Пора по домам, ребята

— Тебе показалось.

— Ей-богу, мелькнуло.

— Может, снайпер.

— Здесь не Берлин, да и война закончилась…

— Ребята, вот еще что. Кого бы вы ни встретили — живого, хромого, горбатого, немца, поляка, француза, все равно, ребенка или бабу…

— О, бабу не плохо бы, — не выдержал Зелек.

Раздался смех. Родак осуждающе взглянул на Зелека и продолжал:

— …так вот, как я сказал: живого, хромого, горбатого — забирайте с собой, а потом поговорим с ним. Ну, пошли!

Родак с Гожелей и Брауном под прикрытием старых деревьев приближались к дворцу. Бетонный подъезд. Колонны. Лестница. На первом этаже окна высокие, узкие. Над ним еще один этаж и верхний — с множеством башенок и внутренних галерей. Словом, необычное здание. По-прежнему ни души… Следов разрушений, по существу, нет, не считая большой воронки от бомбы посреди круглой клумбы. Парадная дверь. Родак взбегает по лестнице. Нажимает массивную дверную ручку. Дергает. Дверь не дрогнула.

— Надо поискать другой вход, — подсказывает Браун.

— А может, через окно? Или рвануть дверь гранатой? — теряет терпение неугомонный Гожеля.

Осматривают окна. Никого не видно. Длинный фасад здания. Другого входа с этой стороны нет. Может быть, сзади? Гожеля идет налево, Браун — направо. Родак отходит в тень огромного платана и снова всматривается в окна. И все же Гожеля, видимо, не ошибся. Закрытое еще минуту назад маленькое окошко на самом верху, на мансарде, слегка приоткрыто. Значит, кто-то все же есть в этом здании! Черт побери, только бы ребята были поосторожнее! Тех, что пошли в сторону парка и флигелей, не видно и не слышно… Раздался скрип. А может, это ему только показалось? Нет! Большая черная дверь медленно отворилась. Родак дернул затвор автомата, но, услышав голос Брауна, облегченно вздохнул.

— Товарищ старший сержант, заходите. Все в порядке. Она была закрыта изнутри на щеколду.

— Как же ты забрался?

— Через черный ход. Он тоже был закрыт. Мы уже хотели было разнести дверь вдребезги, но попробовали еще разок и вдруг смотрим — открыта.

— Кто-то открыл вам?

— Да нет, была открыта. Хотя Гожеля упорно твердил, что слышал какой-то шорох…

— Где он сейчас?

— Кто?

— Гожеля!

— Побежал наверх проверить.

— Он, пожалуй, был прав, я тоже видел, как приоткрылось окно на мансарде. По какой лестнице он поднялся?

— По винтовой, из главного холла. Ну и жили себе, а? Красота, как в костеле.

— Подожди здесь, Браун, может, ребята подойдут, а я посмотрю, где Гожеля…

Просторный холл. Обитые кожей кресла, диваны. Массивный круглый стол. Хрустальная люстра. На стенах — рога, какие-то старинные картины, портреты. «Как в костеле». Широкая деревянная лестница. С площадки второго этажа вглубь ведут два коридора. Лестница уходит выше, на мансарду. Где же Гожеля? Надо быть осторожным, чтобы не перестрелять друг друга. Лестница сужается. Скрипит под ногами. Распахнутая дверь. Родак прячется за дверной косяк. Внимательно прислушивается. Да, теперь он отчетливо слышит, как хлопает дверь, чьи-то шаги.

— Фелек, Гожеля, ты, что ли?

— Это ты, Сташек?

Родак выглядывает в коридор. По обеим сторонам — двери. У одной из них, распахнутой настежь, стоит Гожеля и подает знак рукой.

— Иди сюда, кое-что увидишь.

Маленькая комнатушка. Открытое окно. Разбросанная в беспорядке женская одежда. На небольшом столике — несколько кусков хлеба, пара картошек «в мундире».

— А ты говорил, что мне показалось. Я же хорошо видел, как приоткрылось окно. Да и дверь черного хода тоже кто-то открыл…

— Думаешь?

— Я отчетливо слышал шаги. Впрочем, в замке торчит ключ.

— Кто же это может быть?

— Наверное, баба.

— Похоже. Черт с ней, спускаемся вниз. Потом все тщательно обшарим.

Родак открыл окно, высунул голову наружу и неожиданно громко воскликнул:

— Фелек, море!

— Где? Боже мой, смотри, вон там, вдалеке, земля как бы встретилась с небом!

— Первый раз вижу столько воды!

— Я тоже. Я ведь из Люблинского воеводства.

— Подожди. И флигеля видны. Какие-то постройки, конюшни, овины. Минутку. Это, наверное, Зелек с Квятковским. Кого-то ведут.

— Ну да! Баб! Значит, здесь все же есть люди. Интересно, кто же это?

— Увидим. Я спускаюсь вниз, а ты осмотри пока, хотя бы бегло, мансарду.

— Ладно.

Квятковский с Зелеком в окружении женщин, которые что-то им объясняли, подходили ко дворцу. Сколько же их всего? Три, четыре, семь. Нет, восемь, еще одна, бабка, чуть поотстала. И старик. Зелек уже издалека ухмыляется.

— А что я говорил, товарищ старший сержант, что пригодилась бы какая-нибудь баба. И вот, пожалуйста, сколько красоток! На любой вкус и цвет.

— Откуда они? Кто такие?

— Говорят, были вывезены на работу в Германию…

Женщины не дали Квятковскому и рта раскрыть. Стараясь перекричать друг друга, объясняли кто по-польски, кто по-русски:

— Я из-под Люблина. Меня зовут Тереса Вишневская…

— А мы все трое: Наташа, Вера и я — русские.

— Немцы их из-под самого Смоленска вывезли.

— А я из Варшавы, участвовала в восстании. Зофья Збиевская.

— Мы с Эвой из Краковского воеводства, Меховского повята…

— А эти кто? — показал Родак на стоящих несколько особняком пожилых людей.

— Это немцы, — вмешался Зелек. — Старик работал здесь садовником, у этой фон… как ее там?

— Баронесса Шарлотта фон Клейст. Ее мужа убили где-то на Восточном фронте…

— Только они относились здесь к нам по-человечески.

— Старика зовут Штейн, а это его фрау Эльза.

Немец почувствовал, что речь идет о нем, сдернул с седой головы шляпу, вытянулся и начал что-то быстро лопотать. Браун, родом из Силезии, переводил:

— Он говорит, что двоих сыновей потерял на войне, что уже старый, что знает, что такое военный порядок, поскольку служил в армии при кайзере Вильгельме…

— Тоже был хорош сукин сын, этот их кайзер Вильгельм…

— Подожди, Зелек.

— …и что он и его старуха сделают все, что им прикажет господин комендант, потому как понимает, что порядок должен быть…

Браун не успел закончить перевода, как вдруг из замка донесся крик, шум, возня, после чего в дверях появился Гожеля, тянувший за руку истошно кричавшую и сопротивлявшуюся женщину.

— Клара! Это наша Клара! Она — полька, — загалдели сразу все женщины и бросились к ней, стараясь ее успокоить.

— Исцарапала меня всего, как кошка. Спряталась в шкаф, зараза, — жаловался несколько сконфуженный Гожеля.

— Пан офицер, — подбежала к Родаку Зоська-варшавянка. — Пан офицер, она же больная. Помешалась из-за этой баронессы. Если бы вы только видели, как эта бабища измывалась над ней. Клару после восстания привезли из Варшавы вместе со мной. Вы только посмотрите, ведь она вся седая…

Оставив своих бойцов во дворце, Родак поспешил с донесением к командиру батальона. От девчат он узнал, что дворец и окрестные поля — вплоть до темневшего на севере леса — принадлежали баронессе фон Клейст. Когда фронт начал приближаться, она убежала, успела, а вместе с ней почти вся немецкая прислуга. В усадьбе остались только вывезенные сюда на принудительные работы русские и польки да старый садовник с женой. Военные действия, к счастью, обошли усадьбу стороной. Отступающие в панике немцы не успели ничего уничтожить. Советские войска как ураган преследовали противника. Итак, волею судьбы лежащее в стороне, вдали от главных дорог, живописно расположенное на берегу Балтийского моря имение стояло почти нетронутым.

— Так, значит, старший сержант, можно смело вести батальон?

— Так точно, товарищ майор.

— Интендант!

— Слушаюсь!

— Хозяйственный взвод вперед. Впрочем, сам знаешь, чем должен заняться. Сейчас семнадцать ноль-ноль. Через полчаса поднимаем колонну. Позаботься о размещении людей и лошадей. И о горячей пище.

— Слушаюсь, товарищ майор!

Таманский снова обратился к Родаку:

— А ты передай по цепочке, что скоро выступаем. И чтобы никакого самоуправства при размещении. Куда кого поселят, так и будет. Ну, и подтяни немного солдат, а то некоторым кажется, что мы выбрались сюда на прогулку. А у нас есть боевое задание, вот так-то. Ясно, Родак?

— Так точно, товарищ майор! Но…

— Что еще за «но»?

— То есть, извините, товарищ майор, но я забыл доложить, что там море!

Майор Таманский улыбнулся и похлопал Родака по плечу.

— Ой сержант, сержант, значит, ты до этого не знал, что здесь море? Зачем же ты носишь тогда с собой планшет, а?

Родак почувствовал, как краснеет.

— Смотри, политрук, какое у нас войско непросвещенное. А иной раз послушаешь — поют: «Море, наше море».

— Пусть поют, товарищ майор, ведь теперь у Польши этого моря вон сколько: от Гданьска и до самого Щецина. Не то что до войны. Представляете себе, Родак, какой это отрезок побережья?

— Более или менее…

— А ты впервые увидел море? — спросил майор.

— Так точно!

— Ну тогда ничего удивительного, что столько времени потерял попусту в этой разведке. Ой, Родак, Родак, когда ты, сынок, станешь серьезным… — Майор не успел докончить, как внимание всех привлек короткий глухой звук взрыва. — Мина? Не хватало только, чтобы кто-то нарвался. Наверное, где-то в хвосте колонны… А ну-ка, старший сержант, сгоняй туда!

Спустя несколько минут Родак сидел в пыльной придорожной канаве и кусал губы до крови. Взрыв противотанковой мины разорвал на куски Ковальчика…

— Я же говорил, объяснял старику, чтобы он туда не лез, — рассказывал о происшествии Дулик. — И Тридульский тоже просил, но он и слушать не хотел и только твердил свое, что не загубит скотину, что должен напоить коров, ведь корова — не человек, ее по стойке «смирно» не поставишь. А раз нам после войны приказали заняться хозяйством, то надо заботиться о скотине. Что майор всыплет ему, если, к примеру, буренка подохнет, а ей до этого совсем немного осталось, потому как мало того, что она хромает, так еще и не напоена с самого утра. Ну и погнал своих коров вон туда, к реке, здесь, около этого мостика, спуск ему очень понравился…

— Как вы могли ему позволить? Ковальчик рехнулся, но вы-то о чем думали?

— Я же ему говорил, — растягивая слова, вмешался Тридульский. — Говорил ему: «Валек, ты что, белены объелся или пьяный? Здесь мины могут быть». — «Ну и что, — он мне на это. — Всю войну хожу по минам, и ничего. А скотину напоить нужно. Она — не человек, не поймет». Ну, тогда мы ему: «Так ты, говорим, гони хотя бы эту свою скотину впереди. Почувствовав воду, сама дойдет. А если, не дай боже, подорвется на мине, то и черт с ней». И слушать не хотел, но в конце концов согласился. Отвязали мы коров и погнали к реке, а скотина умная, хоть и немецкая, — по-шла! И ничего. Пьют себе воду, сколько хотят. «Ну, говорим, Валек, пускай теперь свою буренку, пусть и она напьется». А он держал ее все время на привязи. Нет, одну он ее не пустит, потому что хромает. Сам отведет и напоит. А честно говоря, не знаю, как ты, Дулик, но я подумал про себя: четыре коровы прошли, значит, все в порядке. Значит, никаких мин там нет. Ну, вначале так и было. Ковальчик подвел буренку к реке, та напилась, да и он, зачерпнув воду, лицо обмыл. Я тоже хотел было последовать его примеру, ведь жара страшная и пыль столбом. Он уже возвращался, обратно шел. Не спеша, буренка же хромала. Вел ее на постромке да похлопывал по загривку. И вдруг как рванет!.. А такой справный мужик был. Всю войну прошел. И орден только что получил. Троих детей сиротами оставил… Добрый мужик, но упрямый, не приведи господь. А ты говоришь, почему мы его пустили. А ты бы не пустил? Разве тогда, в Берлине, он кого слушал, когда со связкой гранат бросился на танк?..

2

В майские солнечные дни 1945 года Войско Польское выступило из-под Берлина в обратный путь на родину. Возвращались домой победителями, это верно; много солдат полегло да измотаны были страшно. Шли по искореженной, сожженной территории врага, но, когда вступили на родную землю, перед ними предстала еще более безотрадная картина: повсюду разрушенные города-кладбища, сгоревшие дотла деревни. Заминированная, искалеченная бомбами, изрытая зигзагами окопов, поросшая пыреем и бурьяном земля…

Дивизия, в состав которой входил батальон майора Виктора Таманского, спустя всего несколько дней после окончания войны вместо распоряжения о демобилизации получила приказ о срочной переброске в расположенный между Колобжегом и Кошалином район Польши. Перед ней была поставлена задача: собственными силами и с помощью средств, которые удастся организовать на месте, заняться в выделенном районе освоением земель, и в первую очередь крупных помещичьих имений, не допустить, чтобы хоть один клочок или один колосок пропали даром. А бойцам разъяснить, что освоение воссоединенных земель имеет для Польши не только экономическое значение, но еще и политическое — возвращаются Польше ее исконные земли, которые победоносно были отвоеваны у гитлеровцев. Задачу, поставленную перед дивизией, считать боевым заданием.

Офицеры-политработники объясняли солдатам значение этого исторического факта, раздавали листовки.

«Солдаты! Товарищи по оружию!

Закончился период сражений. В ходе победоносных боевых действий вы вернули родине ее исконные земли. Сегодня под вашей вооруженной защитой возвращается к жизни возрожденная Польша. Хлеб нужен вам, вашим женам, матерям, сестрам, детям. Хлеб нужен всему народу! Впервые дают Польше хлеб воссоединенные земли по Одре, Нисе и на Балтике. Близится момент, когда к золотым колосьям протянутся тысячи рук. Но враг опустошил наши деревни, унес сотни тысяч человеческих жизней. Мало осталось рабочей силы в польской деревне. Женщины, молодежь и дети встанут на битву за хлеб. Мы должны помочь им в их труде! Кто первым придет на помощь матерям и сестрам?

Солдат — их сын и брат!

Солдат — освободитель и сеятель этой земли!

Ни один колосок не должен пропасть даром! Соберем урожай теперь уже не для оккупанта, а для самих себя. Дадим народу хлеб. Не подведем! Откликнемся, все как один, на призыв! Земля ждет!»[2]

Ждала польская земля и батальон майора Таманского. Северная приморская земля, по которой всего несколько недель тому назад прокатился фронт, где отгремели жестокие бои… Далеко было отсюда до родного дома майору Таманскому. Наверное, дальше, чем всем остальным бойцам, с которыми он шел от Ленино до Берлина. Ведь он был родом из Западной Сибири, с берегов Оби. Там, на краю тайги, над рекой стояла деревня, в которой он родился. Там был совхоз, где он работал до войны. Там, в деревне Подгорное, ждала его жена Евдокия с сыном Валеркой и дочкой Светкой, которых он не видел долгие четыре военных года, с того памятного июньского дня. Тоска — это слабо сказано. Так только принято говорить — солдат тоскует. А в действительности солдат на войне живет иначе. Почти в ином измерении. Становится другим. Все, что было до войны, отдаляется, кажется нереальным, напоминает порой сон. Довоенный мир Виктора Таманского был миром реальным. Тайга. Безбрежная гладь реки. Снежная, с трескучими морозами зима. Короткая весна, знойное лето, радующая глаз золотом листьев осень. Извечный, неизменный ритм природы. Виктор не представлял себе, что он мог родиться не на берегу сибирской реки. Он был мальчишкой, когда через Подгорное пронеслась революция. Промчалась двумя эскадронами красных партизан, которые расспрашивали про царских казаков. Детишки — а те всегда все знают — сказали им, что казаки переправились недавно на другой берег Оби и что у них утонули во время переправы несколько лошадей, потому как погнали их вплавь, а Обь — как известно — не ручей.