Пора по домам, ребята

Пора по домам, ребята

БАЛЛАДА О ПЕРВОМ БАТАЛЬОНЕ

Однажды Ярослав Ивашкевич в разговоре со Збигневом Домино поинтересовался, откуда у него такая необычная для коренного поляка фамилия. «К сожалению, — вспоминает Домино в одном из своих эссе встречу с великим Мастером, — я не знал происхождения моей фамилии. Ивашкевич мягко пожурил меня за это и высказал предположение, что она, вероятно, была занесена под Жешов из Италии». Лишь много лет спустя писатель нашел в книге жешовского историка-краеведа Франтишека Котули упоминание о том, что во времена седой древности некоего селянина из Будзивоя за смелость и находчивость, проявленные в сражении с ордой кочевников, польский король произвел в шляхтичи и повелел ему впредь называться Домино…

Но предки писателя издавна жили не в Будзивое, а в Кельнаровой и, сколько себя помнили, были простыми хлеборобами. Впрочем, и они брались за вилы и косы, когда надо было всем миром отстаивать крестьянские права, свой дом, родину. Об этом гласят семейные предания. Есть среди родичей Збигнева Домино участники классовых боев междувоенного периода, бунтари, защищавшие родные пороги от карателей Пилсудского, борцы антифашистского Сопротивления. Отважным воином был отец писателя, Станислав Домино, старший сержант артиллерии, кавалер многих боевых орденов, прошедший в рядах дивизии имени Тадеуша Костюшко весь ее ратный путь от Ленине до Берлина. Наконец, был солдатом-добровольцем сам будущий писатель.

По молодости лет — 1929 год рождения — Збигнев Домино не попал на большую войну, зато получил боевое крещение на войне «малой», которая была навязана полякам извне и унесла более тридцати тысяч жертв. Он принадлежит к тому поколению польских воинов, которые лучшие свои годы отдали самоотверженной борьбе с реакционным отребьем, пытавшимся по указке с Запада дестабилизировать молодое народное государство, вернуть Польшу в лоно капиталистической системы. На его долю хватило перестрелок, ночных погонь за бандитами, горечи потерь. Позднее, находясь в польском контингенте войск ООН на Ближнем Востоке, Домино увидел воочию звериный оскал современного империализма.

Збигнев Домино прослужил в армии довольно долго. Закончил офицерское училище, потом заочно — юридический факультет, аспирантуру, успешно защитил кандидатскую диссертацию. Но увлекся оперативной журналистикой. Часто выступал в армейской печати. А в 1963 году дебютировал на страницах «Жолнежа вольности» как новеллист. Старшие товарищи — военные газетчики — помогли ему окончательно найти себя, поверить в свои творческие возможности. Удачно сложилась судьба его первой книги — сборника рассказов «Жажда». Взыскательные рецензенты — известные прозаики Войцех Жукровский и Веслав Мысливский — единодушно рекомендовали рукопись издательству Министерства национальной обороны. Теперь за плечами у Домино двадцать лет работы в литературе. Опубликовано им двенадцать книг.

Есть в последней книге писателя, публицистическом сборнике «Через год, через день…», согретое особенно теплым чувством эссе «Полковник Залуский». И это не случайно. Збигнев Залуский дорог автору не только как друг и наставник, терпеливо и тактично руководивший его первыми прозаическими опытами. Огромны заслуги этого блестящего писателя-публициста перед польской культурой. Герой-фронтовик, принципиальный, по-государственному мыслящий коммунист Залуский до конца боролся с фальсификаторами истории и сторонниками дегероизации литературы о войне. Брошенному им в конце пятидесятых годов призыву — создавать исторически достоверные произведения о польско-советском братстве по оружию, о вкладе Войска в упрочение народного строя, создавать идейно-четкую литературу, «которой нет», как, полемически заостряя, подчеркивал он, — вняли прежде всего обстрелянные, не чуждые солдатской лямки писатели-коммунисты: Я. Герхард, З. Сафьян, Е. Гжимковский, В. Билинский, Р. Лисковацкий и другие. Так постепенно возникло в польской прозе новое батальное направление. И Збигнев Домино один из наиболее последовательных его представителей.

Обширная и стилистически разнообразная новеллистика Домино (ей писатель отдавал предпочтение около десяти лет, прежде чем взяться за крупные полотна) населена персонажами, вовлеченными зачастую в сложные, драматические конфликты, порождаемые войной или ее последствиями. Его герои — наши современники, порой с военным прошлым, которое у них в постоянном, так сказать, репертуаре воспоминаний, влияющих на их настоящее. Есть чисто батальные рассказы типа боевых эпизодов, где главное для автора — запечатлеть динамику событий. Хотя и здесь абсолютно верна эмоциональная атмосфера и нередко за мелкой, казалось бы, деталью кроется нечто значительное. Например, в рассказе «Лидка» мы видим, как солдаты после боя обнажают головы «жестом наработавшихся жнецов». Точнее не скажешь о тогдашней польской армии, преимущественно крестьянской по своему социальному составу.

В сборнике рассказов «Кедровые орехи» творчески реализован огромный запас впечатлений, накопленный за годы войны в глубоком сибирском тылу, где польскому мальчишке-беженцу стали родными простые колхозники-инвалиды, старики, женщины, заменяющие на поле и лесосеке мужей-фронтовиков, и, разумеется, сверстники, вместе с которыми он работал наравне со взрослыми, обивал пороги военкомата, ждал писем с фронта и горевал, когда приходили очередные похоронки.

Сибирский цикл Домино, который обогащает польскую «Сибириаду», постоянно пополняемую новыми произведениями прозаиков и поэтов из ПНР — гостей Сибири, также отличается стилистическим разнообразием. Здесь и рассказ-репортаж, и классически выстроенная новелла, и почти стихотворение в прозе. Нарочитая приземленность сменяется романтическим взлетом, в текст вплетены строки Лермонтова и местные легенды. Но интересна не только стилистика «Кедровых орехов». На примере судьбы сквозного героя книги убедительно показано врастание паренька-чужестранца в трудовой коллектив сибиряков, зарождение между ним и русскими людьми той крепкой дружбы, какая возможна лишь в условиях совместного труда во имя святого дела — помощи фронту.

Вместе с советскими рабочими герой «Кедровых орехов» способен даже штурмовать Черные камни, самое гиблое место на Великой реке. Польские солдаты из повести «Пора по домам, ребята» под командованием советского офицера штурмовали Берлин… Книги различны по материалу и масштабам описываемых событий. И все же их роднит пафос ощущения «семьи единой», спаянной общими испытаниями и заботами. И тема Сибири, персонифицированная на страницах повести образами майора Виктора Таманского, танкиста Вани Воронина и поляка, старшего сержанта Сташека Родака, добром поминающего сибирские края, тамошний народ, гостеприимный и участливый.

Домино знал фронтовиков отнюдь не по книгам. Под их началом постигал азы воинской службы, вылавливая бандитов. Однако не спешил с написанием о них широкого полотна: тщательно отбирал фактуру, подыскивал решение, достойное последователя З. Залуского. Тем временем писал о действиях Корпуса внутренней безопасности (роман «Блуждающие огни»), о польских военных моряках (повесть «Шторм»), о коммунистах — героях Сопротивления (повесть «Бушующий ураган»), о журналисте с героическим прошлым сотрудника гражданской милиции (роман «Золотая паутина»). А о фронтовиках, как бы примеряясь к ответственной проблематике, писал очерки, короткие рассказы. Один из них, вероятно навеянный беседами с отцом, очевидцем капитуляции берлинского гарнизона, называется «Пора по домам, ребята». Повесть, носящая такое же название, начинается чуть позже, со вступления победителей-костюшковцев на возвращенные Польше Западные земли.

Недавно маршал В. Куликов, главнокомандующий Объединенными вооруженными силами государств — участников Варшавского Договора, писал в «Правде»:

«Первым соединением Войска Польского стала Первая польская пехотная дивизия имени Тадеуша Костюшко, созданная на территории Советского Союза в 1943 году. В следующем году в Войске Польском было уже две армии. Польские войска участвовали в ряде крупных наступательных операций Советской Армии, таких, как Люблин-Брестская, Висло-Одерская, Восточно-Померанская, Берлинская и Пражская».

Откуда взялась идея о создании польской части в СССР и как осуществлялось формирование соединения, с батальоном которого мы знакомимся на марше в первой главе книги Домино? Какие реально существовавшие люди стояли за созданными воображением художника персонажами повести: Таманским, Родаком, Ковальчиком, Яцыной, Брауном и многими другими? Обратимся к событиям сорокалетней давности.

В мае 1943 года было опубликовано сообщение о том, что Советское правительство удовлетворило просьбу Союза польских патриотов о формировании в СССР польской дивизии имени Тадеуша Костюшко для совместной с Красной Армией борьбы против немецких захватчиков.

Этого решения с нетерпением ждали польские антифашисты, нашедшие убежище в нашей стране. Недаром редакция «Вольной Польски», газеты Союза польских патриотов, была завалена письмами читателей, выражавших горячее желание сражаться на фронте в своей национальной части. Однако к ожиданиям примешивалась вполне естественная тревога. Ведь еще была свежа память о выводе генералом Андерсом на Ближний Восток польского корпуса, сформированного и вооруженного за счет СССР по договоренности с эмигрантским правительством Польши. И активистов СПП порой брало сомнение: не исчерпан ли в СССР кредит доверия для поляков?

Советское руководство отнеслось положительно к стремлению польских патриотов-антифашистов разделить с Красной Армией бремя борьбы. Об энтузиазме, охватившем поляков, свидетельствует такой факт: всего через двадцать дней после публикации в газете дивизия насчитывала более 15 000 добровольцев!

На проселке, ведущем от станции Дивово к Сельцам, месту формирования, зазвучали песни. Люди шли и пели, ибо с каждым шагом приближались к осуществлению заветной мечты. Шли целыми семьями. Четыре брата-богатыря Пишчеке: Михал, Владислав, Юзеф и Казимеж. Юная Анеля Кживонь (будущий Герой Советского Союза) с сестренкой Марысей и дядей Франеком. Кадровый поручик Высоцкий (тоже удостоенный звания Героя) со своей колхозной бригадой в полном составе… В дивизию принимали с восемнадцати до пятидесяти лет. И добровольцы, чей возраст не соответствовал указанному цензу, кто прибавлял себе два-три годка, а кто тщетно старался убавить десяток.

Вместо уставной «зари» по приказу комдива Берлинга играли древний боевой сигнал — краковский хейнал. Говорят, эту мысль комдиву подсказал писатель Путрамент. Серебристый звук трубы плыл и вдруг обрывался над берегами Оки, которая удивительно напоминает Вислу, о чем пелось в дивизионной песне. Здесь формировались три пехотных и артиллерийский полки, учебный и санитарный батальоны, зенитно-артиллерийский дивизион и пять отдельных рот: противотанковых ружей, разведки, связи, противохимической защиты и автомобильная. Костюшковская дивизия создавалась по штатам советской гвардейской дивизии. Ее заботливо обеспечивали не только всеми видами положенного довольствия, табельного имущества, но и даже самым дорогим — офицерскими кадрами. В деловой переписке высоких инстанций, относящейся к тогдашнему периоду, фигурируют, например, и такие пункты:

«…направить для службы в дивизию им. Тадеуша Костюшко:

а) джаз-оркестр (вместе с инструментами), находящийся в распоряжении Комитета по делам искусств…

б) бригаду польских кинооператоров, находящихся в распоряжении Комитета по делам кинематографии…»

По указанию Государственного Комитета Обороны сверх штатного расписания были укомплектованы танковый полк и отдельная авиаэскадрилья. Затем эскадрилья превратилась в авиаполк «Варшава», а бронетанковый полк — в бригаду имени Героев Вестерплятте. И солдаты понимали, что сверхштатные части усиления, эти и многие другие, создаются с заботой о максимальном сокращении потерь. Но как бы ни была масштабна картина создания дивизии (а всего десять месяцев спустя в СССР уже завершилось формирование целой польской армии), память обращается к боевому крещению костюшковцев 12—13 октября 1943 года на белорусской земле, под Ленино.

Эта битва была важным эпизодом начального этапа длительной и упорной борьбы за так называемый «Белорусский балкон» с войсками фельдмаршала фон Клюге, которым удалось закрепиться на заранее подготовленных рубежах перед Днепром. Узнав о появлении костюшковской дивизии, гитлеровское командование приказало люфтваффе «повторить полякам 1939 год». Несмотря на массированные бомбовые удары, они выстояли. Не раз в трудную минуту советские бойцы спешили на выручку польским товарищам по оружию. Актеры дивизионного театра и джазмены, переквалифицировавшись в санитаров, перевязывали и вытаскивали из-под огня раненых.

За два дня упорных боев костюшковцы в тесном взаимодействии с советскими соединениями форсировали реку Мерея, прорвали оборону яростно огрызавшегося противника, уничтожили его важные опорные пункты, сбили с господствующих высот и разгромили основные силы целого ряда отборных подразделений гитлеровцев, с честью выполнив первое боевое задание. Велико было политическое значение битвы под Ленино. Польский солдат, вступив в бой на главном фронте второй мировой войны, рядом с могучим и надежным союзником, тем самым открывал себе путь на родину, который одновременно был путем к новой жизни. О первом и последнем бое костюшковцев хорошо сказал З. Залуский:

«…благодаря польским залпам, гремевшим от Ленино и вплоть до Берлина, история Польши впервые окончательно и бесповоротно слилась с историей мирового рабочего движения и с историей социализма, с мировой историей. Той, которая отныне и вовеки будет летописью борьбы за мир».

Заметный след оставил бой под Ленино в польской документально-мемуарной и художественной литературе. Раньше всех откликнулся на это событие известный поэт Люциан Шенвальд яркой романтической «Балладой о первом батальоне», который был поднят в атаку советским майором Ляховичем. Домино создал свою балладу. О первом батальоне без войны. Война приходит лишь в воспоминаниях.

Пользуясь суховатым, сдержанным стилем «раскавыченного» воинского документа, автор пишет:

«Дивизия, в состав которой входил батальон майора Виктора Таманского, спустя всего несколько дней после окончания войны вместо распоряжения о демобилизации получила приказ о срочной переброске в расположенный между Колобжегом и Кошалином район Польши. Перед ней была поставлена задача: собственными силами и с помощью средств, которые удастся организовать на месте, заняться в выделенном районе освоением земель, и в первую очередь крупных помещичьих имений, не допустить, чтобы хоть один клочок или один колосок пропали даром. А бойцам разъяснить, что освоение воссоединенных земель имеет для Польши не только экономическое значение, но еще и политическое — возвращаются Польше ее исконные земли, которые победоносно были отвоеваны у гитлеровцев. Задачу, поставленную перед дивизией, считать боевым заданием».

Заполняются начальные страницы мирной летописи пехотной дивизии, представленной читателю батальоном майора Таманского, а чаще взводом старшего сержанта Сташека Родака. Они, эти страницы, проникнуты очень характерным для того периода духом самодеятельности, к которой постоянно приходилось прибегать солдатам-первопроходцам, начинавшим с нуля освоение огромных просторов, которые по чьему-то меткому выражению частенько напоминали «лунный пейзаж», холодный и безжизненный. Западные земли Польша получила в состоянии, исключающем немедленное начало сельхозработ. Было уничтожено 25 % крестьянских усадеб. Поголовье скота составляло 3—10 % довоенного уровня. Половина повятовых центров была разрушена на 50—70 %, а Вроцлав и Глогов — на 90 %. Почти все отрасли промышленности находились в полнейшем запустении. Заросшая бурьяном земля таила десятки миллионов смертоносных мин и фугасов. Вопреки неблагоприятным условиям армия в 1945—1946 годах, согласно официальным данным, вспахала и засеяла свыше 120 тысяч гектаров земли и собрала урожай с полей площадью свыше 150 тысяч гектаров. Одновременно было собрано, отремонтировано и передано гражданским властям для распределения среди осадников и репатриантов большое количество сельхозинвентаря.

Повесть бережно доносит и тогдашние внутренние процессы, наблюдавшиеся в солдатской среде. Ведь наступала естественная перемена ролями, а следом и неминуемая ломка в иерархии авторитетов, сложившейся на фронте. Еще вчера было известно, кто лучше действует днем, кто ночью, кого ставить на гранатометание, а кто надежнее прикроет огнем, когда надо будет делать перебежку. Теперь же мастера меткого огня и штыкового боя превращались в подручных своих недавних «ведомых», оказавшихся более сведущими в землепользовании и уходе за скотом. Причем темпы психологической перестройки на новый лад объясняются автором не навыком беспрекословного подчинения и мистическим «зовом земли», которому как бы автоматически могло поддаться мужицкое войско той поры. Вообще писателю чуждо свойственное некоторым его собратьям по перу — «деревенщикам» — любование якобы незыблемой кондовостью польского крестьянина.

Фронтовая школа гражданственности и патриотизма помогает героям Домино осознать многогранность воинского долга, совпадение новых задач армии с общенародными, общегосударственными задачами. Энтузиазм их так велик, что увлекает и штатских: местных поляков, которые гнули спину на немецких помещиков, а также репатриантов, бывших узников гитлеровских концлагерей и пленных. Несмотря на перенесенные невзгоды, они находят в себе силы стать в одном ряду с солдатами на фронте освоения воссоединенных земель.

В 1982 году на встрече группы деятелей культуры ПНР с личным составом Костюшковской дивизии зашел разговор о необходимости создания книг, которые бы принципиально по-новому трактовали военную, армейскую тематику. Думается, именно к таким новаторским книгам принадлежит повесть «Пора по домам, ребята!». Солдаты, в рамках необходимой субординации и дисциплины, практически вступают здесь в производственные отношения. Сплачиваются в трудовой коллектив.

Неожиданный, но соответствующий исторической правде поворот сюжета, превращающий военную повесть в военно-производственную, дает автору ряд преимуществ. Позволяет, например, показать советского офицера-интернационалиста Таманского в двух ипостасях — боевого комбата и специалиста сельского хозяйства, который щедро делится своим опытом с поляками-однополчанами. На фоне эпического повествования о мирных делах солдат контрастнее выделяется сцена глумления классовых врагов над Родаком, когда тот приезжает в родную деревню в отпуск. Конечно же, повесть являет собой подлинный апофеоз коллективного труда на земле, о целесообразности которого Домино, кстати, не устает повторять в своих произведениях.

«Всякая революция лишь тогда чего-нибудь стоит, если она умеет защищаться…»[1] — говорил Владимир Ильич Ленин. Польскую революцию, молодое польское государство защитили от происков реакции солдаты народного Войска, созданного при поддержке Советского Союза. Обращаясь к ним, маршал Польши Михал Роля-Жимерский писал в приказе от 17 июля 1946 года:

«…Мы не спрашивали, предусматривают ли уставы и военные теории, разработанные в академиях, чтобы солдат пахал, сеял, косил для крестьянина, чтобы он боролся за порядок и безопасность и брал на себя охрану жизни и имущества граждан, чтобы он, сменив винтовку на книгу и газету, нес людям сознательность и слово правды, но мы были и будем всюду, где потребуется защитить Польшу не только винтовкой, но и молотом, плугом, словом и личным примером…»

13 декабря 1981 года сыновья этих солдат, одетые в военную форму, по приказу генерала армии Войцеха Ярузельского выступили на защиту социалистического строя — завоевания своих отцов.

Не всякое произведение художественной литературы выдержит сопоставления с историческими документами и бурными событиями реальной действительности, исполненными страстей и борьбы. Повесть «Пора по домам, ребята» выдерживает, ибо тоже борется. Она очень нужна сейчас, когда польское антисоциалистическое подполье заигрывает и братается с реваншистскими кругами ФРГ, ратующими за пересмотр известных международных документов, которые определяют статут Воссоединенных земель, как интегральной части польской территории. И очень важен горький урок, каким обернулась для Сташека Родака побывка в родной деревне Калиновой. Здесь старший сержант услыхал, как замирающие в памяти отголоски войны сливаются с вполне реальными выстрелами новых кровавых схваток между сторонниками и противниками народной власти. В собственном доме он был вероломно пленен бандой «Орлика», который сохранил ему жизнь лишь из тактических соображений, как местному уроженцу. Но за отказ присоединиться к бандитам Родак был подвергнут унизительной порке и отпущен с разбитым автоматом. Потеря автомата, доставшегося ему на фронте от убитого командира взвода, была гораздо обиднее побоев. Ибо старший сержант открыл для себя, что впереди еще бескомпромиссная борьба с классовым врагом и надо быть бдительным, держать оружие наготове. Что ж, вполне актуальное открытие…

М. Игнатов

1

Весна! Солнечно, тепло, зелено. Слегка холмистая местность. На западе, у самого горизонта, темнеет лесной массив. С юга течет не очень широкая, но полноводная речка. Населенных пунктов в окрестностях немного. Может быть, поэтому уже издали бросается в глаза внушительное здание из красного кирпича — не то замок, не то усадьба. К нему ведет тополиная аллея. Неподалеку невысокие кирпичные флигеля для прислуги, амбар, конюшни, овины. Вдали, в поле, виднеется одинокая почерневшая ветряная мельница с распростертыми крыльями. Пусто здесь теперь и тихо, но повсюду следы недавних боев. Развороченный асфальт. Воронки от бомб. У самой дороги — обгоревший танк, чуть дальше — другой. Остовы разбитых машин, искореженные орудия, зигзагообразная, еще не зарубцевавшаяся, не поросшая травой линия окопов.

По дороге среди холмов и широких полей вьется длинная колонна.

…Необычная эта колонна, и необычное войско. На первый взгляд нет в ней никакого порядка. Конные упряжки — от подвод до изящных бричек, — грузовые автомашины, трактор с сеялкой на прицепе, мотоциклы. И среди всего этого бредут несколько коров и пара незапряженных лошадей. А если присмотреться повнимательнее, то на устланной соломой фурманке можно увидеть и огромную свиноматку, кормящую как ни в чем не бывало розовеньких, с носами-пуговками поросят. Весьма возможно, что в этом странном караване можно обнаружить и кур, и гусей. Ведь если есть здесь две собаки, обыкновенные дворняги, и огромный серо-бурый кот, который, зажмурив глаза, свернулся клубком на коленях совсем молоденького ездового, то, конечно, в этом кочующем Ноевом ковчеге могут быть и всякие другие божьи твари.

Все — начиная с рядовых и кончая офицерами — чувствуют себя раскованно, свободно, нет той обычной армейской подтянутости, четкости. Никаких козыряний, приказаний, покрикиваний. Кажется, что каждый занимается чем хочет. Но это только кажется. Бойцы в колонне — опытные солдаты-фронтовики. У многих за плечами немалый путь, от первого боя под Ленино до Берлина… Тепло, спокойно, вот каждый и устроился, как ему удобнее. Одни отсыпаются за все время, другие, подставив лица солнцу, курят, ведут неторопливый разговор, глазеют по сторонам. Кто-то лениво и тихонько наигрывает на гармошке, кто-то напевает. Тоже тихонько… На одной из подвод из рук в руки переходит фляжка: глоток водки разве повредит? Лениво, медленно, с виду беззаботно движется длинная колонна. И только по тому, как солдаты относятся к оружию, можно догадаться, что это войско видало всякое. Вроде бы каждый расслаблен, занят своими делами, но винтовка или автомат всегда под рукой, да и от дороги не отходят, никто не слоняется по обочинам, ибо черт его знает, что это за местность, ведь она еще не разведана, а с минами шутки плохи.

Наиболее занятым и всецело поглощенным своими делами был в эту минуту в колонне командир второго взвода молоденький старший сержант Сташек Родак. Его взвод назначен дежурным подразделением на марше. Сержант метался туда и обратно вдоль всей колонны, следя за тем, чтобы все было в порядке. К счастью, его трофейный мотоцикл работал что надо, только вот мощный мотор «харлея» без глушителя ревел и дымил безжалостно. Родак не обращал внимания на подтрунивания товарищей, прибавлял газ и срывался с места, поднимая за собой клубы пыли. Сейчас он мчался навстречу движению растянувшейся колонны, надо проверить, как справляется Ковальчик с этими чертовыми коровами. Несмотря на то что все шагают не торопясь, а идущие в голове колонны «студебеккеры» пилят на первой скорости и время от времени останавливаются — хвост все больше отстает. «Черт возьми, что за войско! Коров им захотелось!» — ругается в душе Родак, но приказ есть приказ, поэтому он и назначил старшим Ковальчика, выделил ему еще двоих в помощь, чтобы приглядывали за скотиной. Вот приближается последняя подвода, а Ковальчика и его пяти коров что-то не видать. Родак резко притормозил.

— Что с Ковальчиком?

Дремавший на облучке высокой желтого цвета брички пожилой черноволосый капрал зевнул и лениво кивнул головой назад.

— Отстал, наверное.

— Отстал, отстал! Это я и сам вижу, а давно?

— Да нет, не так уж.

— Подтянись, а то и ты тащишься как черепаха…

— Лошади устали… Далеко еще?

— Вон там, наверное, — показал Родак рукой на кирпичное здание, прибавил газу и помчался искать Ковальчика. «Врежу старику, невзирая ни на что, — обещал сам себе сержант. — Этому Ковальчику можно сто раз говорить одно и то же, а он все равно стоит на своем. Упрямый мужик».

Смотреть за коровами Ковальчик, собственно говоря, сам напросился. «Так скотину надо понимать, товарищ старший сержант! Корову по стойке «смирно» не поставишь, к ней надо иметь подход, а как же», — убеждал он. Вот они. Наконец-то. Родак оглянулся. Колонны уже не видно. Ковальчик со своими коровами отстал, наверное, километра на три. Стоят теперь на изгибе шоссе в тени придорожной липы. Тридульский как ни в чем не бывало спит себе на подводе, Дулик кормит травой из рук буренку, а Ковальчик — Родака чуть не хватил удар — стоит на коленях, зажав ногами ведерко, и доит корову, только переброшенная за спину винтовка подпрыгивает.

— Ковальчик, может, объясните, что за цирк вы здесь устроили?

— Надо же подоить коров. Обязательно. А то вымя у них лопается от молока, — объяснил Ковальчик, не прекращая доить.

Сильные струи молока брызгали в ведерко. Видно было, что Ковальчик доить умеет.

— Плевать я хотел на то, лопаются они или не лопаются! Был приказ не отставать от колонны? Был. А вы что?

Ковальчик спокойно закончил дойку. С трудом поднялся, держа перед собой наполненное пенящимся молоком ведерко.

— Товарищ старший сержант, скотина — это скотина.

— Скотина, скотина… — Родак проглотил слюну, только теперь почувствовав мучительное желание попробовать свежего молока. — Дали бы хотя немного напиться.

— Жирное, хорошее. У этой «сементалки» самое лучшее, хотя и у той черной тоже ничего…

Родак сдвинул конфедератку козырьком назад и прильнул к ведерку. Парное молоко напомнило ему вдруг бабушку, мать и родной дом. Пил долго и жадно. Вытер губы тыльной стороной ладони.

— Ковальчик, если вы сейчас же не соберете манатки и не поспешите, то нам обоим нет никакого смысла показываться майору на глаза. Понятно?

— Так точно, товарищ старший сержант, только скотина не сможет идти быстрее.

— Это, интересно, почему? — снова разозлился Родак.

— А потому, что она не в состоянии идти быстрее. Устала очень, да и напоить ее надо бы…

— Ладно, ладно… Поменьше болтайте, а делайте, что вам велят. Я не собираюсь из-за вашей глупой скотины получать нагоняй от Таманского.

— А буренка даже хромает. Гляньте, товарищ старший сержант… Дулик, дай нож, надо подрезать ей копыто. А майора Таманского вы, товарищ старший сержант, не бойтесь. Он сам мне вчера сказал, когда мы осматривали с ним скотину, чтобы о ней заботиться, ведь война-то закончилась и надо браться за хозяйство. Грех загубить такую дойную корову. Майору она тоже понравилась. Видно, в скотине разбирается. Говорил, что у себя дома, в России, работал в колхозе. Из крестьян он…

— Я тоже разбираюсь в коровах, ну и что из того? Догоняйте скорее…

С Ковальчиком можно было бы объясняться до бесконечности. Родак знал это по собственному опыту. На одной из улиц Берлина с ним приключилась такая вот история. Взвод залег — немецкий пулемет не давал поднять головы. А к тому же еще снайперы. На Поморском валу и уже в Берлине батальон майора Таманского понес большие потери. Только во взводе Родака погибло пять бойцов, шесть тяжелораненых попали в госпиталь. А пополнение все не поступало. И вот тогда, на той берлинской улице, когда немецкий снайпер ранил хорунжего Домасевича, Родак — по распоряжению командира роты — принял командование взводом и одновременно получил приказ взять каменный дом на другой стороне улицы, где засел снайпер, откуда летели «фаустпатроны» и лупили пулеметы. По правде говоря, Родак не очень-то представлял себе, как приступить к выполнению этого задания. Проще всего было бы отдать приказ атаковать, попытаться проскочить через улицу, а потом будь что будет. Такое решение он и принял. Когда он собрался поднять людей и броситься вперед, вдруг из-за угла показался немецкий танк и двинулся на них. Обстановка изменилась. И вот именно тогда-то старый Ковальчик показал, на что он способен. Ничего не говоря, приготовил связку гранат — и никто толком не успел заметить, как он подбил танк. Родак воспользовался этим и поднял взвод в атаку. Так они овладели домом, Ковальчик получил потом «Крест за храбрость», а Родак — звание старшего сержанта…

…Колонна остановилась. К Родаку подбежал связной с приказом немедленно явиться к командиру батальона.

Майор Виктор Таманский, высокий, крепко сложенный, черноволосый, смуглолицый мужчина, стоял, опершись спиной о крыло «студебеккера», и, постукивая пальцем по разложенному планшету, что-то объяснял окружившим его офицерам. Родак одернул мундир, проверил крючки на воротничке, сдвинул назад кобуру пистолета и, вскинув пальцы к козырьку, доложил:

— Товарищ майор, дежурный офицер по батальону старший сержант Родак прибыл по вашему приказанию.

Майор взглянул на сержанта, козырнул и продолжил прерванный разговор:

— Итак, товарищи офицеры, то, что мы видим на горизонте, эти усадебные постройки, это, если верить моей карте, и будет как раз то поместье, которым мы должны, на этот раз по-хозяйски, овладеть. А называется оно Грюн, что по-нашему и по-вашему означает, кажется, Зеленое. Я правильно говорю, политрук? — Капитан Затора, рослый блондин, заместитель командира батальона по политико-воспитательной работе, улыбнулся и утвердительно кивнул головой:

— Верно, товарищ майор. Зеленое.

— Ну и бог с ним, — добавил Таманский по-русски.

Майор Таманский был чистокровным русским, с поляками шел от самого Ленино, а в минуты хорошего настроения шутил, что именно из-за фамилии, оканчивающейся на «ский», кадровики после выписки из госпиталя направили его в формируемую на Оке польскую дивизию, чтобы помог союзникам своим боевым опытом. Так с ними и остался. С первых же дней Таманский считал для себя делом чести выучить польский, чтобы разговаривать со своими бойцами на их родном языке. И это ему почти удалось. Даже известная польская скороговорка «Не пепш, Петше, вепша пепшем» — «Не перчи, Петр, поросенка перцем» — теперь уже не застигала его врасплох. Он понимал все, хотя разговор давался ему еще с трудом.

— А ты куда запропастился, Родак? Хорош дежурный офицер! Командир должен его разыскивать, а потом еще полчаса ждать.

— Разрешите доложить, товарищ майор, хвост колонны немного отстал.

— А что случилось?

— Да Ковальчик с коровами возится.

— Это тот, усатый, с Крестом за храбрость?

— Тот самый, товарищ майор.

— Прекрасный солдат и хозяин хороший. Такие нам теперь нужны, вот так-то. И без ухмылок, товарищи. Война закончилась, пора возвращаться к нормальной жизни. На заводы, к земле, к коровам. И нечего стыдиться. Чего я только жду не дождусь — так это вернуться поскорее на свою пашню… Но всему свое время… А теперь, старший сержант, слушай мой приказ.

— Слушаюсь, товарищ майор.

— Возьми пару смекалистых ребят и сгоняй вон в ту усадьбу. Разведаешь все, посмотришь, понюхаешь, что там и как. Вернешься и доложишь. А мы пока подождем здесь, позагораем на солнышке. Только мигом, Родак. Мигом. Понятно?

— Так точно, товарищ майор.

— Ну давай, сынок…

До усадьбы было километра два. Родак посадил отделение капрала Квятковского на два мотоцикла с колясками, вскочил на своего «харлея», и они двинулись. По дороге он обдумывал, как лучше разведать объект, и одновременно внимательно оглядывал все вокруг. Еще раньше его поразило полное отсутствие людей. Едва они свернули на ответвление шоссе, ведущее на север, — людей как вымело. А ведь на основных магистралях, идущих с запада на восток, шло настоящее переселение народов. Кого только там не было: узники из концлагерей, военнопленные, вывезенные на принудительные работы в Германию, ну и сами немцы, преимущественно гражданские лица, брели как неприкаянные и в ту и другую сторону. А здесь — чем дальше на север, тем безлюднее. Поэтому эта стоящая особняком великолепная усадьба, к которой они приближались, вызывала интерес. Подъехав к чугунным воротам парка, Родак подал знак рукой. Мотоциклы остановились. К нему подошли Квятковский и Травка. Остальные бойцы с автоматами на изготовку зорко осматривались по сторонам.

— Ни души, — забеспокоился Травка.

— Разделимся на три группы, — скомандовал Родак. — Ты, Квятковский, пойдешь с кем-нибудь направо, к этим флигелям, Юлек — налево, через парк до самой ветряной мельницы. Возьмешь с собой Зелека. А я с Гожелей и Брауном осмотрю дворец. Если все будет в порядке, встретимся у главного входа.

— Ребята, вон там, в окне, как будто бы что-то мелькнуло.

Гожеля, ровесник Родака, показывал рукой на густо заросшую диким виноградом мансарду.