Лучше умереть, чем так жить! – воскликнула она.

– Но ты умрешь в страшных мучениях.

– Все равно, – ответила Розалина и отвернулась к стене.

– Даже если ценой будет не только твоя жизнь, но и жизнь твоего ребенка?

– Это не мой ребенок! – вскрикнула Розалина, резко повернувшись к инквизитору. – Я не хотела его от тебя! Это твой сын, можешь отправить его на костер вместе со мной!

– Сейчас ты иначе заговоришь, – ответил инквизитор, – Эй, Астор! – крикнул он, открывая дверь, и в камеру вошел человек в одежде монаха с кинжалом на поясе. Это был рыцарь ордена тамплиеров в монашеской одежде, всегда сопровождавший инквизитора, человек ему безгранично преданный, выполнявший поручения, о которых никому знать было не положено.

– Отведи ее в келью к сестре Анне, – приказал инквизитор тому, кого назвал Астором и вышел из темницы.

Астор, схватив Розалину за запястье, крепко сжав его, так что у девушки занемели пальцы, потащил ее вслед за инквизитором. Они дошли до конца коридора, где у двери, кованой железом, стоял рыцарь, вооруженный алебардой, на поясе его висел меч, справа от двери, под коптящим светильником, стояли несколько не зажженных факелов.

– Открывай, – скомандовал рыцарю инквизитор.

Рыцарь молча снял ключ с пояса, вставил его в замок двери и повернул два раза, затем толкнул дверь ладонью в железной перчатке, дверь медленно, бесшумно отворилась, затем он взял факел, зажег его от светильника и протянул инквизитору. Инквизитор принял факел и, держа его впереди себя, шагнул в темноту. Свет факела выхватил из тьмы лестницу, ведущую вниз, в подземный ход. Розалина не видела ничего впереди себя, свет факела заслоняла фигура монаха, который тащил ее за руку, осторожно, нащупывая ступени ногой, шла она, стараясь не упасть; казалось, что если она вдруг упадет, монах не остановится, не обернется, продолжая волочить ее за собой. Наконец, лестница кончилась, подземный ход с низким сводчатым, выложенным грубыми камнями, потолком уходил во тьму, и только свет факела в руках инквизитора рождал мрачную игру теней на стенах и потолке, и тени эти, их, троих, идущих мрачным коридором, жили сами по себе, словно мрачные духи подземелья метались они по стенам в преддверии беды.

Коридор кончился винтовой лестницей, ведущей куда-то вверх. Розалина с трудом поспевала переставлять ноги по ступеням, которых она, как и прежде, не видела. Подземный ход привел их в женский монастырь святой Корнелии, сестра-монахиня встретила их у выхода, инквизитор погасил факел, поставил его у двери и бросил коротко:

– К сестре Анне.

– Я проведу, – отозвалась монахиня.

– Нет, – отрезал инквизитор.

Они прошли еще немного и остановились возле одной из келий, инквизитор отворил дверь, они вошли.

Сестра Анна, увидев этих странных гостей, вскрикнула и отпрянула к стене, глядя на них с немым вопросом в глазах.

– Знаешь, кто это? – спросил Розалину инквизитор, показывая на несчастную монахиню.

Розалина молчала, изумленно глядя на незнакомую женщину.

– Это твоя мать, Луара, здесь она живет под именем сестры Анны, – произнес инквизитор.

Розалина вскрикнула, и Луара, охнув, кинулась к ней, но монах преградил ей дорогу.

– Розалина, дочь моя, – прошептала женщина и тихо опустилась на пол.

– Подними ее, – сказал инквизитор монаху, тот, оставив Розалину, подошел к Луаре и грубо поднял ее.

– А теперь, – сказал инквизитор Розалине, – решай, если ты не будешь моей, то на костер пойдет она, твоя мать.

Розалина молча смотрела широко открытыми глазами то на Луару, то на инквизитора, ничего не понимая, ее мать, которую она давно считала пропавшей, стояла перед ней, в черном монашеском одеянии и глядела на свою дочь глазами, полными боли и тоски.

– Что же ты молчишь? – спросил вновь инквизитор. – Решай. Если ты будешь моей, сможешь видеться со своей матерью, и ни ей, ни тебе никто не сделает ничего дурного. А если откажешь, то твою мать сожгут на костре, и ты будешь присутствовать при этом, будешь смотреть, как мать твоя корчится в предсмертных муках в пламени костра. Это будет страшно, очень страшно, я знаю, я видел не раз, как они горят, как лопается и чернеет кожа на теле, как огонь лижет ноги, грудь, как вспыхивают волосы, как …

– Хватит, довольно! – крикнула Розалина. – Замолчи!

– Что, что это все значит? – упавшим голосом спросила Луара.

– А значит это то, – ответил инквизитор, – что твоя дочь отвергла мою любовь, она не хочет быть моей, свою жизнь она не ставит ни в грош, может быть тогда она сжалится над тобой? Хоть что-то святое есть у этой ведьмы, дочери твоей? Если даже перед казнью своей матери не остановится она в своем глупом упрямстве?

– Розалина! Доченька! – крикнула Луара и бросилась к ней, но монах отстранил ее рукой, и рука его, толкнувшая Луару, приподняла сутану, обнажив висящий на поясе кинжал, Луара резким движением выхватила его из ножен и вонзила себе в грудь со словами:

– Теперь ты свободна в своем решении!

Розалина кинулась к ней, но монах крепко схватил ее за руку, отшвырнув к двери, затем он подошел к Луаре, та уже не дышала, вынул из раны свой кинжал, вытер его о ее сутану и вернул в ножны.

– Несчастная, – сказал инквизитор, – она не знает, что своей смертью она послала на костер свою дочь. И обращаясь к монаху, сказал: – Все, Астор, брось ее, пошли отсюда, и ведьму эту забери.

Проходя мимо монахини, которая собиралась их сопровождать в келью сестры Анны, инквизитор сказал, чуть склонив голову:

– Сестра Анна, да упокоит ее душу Господь, скончалась от сердечного приступа, похороните.

Монахиня молча кивнула. Инквизитор знал, она не выскажет своего удивления, увидев рану от кинжала на груди сестры Анны, и сделает все, чтобы никто не догадался об истинной причине ее смерти. Розалине на мгновение показалось, будто она узнала в этой монахине ту несчастную женщину, с обезображенным коростой лицом, что обратилась к ней за помощью, но сейчас от уродства ее не осталось и следа.

Астор, рыцарь в монашеской одежде, все так же тащил за руку Розалину, но она уже, не успевая перебирать ступени ногами, спотыкалась, падала, и, не смотря ни на что, Астор, не останавливаясь, волочил ее за собой. Когда ее вновь бросили в темницу, и тяжелая дверь, лязгнув ржавыми петлями, захлопнулась, Розалина упала на пол, в глазах у нее все закружилось, и тьма поглотила ее.

Суд состоялся на следующий день, после обвинительной речи инквизитора, в качестве свидетеля выступила сестра Мелани, та, которая встретила инквизитора, Астора и Розалину у выхода из подземного хода. Именно она просила помощи у Розалины в избавлении от измучившего ее недуга.

– Она вылечила меня, – сказала сестра Мелани, показывая рукой на Розалину, – от болезни моей не осталось и следа, но я знаю, люди не могут лечить эту болезнь, сам дьявол помогал ей. Я видела, как она готовила зелье и призывала дьявола в помощь себе.

После этого инквизитор зачитал приговор, который требовал сожжения на костре самой ведьмы, Розалины, и той, кого вылечила она силою дьявола.

– Нет! Не надо! Нет! – кричала сестра Мелани. – Ваше преосвященство! Вы же обещали, что никто не причинит мне зла!

– Все для блага твоей души, сестра, пламя святое очистит ее и она безгрешной предстанет перед Господом.

– Но я не хочу! Не хочу гореть в огне! – кричала сестра Мелани. – За что мне эти смертные муки?

– Что значат всего несколько минут в объятиях святого огня, по сравнению с вечным пламенем ада? – ответил инквизитор.

Понтий Пилат

Антоний сдержал слово, данное прокуратору, к моменту прибытия Понтия Пилата в Иерусалим, Варавва был схвачен, закован в цепи и брошен в темницу. Остановившись в своей временной резиденции, в Претории, прокуратор немедленно потребовал доставить к нему Варавву, и когда стражники ввели его, швырнув к подножию высокого трона, спросил:

– Кто ты, и по какому обвинению арестован?

– Имя мое Иисус, а по какому обвинению меня, как разбойника заковали в цепи, тебе лучше знать, я за собой вины никакой не признаю.

– Не ты ли говорил, что пришел на землю иудейскую принести не мир, а меч? – спросил прокуратор. – Не ты ли хотел разделить отца с сыном, брата с братом, а невестку со свекровью ее?

– Я пришел, чтобы спасти народ земли этой от рабства. Народ мой никогда рабом не был, и в Египте был он свободен, лучшей доли достоин он, чем гнуть спины перед Римом, – ответил Варавва.

– То, что сказал ты, достаточно, чтобы предать тебя смерти, а говоришь, что не признаешь за собой вины.

– А я пощады у тебя не прошу, но это не вина моя, а долг мой, который выполню я до конца, даже распятый я поведу за собой народ.

– Ты не смеешь так говорить со мной! – крикнул Понтий Пилат. – Помни, кто ты и кто я!

Один из стражников ударил Варавву кнутом, он пошатнулся, не издав стона, и отвечал:

– Я Бер Авва! Сын Божий! Я царь иудейский из рода царей, из рода Давида и Соломона! Я говорю так с тобой по праву рода своего!

– Ты? Царь иудейский?! – рассмеялся Понтий Пилат. – Если царь ты, то кто тогда Ирод Антипа?

– Он самозванец! Самозванец, сын самозванца, который привел римские легионы к стенам Иерусалима, который обезглавил последнего законного царя династии Хасмонеев! Он идумеянин, а не иудей!

– Ты призываешь народ к гражданской войне, – сказал Понтий Пилат, – как же можешь ты называться царем?

– Тот, кто не с нами – тот против нас! Тот, кто не поднимет меч против поработителей, сам достоин смерти! Потому и говорю я, что разделю брата с братом, сына с отцом, и дочь с матерью ее, те, кто приняли рабство и смирились, не достойны жить.

– Не тебе решать, кому жить, а кому умереть, – сказал прокуратор и крикнул страже: – Уведите его!

Когда Варавву увели, Понтий Пилат вновь потребовал к себе Антония, по его сведениям, иудеи под руководством Вараввы готовили восстание против римского владычества, во время празднования Пасхи, в ночь с воскресения на понедельник, восставшие планировали напасть на римские войска, и уничтожить их внезапно, не дав построиться в боевые порядки. В доме, принадлежавшем некогда царю Давиду, в Вифлееме, был обнаружен склад оружия: мечи, копья, щиты, луки и стрелы.

Вместе с Вараввой были арестованы еще двое зелотов, которые на допросе показали, что готовилось восстание в Галилее, именно оттуда поставлялось оружие, и организация выступления была связана с домом Иуды Галилеянина, того самого, который возглавил восстание против римлян, вскоре после смерти Ирода. Галилея была под началом Ирода Антипы, сына Ирода Великого, восстание грозило уничтожить не только римскую власть, но и власть династии Иродов, посаженных на трон римским кесарем.

Тетрарх Галилеи Ирод Антипа не унаследовал от своего отца злобного и жестокого характера, он был мягок, нерешителен, предпочитал роскошную и спокойную жизнь, к народу, им управляемому, относился свысока. Но именно эта мягкость характера и стала причиной всех его бед, полностью попав под влияние любимой жены, Иродиады, он не смог противостоять ее требованиям обезглавить Иоанна Крестителя, чем усугубил неприязнь народа, и без того осуждавшего Ирода за связь с Иродиадой, женой своего двоюродного брата.

Теперь же, угроза восстания заставила его принять меры, подобные тем, что принимал его брат, Архелай, будучи правителем Иудеи до передачи ее под прямое правление римского кесаря, который назначал прокуратора.

Приняв меры военного и политического характера для предотвращения восстания, Понтий Пилат решил заняться вопросами идеологии, использовав проповедника, призывающего народ к миру и осуждающего всякое насилие, в том числе и вооруженное восстание против римского владычества.

Пропавшая рукопись

Жизнь в рабстве для Гаральда не была отягощена изнурительной работой, под руководством суфия Аль Фарада он изучал арабские орнаменты, арабески, и рисовал картины видов Александрии, которые бросились ему в глаза во время прогулок. Джафар не ограничивал его в передвижении по городу, Гаральд мог гулять везде, рассматривая дома и изучая их внешнюю отделку, именно с этой целью хозяин и разрешил прогулки своему рабу. Но рисовать он мог только по памяти, расположиться с мольбертом на улицах города, означало вызвать возмущение населяющих его мусульман нарушением запрета изображать реальный мир.

Однажды, когда Гаральд рисовал колоннаду Акрополя, Аль Фарад, задумчиво вглядываясь в его работу, спросил:

– Ты хороший художник, у себя на родине ты мог бы стать знаменитым, но что занесло тебя в эти края?

– Корабль, на котором я плыл, следовал в Кесарию, оттуда я должен был отправиться в Вифлеем, Иерусалим и другие святые места, я хотел написать картины этих мест.

– Ты неплохо рисуешь по памяти, – возразил суфий, – и мог бы нарисовать их со слов тех, кто побывал там.

– Всегда лучше увидеть своими глазами, чем полагаться на рассказы самых сведущих людей. Я могу увидеть то, что не смогли увидеть они, ведь я художник.

Аль Фарад помолчал в ответ немного, потом подошел поближе, взглянул в глаза Гаральда и тихо сказал:

– По твоим разговорам я понял, что ты уже не в первый раз посещаешь эти места, что влечет тебя к ним?

Гаральд отложил кисти, молча смотрел в глаза Аль Фарада, он не знал, можно ли ему, исламскому мудрецу, рассказывать о святынях христианского мира? Взгляд суфия был светел и чист, глаза были полны покоя и доброты, и Гаральд понял – он должен рассказать все, и Аль Фарад, возможно, даст ему совет, который поможет исполнить то, ради чего живет он на этом свете.

Он рассказал все: и то, как встретил странного путника в горах, как путешествовал в поисках тайных знаков, как повстречал Розалину, и как рыцари-тамплиеры убили всех его близких, о том, что направлялся он в Кесарию, где надеялся отыскать рукопись Антония с речами Иисуса Христа, которых не коснулась рука переписчиков и составителей Евангелия.

Суфий слушал внимательно, и когда Гаральд окончил свой рассказ, произнес:

– Библиотека Кесарии сгорела, никаких рукописей там не осталось, не было и тайных подземных хранилищ, но рукопись, которую ты ищешь, уцелела. Еще до пожара часть документов была передана в дар Александрийской библиотеке.

– Но и она горела, – ответил Гаральд.

– Да, многие книги утрачены, но эта рукопись сохранилась. Я знаю еще о двух документах: Евангелии Мира Иисуса Христа от Иоанна, ученика его, и письмо Понтия Пилата кесарю Тиберию, но эти рукописи попали в руки тамплиерам, а та, о которой говоришь ты, она у меня.

– Как?! – удивленно воскликнул Гаральд. – Те донесения, которые писал Антоний своему начальнику, Понтию Пилату, здесь, у тебя?

– Да, они у меня, я передам их тебе, и ты исполнишь свой долг.

– Но как выбраться мне отсюда? – грустно произнес Гаральд. – Бежать? Но стражники схватят меня, да и бежать без моих друзей я не стану, а они не пользуются теми привилегиями, которые доступны мне, только я могу свободно покидать дом Джафара.

– Будем ждать, когда провидение предоставит случай, Аллах не оставляет в беде тех, кто исполняет промысел его, и сюда ты попал не случайно, ведь именно здесь находится то, что собирался искать ты в Кесарии. Но рукопись эта таит страшную опасность, не зря за ней так охотятся тамплиеры.

– Что же там написано, для кого опасна она?

– Правда, – ответил суфий, – та правда, которую поведал Аллах Магомету, которая записана в Коране: «Аллах наложил печать на них за их неверие и за их слова: "Мы ведь убили Мессию, Ису, сына Марйам, посланника Аллаха" (а они не убили его и не распяли, но это только представилось им; и, поистине, те, которые разногласят об этом, – в сомнении о нем; нет у них об этом никакого знания, кроме следования за предложением. Они не убивали его, – наверное, нет, Аллах вознес его к Себе: ведь Аллах велик, мудр!»

– О ком сказано это? – спросил Гаральд. – И как это понимать?

– Иса, сын Марйам – это тот, кого вы называете Иисус, сын Марии, названный Христом, спасителем. Антоний подтверждает то, что написано в Коране, он не был распят, а если не было распятия, то не было и воскресения. И тогда христианская религия, которая возникла через триста лет после тех событий, теряет основу свою. Это опасно для иерархов церкви, и они сделают все, чтобы уничтожить того, кто этой рукописью владеет. Готов ли ты до конца выполнить свой долг?

– Готов, – без колебаний ответил Гаральд, – я потерял уже своих родных, и я пойду до конца, чего бы это мне не стоило.

– Тогда возьми, вот то, что искал ты, что ищут тамплиеры, вот они, доклады Антония Понтию Пилату.

Аль Фарад снял с полки шкатулку и протянул ее Гаральду. В ней лежали листы пергамента, исписанные письменами на неизвестном Гаральду языке.

– Ты хранил это здесь, у всех на виду?! – удивился Гаральд.

– То, что лежит на виду, менее всего привлекает внимание.

Иисус Назареянин

Когда Иисус Назареянин явился к Пилату по его приказу, переданному через Антония, прокуратор поднялся с кресла и сделал шаг навстречу.