Всемирная история сексуальности

Французский придворный церемониал настаивал на соблюдении должной дистанции, даже в интимных кругах. Когда королева и принцессы танцевали в балете, ни один мужчина не мог быть в танце, а когда король танцевал, ни одна женщина не была допущена на сцену. Только в исключительных случаях допускались балеты mixtes, в которых джентльмены — но только из высшей аристократии — исполняли тот же танец, что и принцесса. Именно этот пункт этикета сделал «пародию» обычной в придворном балете. Там были либо только мужчины, либо только женщины, причем некоторые из них были одеты как представители противоположного пола.

Но маскировка секса только усиливала сексуальный стимул сцены. Как ни скромна была трактовка, как ни сдержанны были движения, тем не менее театр и прежде всего балет создавали эротическую атмосферу, которая не могла не затронуть ни стариков, ни молодых. Не было никакой необходимости даже выступать. Генрих IV показал состоятельным кавалерам, как подобраться к дамам сцены. Вскоре жизнь за кулисами частных театров, а также придворных театров, куда допускались профессиональные актрисы, стала совершенно свободной. Кавалеры пробирались в гримерные танцовщиц, певиц и актрис или приглашали их в промежутках в свои ложи, которые были устроены так, что там можно было поболтать или сделать что-нибудь ещё незамеченным. Писатели достаточно подробно остановились на социальной функции, выполняемой театральными ложами. Их эротическая функция была ещё больше. В XVIII веке в парижских театрах были ложи, задние стенки которых были занавешены, и в них стояли удобные диваны.

Все эти filles de l'opera (оперные девицы), хористки и артистки кордебалета, должны были не только хорошо танцевать и петь, но и свободно предоставлять свои прелести в распоряжение завсегдатаев театра, арендаторов лож. Звезды балета, естественно, стремились к большему. Из трех ведущих балерин царствования Людовика XIV две были обязаны своей славой главным образом их галантным приключениям. Только самая опытная актриса из трех, Мари Саль, не интересовалась мужчинами: она была лесбиянкой. Ее соперница, Камарго, родившаяся в Брюсселе в старинной семье испанской знати (ее дядя был великим инквизитором), была соблазнена ещё совсем молодой неким графом де Меленом. Впечатляющий список ее более поздних любовников включал герцога де Ришелье и графа де Клермона.

Любовная карьера третьей, Барберины, была ещё более авантюрной. Ее настоящее имя было Барбара Кампанини. Она покинула свой итальянский дом в очень раннем возрасте и сделала хит в Париже с гротескными танцами, через которые, однако, знатоки распознали ее настоящую красоту. Французские аристократы и английские лорды сражались за нее на дуэлях. Фридрих Великий нанял ее для своей оперы в Берлине, и когда она задержалась в Венеции, наслаждаясь любовным романом вместо того, как она должна была быть в Берлине, он послал в Сенат Венеции официальное требование о ее экстрадиции. Как бы невероятно это ни звучало, Барберина была насильно доставлена в Берлин.

Портрет Барбары Кампанини «Барберины» (1721–1799)

Школа Розальба Карера

Но этот каприз вскоре был забыт. Место, которое она заняла в обществе Берлина и Потсдама, было таким, какого не достигал ни один другой художник ни до, ни после. Король, как правило, не большой поклонник женщин, был постоянным гостем в ее доме, и был совершенно безутешен, когда она вышла замуж за сына великого канцлера, Cocceji, и отправилась с мужем в Силезию. Брак вскоре распался, но любовная карьера Барберины была закончена. Подобно Камарго, она проводила вечера своих дней в благочестивых делах. Она основала и возглавила особенно строгий монастырь для благородных дам, которые должны были ходить в серых платьях для покаяния. Фридрих Вильгельм II вознаградил ее за заслуги, создав графиню Баршау и наградив ее гербом с девизом Virtuti Asylum.[110]

Тем временем в Парижской опере взошла новая звезда, превзошедшая всех своих предшественниц если не в художественном таланте, то уж точно в скандальном разнообразии любовных похождений. Это была Мари — Мадлен Гимар. Она жила в небывалой роскоши, но использовала часть больших сумм, которые ее таланты и обаяние приносили ей в щедром покровительстве искусству. Революция положила конец ее славе, и она умерла в полной нищете. Эдмон де Гонкур написал трогательный рассказ о ее жизни. Многие её современники лелеяли менее приятные и продолжительные воспоминания о ней, так как она заразила сифилисом некоторых своих любовников, в том числе принцев и герцогов. Это действительно не было редкостью среди вельмож мира любви. Принцесса Лизелотта Пфальцская пишет о дворе Людовика XIV, что принц Фридрих Карл Виртембургский заразился той же болезнью от танцовщицы Дехат (Dechats) и умер от нее.

Маршал рекомендует временные браки

Танцовщицы первыми проникали в высшее общество и достигали его легче всего, но певицы и, тем более, актрисы не отставали от них. Среди дам, допущенных в постель регента, герцога Орлеанского, была актриса по имени Флоренс (ее фамилия неизвестна). Сын, рожденный от этого союза, получил епископскую митру и титул герцога, но этого ему было мало: он хотел стать пэром Франции (pair de France). В этом ему было отказано, ибо, как злорадно заметил герцог Сен-Симон, нужно знать, кто такой пэр Франции, а регент не признал его своим законным сыном. Чтобы утешить его, он сделал его архиепископом Камбре. Актриса Кино, ещё одна близкая родственница регента, уговорила герцога Невера тайно жениться на ней. Актриса Дюкло, которая причисляла Вольтера к своим прежним поклонникам, была любовницей графа Д'Оре. Трагическая актриса Клэрон, сыгравшая главные роли в пьесах Вольтера, вела совершенно веселую частную жизнь: ее любовниками были принц де Субиз, герцог Люксембургский и маркиз де Бисси. Знаменитая певица Софи Арну (Sophie Arnould), исполнявшая главные партии в операх Рамо и Глюка, страстно влюбилась в графа де Бранкаса. Короче говоря, сцена и высшая аристократия прекрасно ладили друг с другом.

Тем не менее, люди сцены оставались кастой парий. Церковь отказала им в таинствах и месте упокоения в освященной земле: их хоронили на кладбище грешников за городом. Не было сделано никакого исключения даже для Адриенны Лекуврер, любовницы графа Морица Саксонского, которая считалась самой верной и добродетельной из всех.

Это факт, что ни в одном веке сексуальные отношения не помогали так мало преодолеть социальные пропасти, как в эпоху галантности. Женщины, которые проникали в высшие круги общества через спальню, всё ещё оставались посторонними. Самым большим успехом, которого им когда-либо удавалось достичь, и то редко, был морганатический брак. Это обеспечивало им и их детям определенный статус в законе, но не признание обществом. Иногда какая-нибудь изюминка общества находила его совесть пораженной. Граф Мориц Саксонский, сам незаконнорожденный отпрыск союза между курфюрстом Августом Сильным и графиней Авророй Кёнигсмарк, стремился найти решение брачной проблемы. Он написал книгу о браке, в которой рекомендовал временные браки.

Браки, полагал он, должны заключаться только на несколько лет; если партнеры соглашаются, контракт может быть продлен, но брак на всю жизнь — это предательство самого себя, неестественное принуждение. Этот взгляд был смелым для своего времени и породил множество острот, но не был воспринят всерьез при дворе, хотя автор, «Marechal de Saxe», который поступил на службу к Людовику XV, был одним из самых известных полководцев Европы. Вероятно, это показывало, что, хотя отец и признал его своим законным отпрыском, он всё ещё чувствовал себя не совсем в своей тарелке.

Орден содомитов

Половая реформа, проведенная в эпоху галантности и в галантном мире, шла в другом направлении. Это было именно то, что его противники впоследствии утверждали как свое собственное: движение «назад к природе». Задолго до того, как Жан-Жак Руссо придал этой фразе социально-революционное содержание, высшее общество узурпировало ее и жило в соответствии с ней. Половой инстинкт, как утверждалось, был естественным, и поэтому ему нечего было стыдиться. Женщины были созданы для любви, но они ни в коем случае не были созданы просто для удовольствия мужчин. Они сами имели активное право любить: они имели право выбирать своих любовников и изменять их, если другой нравился им больше. Там не было подчинения слабого пола в любовной жизни, как это было в древнем мире и в эпоху Возрождения.

Если и была какая-то разница в ранге между мужчиной и женщиной — если предположить, что оба принадлежали к одному и тому же социальному классу — то только потому, что женщина стояла выше. Она была в центре частной и общественной жизни. Всё вращалось вокруг неё, и каждый хорошо воспитанный мужчина должен был изо всех сил стараться сделать жизнь женщины как можно более приятной. Но этот новый культ женщины принципиально отличался от культа женщины Средневековья. Кавалер эпохи рококо не имел ничего общего с рыцарем миннезингеров, который считал, что должен скрывать свое прелюбодеяние в романтических и, если возможно, трансцендентальных одеждах. Теперь люди вели себя гораздо естественнее. Они тратили меньше времени на предисловия и не стремились превратить свои любовные похождения в драмы страсти.

В ту эпоху, как и в любую другую, были, конечно, дела чести, которые заканчивались трагически, но люди уже не считали героизмом убивать других мужчин или рисковать собственной жизнью ради женщины. Дуэли из-за женщин были гораздо реже, чем в XIX веке; этот вид рыцарства только вернулся в моду с романтическим движением и лишь рост современного капитализма вновь пробудил чувство собственности, в том числе собственности у женщин. Любовь и обладание не совместимы друг с другом. Даже если женщина отдавалась мужчине из материальных интересов, она не становилась его собственностью. Ей самой было что подарить, и она обменяла это на другое удовольствие, но она не продала себя: она не стала собственностью этого человека, чтобы делать с ней всё, что ему заблагорассудится.

Любовь между мужчинами была полностью запрещена. В царствование Людовика XIV при Версальском дворе разразился последний большой скандал гомосексуалистов. Некоторые представители высшего дворянства, включая герцога де Грамона, принца Конти и маркиза де Берана, основали общество, члены которого обязались не иметь никаких отношений с женщинами. Под кафтанами у них был золотой крест, изображавший мужчину, топчущего ногами женщину. Директор придворного театра и оперы, известный композитор Жан-Батист Люлли, флорентиец по происхождению, был вовлечен в дело. Он был назван «царем Содома», а члены Ордена были известны как содомиты. Людовик XIV энергично вмешался и на долгое время положил конец этой и всем другим педерастическим ассоциациям.

Это, очевидно, не изгнало гомосексуализм из мира. Должно быть, в этот век, когда правили женщины, гомосексуалистов было столько же, сколько и в любой другой. Но люди с такими наклонностями должны были потакать им незаметно, в узком кругу друзей. Даже короли, чьи вкусы были в этом направлении (как говорили, Фридриху Великому), должны были держать их в неведении. Гомосексуализм считался неестественным, что означало «негалантный». Эпоха не понимала таких отклонений, даже когда их происхождение было физиологическим. Только в Британии, где калеки во многих отношениях отличались от калек континента, гомосексуализм был признан «модным» в XVIII веке.[111]

Доминирующее положение женщины в общественной жизни, бесчисленные обожествления женщины на бумаге и холсте свидетельствуют о том, что мужчины стали довольно мягкими и женственными. Однако это было не так. Кавалер в стиле рококо не был ни подкаблучником, ни физическим слабаком. Мужественность больше не была мерилом достоинства мужчины, как это было в эпоху Возрождения; чтобы нравиться женщинам, мужчина не должен был быть жеребцом. Очевидно, однако, что мужчина делал всё возможное, чтобы удовлетворить свою партнершу и в этом отношении. Есть записи некоторых выступлений, которые доказывают, что мужчины эпохи галантности ни в коем случае не уступали в этом отношении тем, кто был раньше.

После брачной ночи Людовика XV с Марией Лещинской его премьер-министр герцог де Бурбон, как того требовала традиция, доложил отцу молодой королевы, королю Польши Станиславу Лещинскому, что всё прошло хорошо. «Король, — говорится в донесении, — лег в постель с королевой и за ночь подарил ей семь доказательств своей любви. Сам король послал ко мне одного из своих приближенных, чтобы сообщить мне об этом, и повторил мне это лично». Мария Лещинская подарила своему мужу десятерых детей, и число незаконнорожденных детей Луи также внушительно. Это даёт основание полагать, что король Людовик, действительно, разрушил себя, физически и умственно, своей слишком интенсивной любовной жизнью. Тем не менее он дожил до 64-х лет, наслаждаясь жизнью до конца.

Парики и кринолины

Половая жизнь в эпоху Людовика XV была во многих отношениях более естественной, чем в эпоху его великих предшественников. Доказательством тому служит не псевдонатурализм пасторальных стихов и картин, вошедших при нём в моду, достигших своего наиболее совершенного выражения в рисунках Буше. Пасторальная аффектация не была изобретением эпохи рококо. Она восходит к Италии XVI века, где это считалось высоконравственным. Иезуиты культивировали её, и суровые цензоры испанской инквизиции не находили ничего предосудительного в том, что пастухи и пастушки говорили друг другу красивые вещи в изысканных стихах. Французское рококо лишь придавало ему живописное выражение, а в пасторальных сценах все громче звучала эротическая нота. И она не должна была быть исключительно символической. Встречи на свежем воздухе, пасторальные эпизоды на лугу или под деревом были теперь частью моды; даже знатные джентльмены и леди потворствовали своим чувствам, не нуждаясь в будуарах или охотничьих ящиках.

Но любовь на открытом воздухе, по крайней мере в парке Боски, даже если не в полностью пасторальных условиях, не могла практиковаться в помпезных костюмах эпохи Людовика XIV. Начало великой реформы одежды предшествовало даже восшествию на престол Людовика XV. Решающий перелом в моде произошел во время регентства, которое показало так много либерализующих тенденций в различных направлениях. Его можно датировать с некоторой точностью: примерно в 1718 году дамы начали бунтовать против строгих платьев и манер[112], которые ввели испанцы и поддерживал le Roi Soleil.

Под влиянием суровой г-жи де Ментенон Людовик XIV в старости стал дисциплинированным человеком. Его исчезновение было встречено с облегчением. Как во внутреннем, так и во внешнем мире наблюдалось общее расслабление. Тяжелые, торжественные женские одежды уступили место платьям из более легких материалов. Женщины носили платья из хлопка и мягкого муслина, которые формировали их фигуры. Декольте были глубокими, иногда позволяя даже показать груди. В доме носили удобные неглиже. Юбки были пышными, шнуровка — менее тесной. Мужская мода тоже приспособилась к новому тренду. Героиня картины Ватто «Безразличие», написанная в 1716 году, ходит в испанских рюшечках и шелковом платье довольно узкого покроя. Несколько лет спустя самым изысканным джентльменам дозволялось появляться в легком сюртуке, почти лишенном лент и кружев. Шеи постепенно становились вполне свободными и защищались только шарфом.

«Безразличие» А.Ватто

Еще более поразительным было изменение способа ношения волос. Длинные пышные парики исчезли; джентльмены теперь носили только плоский парик, заканчивающийся короткой изящной косой; некоторые отваживались вообще обходиться без париков и просто пудрили волосы. Женщины тоже коротко стригли волосы в маленькие локоны — подвиг отваги, неизвестный со времен Римской Империи. Многое из этого было, действительно, только прихотью моды, а мода не вечна. Когда в середине XVIII века буржуазия начала подражать удобным придворным нарядам, Версальские дамы принялись наращивать волосы на оправах; во времена Марии Антуанетты прически были настоящими башнями. Широкие развевающиеся юбки тоже были укреплены снизу каркасами из китового уса и тростника. Французский кринолин, vertugadin или vertugade, который теперь стал вежливой одеждой во всей Европе, был старой испанской модой со времен Контрреформации. Название говорит о том, что первоначально он был задуман как защита или, по крайней мере, символ добродетели, своего рода чрезвычайно увеличенный пояс Венеры. Однако теперь это была отнюдь не неприступная крепость. Его можно было легко поднять с помощью нескольких ловких поворотов, которым люди быстро научились. Кринолин с мужчиной, скрывающимся под ним, был одной из самых популярных тем карикатуристов.

Любовь — это игра, игра в прятки с природой; но поиски не должны затягиваться слишком надолго, иначе партнер станет нетерпеливым и обратится к менее трудным товарищам по играм. Как и во все времена, так и сейчас, истинное ars amandi[113] состояло в удержании равновесия между скрытым и найденным, между отказом и сдачей; и эротическая литература XVIII века была неутомима в своих описаниях всех треволнений и наслаждений искусства любви. Хотя тенденция того времени была направлена на дидактику, писатели пытались придать теме любви ауру поэзии. Сухие трактаты о сексе не интересовали: привычной формой был любовный роман, в котором с равным реализмом могли проявляться самые нежные духовные эмоции и физические процессы. Некоторые авторы, такие как Клод Кребийон или Ретиф де ла Бретон, чьи работы обязаны своим выживанием именно этому качеству, совершенно откровенны, и литература рококо, следовательно, приобрела репутацию чрезвычайно непристойной. Её непреходящая ценность, однако, заключается в тонкости психологического анализа. До сих пор не было написано более подробного описания любовных порывов женщины, чем «Liaisons Dangereuses» ("Опасные связи") Шодерло де Лакло, появившиеся незадолго до революции.

Загадка Казановы

Загадка игры во флирт, своего рода игры в прятки, которая имеет вполне определенную цель, но усиливает удовольствие игрока, ставя барьеры на его пути, была только одним аспектом любовной жизни эпохи галантности. Другой была внезапная атака. В самом деле, часто сюрпризы были тщательно спланированы обеими сторонами, ибо природа наделила человечество мозгом, который не следует полностью упускать из виду в любви. Сексуальная жизнь эпохи галантности почти всегда содержала в себе интеллектуальный элемент, даже когда она, казалось, проистекала исключительно из эмоций. Чтобы быть приятным, приключение должно быть тщательно подготовлено. Мужчины-адепты насилия могут насиловать женщин, но насилие обычно происходит только в воображении мужчины. В «Liaisons Dangereuses» женщина пишет своему обожателю, который слишком часто изображал из себя неотразимого Дон Жуана: «Неужели ты веришь, томящийся любовник, что каждая женщина, которой ты обладал, была взята против ее воли?» — и многие светские женщины разделяли эту точку зрения. Удовольствие от приключений иногда принимало экстравагантные формы. Сестра покровительницы Руссо, мадам Д'Эпине назначила певцу, которым восхищалась, первое свидание: они должны были встретиться в постели.

Любовная жизнь XVIII века была, несомненно, менее заторможенной, чем в другие века. Зачем скрывать от других, что ты наслаждаешься любовью, что у тебя есть любовник или несколько любовников? В переполненных дворах — а десять тысяч мужчин и женщин были заперты вместе в Версале — каждый знал всё обо всех остальных, во всяком случае, и изобрел больше. Зачем же тогда играть в ангела добродетели? Да и мужчины не отличались особой осторожностью. Рассказы о галантных приключениях служили тому, чтобы скоротать время. Следует отметить, однако, что большая часть того, что мы знаем сегодня о любовной жизни эпохи галантности, происходит из мемуаров или посмертных писем, секретных полицейских или дипломатических отчетов. Два многотомника самых известных мемуаров — 21 том Сен-Симона, который охватывает последние десятилетия Людовика XIV и регентства, и почти столь же объемистая автобиография Казановы, которая охватывает Европу в эпоху Людовика XV и Людовика XVI, — не появлялись до XIX века, а затем вышли в свет почти одновременно, между 1820 и 1830 годами. И то и другое — дело рук стариков, которые мечтают вновь пережить свои юные годы, вспоминая их. Сен-Симон отражает высокомерие реакционера, для которого даже эпоха Людовика XIV была «господством обычной буржуазии», в то время как Казанова окрашен меланхолией сердца человека, который никогда не достигал удовлетворения за всю свою жизнь и не оставил в конце ничего, кроме памяти о нескольких драгоценных моментах, которыми он наслаждался с красивыми женщинами.

Почему Казанова стал символом типа, практически идентичного типу Дона Жуана, только ещё более галантного и очаровательного, остается загадкой. Его заслуги чисто литературны: он был блестящим писателем, но его собратья отказывались в это верить. Ни одно из его многочисленных сочинений, за исключением описания его побега из венецианской тюрьмы Пьомби — в то время самой страшной тюрьмы в мире — не привлекло никакого внимания при его жизни. Он был острым наблюдателем и наделен феноменальной памятью. Почти всё, что он записал на старости лет о важных датах его эпохи были подтверждены из других источников. Но в конце концов он был всего лишь ходячим персонажем на мировой сцене, и его личные приключения, его шарлатанство и магия, его мошеннические лотереи, его мелкие кражи и конфликты с властями, которые преследовали его из одной страны в другую, не более чем можно прочитать в любой сегодняшней газете; в его дни они были ещё более простыми.

Джиакомо Казанова де Сейнгальт

Не менее незначительны и его любовные похождения. Большинство из них связано со сценой. Иногда он берет девственность и гордится ею так же, как индеец берет скальп. Когда ему не хватает денег, он наверстывает упущенное перед пожилыми придворными дамами, но он второсортен во всем, даже как жиголо. Он — сдержанный, красивый мужчина, успешный с женщинами, но не часто с дамами, завоевание которых требует особого мастерства. Возможно, самая смелая его победа — это победа над несколько надутой женой бургомистра Кёльна, которую он соблазняет у генерал-лейтенанта. Это примерно столько же, сколько он получает. Утомленный своей любовной одиссеей, он нашел себе последнее убежище на должности библиотекаря в замке богемского дворянина. Как все мелкие искатели приключений своего времени, мужчины и женщины, в старости он раскаялся и окружил себя ореолом святости. Его последние слова (которые он, вероятно, придумал раньше) были: «Я жил философом и умер христианином».[114]

Глава 12

Назад к природе

Галантный мир, от которого эпоха галантности получила свое название, был миром лордов и леди; но, в конце концов, это был лишь небольшой высший класс, который мог жить такой жизнью и получал от нее удовольствие. Подавляющее большинство не могло позволить себе столь интенсивную и обширную любовную жизнь. Многоженство дорого обходится, и люди не были готовы опуститься до всеобщей распущенности. Таким образом, сексуальная распущенность имущих классов неизбежно пробуждала если не зависть, то негодование тех, кто был беднее их самих.

Разжигатели этого негодования отнюдь не были ханжами. Философы и писатели, породившие Просвещение, борьбу против существующего правового и социального порядка, не были святыми, живущими согласно догматам своей веры. Они были слишком тесно связаны с правящим классом и материально слишком зависимы от него. Они жили за счет крошек, падавших со столов богачей, за счет щедрот князей и знати. Большинству из них приходилось довольствоваться скудными пенсиями, но некоторые получали княжеские уделы, что позволяло им жить наравне с великими лордами и содержать дорогих любовниц. Пожилые знатные дамы были особенно щедрыми покровительницами, не всегда на чисто платонической основе.

Условия такого рода не рассчитаны на то, чтобы превратить интеллектуалов в подрывников; и ведущие революционеры от просвещения не были таковыми по темпераменту. Они верили, что образование, убеждение, литературная пропаганда — одним словом, Просвещение — будут достаточно сильны, чтобы добиться мирного устранения общественных скандалов и перестроить структуру общества. До определенного момента они тоже были успешными. Еще до Великой революции разразилась буря, многое изменилось в Европе; сама Франция стала более «буржуазной». Приверженцы просвещения включали в себя многих молодых дворян, которые принимали активное участие в начале революции в проведении социальных и сексуальных реформ, пропагандируемых мастерами.

Тем не менее, Просвещение не смогло достичь своей великой цели установления, без силы, Единой морали для всех. Мораль — или ее отсутствие — доблестного мира была исключительно классовой моралью. Правящие классы никогда не пытались навязать свою мораль другим классам — это означало бы отказ от своих привилегий; напротив, они изо всех сил старались сохранить мораль низших классов незапятнанной. XVIII век, как и любой более ранний век, был так же богат декретами и законами против порока, разврата, распущенности в браке, сексуальных излишеств, изнасилований, совращения молодых людей и извращений, но высшие классы не обязаны были им подчиняться.

Падшая женщина

Конечно, в сексуальной жизни не было абсолютных классовых различий, ибо секс преодолевает все барьеры. Именно пограничные инциденты разжигали рвение и воображение буржуазных моралистов. Они не возражали, если крупные лорды иногда брали себе любовниц из низших классов; это было бы слишком опасно, и в любом случае женщины такого рода были слишком развращены, чтобы заслужить сострадание буржуазного общества. Но было много других пограничных случаев, которые заслуживают более пристального изучения. Любые romans de mœurs[115], которые имеют дело с подобными случаями, все построены примерно по той же схеме: галантный мужчина происходит из лучшего социального класса, чем его любовница; он соблазнитель, она жертва, которую он с легкостью соблазняет. Кроме того, она сопротивляется искушению, и история тогда заканчивается счастливо. Она, конечно, не всегда ангел невинности, но мужчина — главный виновник. Он — мефистофельский элемент, в который вошел сексуальный дьявол. Такое распределение ответственности является новым. Раньше вся вина, когда это вообще было возможно, сваливалась на женщину. На протяжении веков искусительницей была Ева, теперь искусителем стал Адам.

Странно, что буржуазная литература превратила женщину в жертвенного агнца в эпоху, когда женщины играли доминирующую роль в общественной жизни правящих классов. И все же ее всегда изображают слабой стороной, страдалицей, достойной жалости, расплачивающейся за свой грех социальным изгнанием, заключением и даже смертью, в то время как мужчины убегают и обычно избегают должного наказания.

Тема падшей женщины — один из основных мотивов мировой литературы; она встречается везде, где придается значение девичьей чистоте до брака. Теперь, однако, эта тема рассматривалась с особой социальной точки зрения. Это было уже не то же самое, даже с точки зрения мужчины. Испанский Дон Жуан соблазнял женщин всех сословий, и для него все они были одинаковыми — объектами ночи любви. Дон Жуаны XVIII века, по крайней мере в литературе, делали особый набор невинных девушек из низших классов, отсюда и трагедия. Если бы соблазнённые ими девушки принадлежали к тому же классу, что и они сами, конец истории тоже был бы иным: хрупкая красавица приняла бы постриг или ушла бы в монастырь для благородных дам, вместо того, чтобы несчастно кончить жизнь в борделе или быть высланной на гибель в джунгли.

Человеком, создавшим этот новый социологический тип романа о женщинах, был католический священник аббат Прево д'Эксиль. Когда в 1731 году он опубликовал свою Histoire du Chevalier des Grieux et de Manon Lescaut ("История кавалера де Грие и Манон Леско"), у него уже была за плечами авантюрная жизнь, проведенная в качестве монаха и солдата. Он бежал из своего дома и поселился в Англии, где классовые различия были ещё более заметны, чем во Франции.

Более поздний мир поставил Манон Леско на первое место в эротической литературе; современники, однако, предпочли другой роман морали, «Памела» Сэмюэля Ричардсона, или «Вознагражденная добродетель» (1740). Это была история служанки — удивительно образованной и необычайно бегло владеющей своим пером, ибо вся книга написана в виде писем добродетельной героини, которая, в отличие от многих ей подобных, сопротивляется всем искушениям. В качестве названия сама книга показывает, что добродетель находит свою награду; Памела становится законной женой молодого графа, который не смог завоевать ее на других условиях. Памела была самым успешным романом века. Аббат Прево перевел ее на французский язык, и она была так же хорошо принята на континенте, как и в Англии. Вольтер подготовил ее для сцены, Гольдони поставил на ее основе сразу две пьесы, а тринадцать других авторов вывели на сцену Памелу.

Ричардсон сначала поспешно написал продолжение, показав Памелу в ее возвышенном положении; затем другой роман, "История Клариссы Харлоу", изображающий ужасную судьбу девушки, которая позволяет себя соблазнить и, следовательно, изгнана ее семьей. Руссо, Геллерт, Лессинг и даже Гете черпали вдохновение в "Клариссе".

Простые повторы и вариации на литературную тему падшей женщины не могли достичь поставленной цели. Романсы и драмы такого рода, какими бы высокими ни были их литературные качества, никогда не оказывали большого морального воздействия на публику. Люди читают их или видят, что таким образом проведя несколько часов в аду порока, они выходят невредимыми. Тот, кто хочет повлиять на сексуальную мораль своего возраста, должен прийти к этому; он должен ясно сказать, какие позитивные реформы он имеет в виду.

В этот момент мнения разделились. Английским пуританам нечего было противопоставить распущенности королевского двора, кроме самой суетной мещанской морали: жены должны были подчиняться своим мужьям и заниматься домашним хозяйством и детьми; девушки должны были сидеть дома, вязать крючком, и скромно и послушно ждать, пока отец не выдаст их замуж. Даже оценка хорошей кухни считалась неприличной. Таковы были советы, данные моралистами английским отцам семей, и женщины среднего класса обычно обучались соответствующим образом. «К 1750 году, — пишет английский социолог, — женщины находились на самой низкой точке деградации, которая была достигнута за столетия; они были бесполезны, они были необразованны, они были неестественны, их мораль была ложной, их скромность была фальшивой.[116]

На континенте, в Берлине Фридриха, в Вене Марии-Терезии, даже в Париже, все было не очень по-другому. Близко под стенами замков и парков, в которых дворцовое общество развлекалось, сами же красивые женщины обнажали свои прелести, жили в благоустроенных буржуазных семьях, где царило строгое патриархальное правление, где почти все дозволялось мужчине и ничего женщине, где дочь, допустившая «промах», была безжалостно выбрасываема на улицу. С одной стороны была семья, с другой — проституция, на которую смотрели неодобрительно, но подмигивали и набирали своих клиентов в основном из числа уважаемых отцов семейств. Промежуточная стадия не допускалась.

Секс-мораль Руссо

Жан-Жак Руссо предпринял смелое предприятие — заменить жестокое, устаревшее семейное право буржуазного общества новым, более либеральным законом о сексе. Его основные идеи были просты — слишком просты, как сказали бы его критики. Это устроение природы, что любовь должна объединить людей, и что два человека, которые любят друг друга, должны жить вместе и создать семью. Но общественный порядок, основанный на собственности, не допускает этого чистого, невинного человеческого сожительства. Имущественные интересы противопоставляются естественным узам любви, а брак коммерциализируется и развращается. Природа, однако, бунтует. Последствия — супружеские измены и распад семьи. Семья не может быть укреплена принуждением извне, но только путем возвращения брака на его естественную основу, свободный и беспрепятственный союз людей, которые любят друг друга.

«Возвращение к природе» Руссо, однако, вовсе не означает свободную любовь в смысле кратковременного общения, растворяемого любым партнером по желанию. Он считал моногамию наиболее подходящей формой для человеческой природы. Уроженец Женевы, выросший в мире кальвинизма, он применил учение Кальвина о предопределении и к любовной жизни. Мужчины и женщины, которые предназначены друг для друга, в конце концов найдут друг друга, и как только они найдут друг друга, они больше не расстанутся. Это воля Бога и природы, и воля нравственного закона, который есть не что иное, как неиспорченный закон природы; это также воля разума, которая не может иметь никакой другой цели, кроме человеческого счастья.

По моде того времени, Руссо изложил свои идеи о любви и браке в романе в форме письем; Юлия, «новая Элоиза» была замужем против ее воли. Она любила другого мужчину. Ее муж, довольно простой, но добросердечный человек, был настолько неосторожен, что пригласил бывшего любовника к себе в дом, с неизбежным результатом. Двое влюбленных терпят страшные духовные муки, но природа сильнее условностей. Когда сердце женщины уже созрело для прелюбодеяния, происходит несчастье — к счастью для господствующей морали — которое спасает ее от этого позора; ее ребенок падает в воду во время семейного пикника; Юлия спасает его от утопления, но при этом теряет свою жизнь.

Эта простая история, гораздо менее драматичная, чем история первой Элоизы, любовницы Абеляра, рассказана с сентиментальностью, почти невыносимой для современного вкуса. Все заинтересованные лица источают благородство — и все же происходит катастрофа. Зачем? Потому что социальные институты несовершенны. В этой работе, однако, Руссо всё ещё воздерживается от высказывания чего-либо, что могло бы оскорбить правящие классы. Он не призывает ни к уничтожению частной собственности, хотя и считает ее корнем всех зол, ни к разводу, а тем более к праву на прелюбодеяние, которое он осуждает так же сурово, как и Церковь. «Если есть что реформировать в общественной морали, — пишет он в предисловии к "Новой Элоизе", — то надо начинать с внутренней морали, а она целиком зависит от отцов и матерей.»

Другими словами, чтобы реформировать институты, нужно сначала изменить человека, и это должно быть сделано через образование. Однако когда год спустя, в 1762 году, появился его великий образовательный роман «Эмиль», Руссо был вынужден признать, что невозможно изменить человека, сохранив при этом существующие институты. Поскольку его образовательная реформа включала секуляризацию, он был внесен в список еретиков. Ради безопасности он издал свою книгу в Амстердаме, где не было никакой цензуры. Он был осужден Сорбонной, и Верховный суд французской судебной системы, Parlement, приказал сжечь его. Сам Руссо избежал ареста только поспешным бегством. Даже в своем швейцарском доме и в либеральной Голландии он был противоречивой фигурой.

Приличное общество, возможно, было бы менее восторженно по поводу «Новой Элоизы», если бы больше знало об авторе. На самом деле Руссо не был идеальным человеком, чтобы дать миру новый секс-код. Мало того, что он много лет вел неустроенное, бродячее существование, во многом похожее на то, что вел его современник Казанова, но, что гораздо важнее, его собственная сексуальная жизнь была совершенно извращена. К концу своей жизни он описал это на бумаге с небывалой точностью. Таким образом, его «исповедь» и «грезы о Променере» относятся к числу наиболее интересных произведений секс-литературы.

Руссо страдал от тяжелого комплекса мать — сын — Эдипова комплекса, по фрейдистской терминологии. «Многие люди во сне видели себя в объятиях матери», — говорит Софокл в своем «Эдипе тиранне».[117] Руссо никогда не знал своей матери; она умерла в родах, через несколько дней после родов. Он скучал по ней; всю свою жизнь он искал «мать», заменитель материнской заботы, нежных объятий, которых ему не хватало в детстве. Он вырос в мире людей. Его отец, женевский часовщик, мало беспокоился о нем и оставил его дяде, который поселил его с пастором. Старая дева по имени мадемуазель Ламберсье вела хозяйство священника, и Жан-Жак был оставлен на ее попечение. Женщина, наконец-то мать! Мальчик забрался к ней в постель и вел себя так свободно, как будто она действительно была его матерью. Он получал удовольствие всякий раз, когда она прикасалась к нему, даже когда это было для того, чтобы дать ему пощечину. Его поведение по отношению к высокочтимой даме вызвало скандал. Пастор отослал его, как ребёнка невежливого и, по-видимому, неисправимого.

Теперь Жан-Жак начал существование плутовское. Он вырос красивым юношей и, конечно, мог бы иметь много любовниц, но они его не привлекали. Он удовлетворял свои сексуальные желания онанизмом, всегда представляя себе невинную мадемуазель Ламберсье. Он оставался онанистом всю свою жизнь; общение с женщинами, которые обычно были пожилыми, было для него действительно только прерыванием видений его эротической душевной жизни. Когда ему был двадцать один год, тридцатипятилетняя женщина, г-жа де Варенс, посвятила его в тайны гетеросексуальной любви. В своих признаниях он описывает это, свое первое нормальное объятие, как одно из самых отвратительных своих переживаний: «я чувствовал себя так, как будто совершил инцест»; г-жа де Варенс стала его любовницей или, скорее, она сделала его своим фаворитом и сохранила его; но для него она никогда не была больше, чем его maman. Второй партнер, г-жа де Ларнаж, была того же типа, опять же женщина намного старше его, которая пала на него и затащила в свою постель. На этот раз, однако, он получил больше удовольствия от объятий.

Когда в течение короткого времени он работал секретарем французского посла в Венеции, он совершил несколько экскурсий в низменные злачные места, главным образом из любопытства и потому, что это было необходимо; любой посетитель города Дожей должен был отдать дань всемирно известным венецианским куртизанкам. Но Руссо явно не был создан для таких приключений. Первая куртизанка, к которой друзья направили его неохотно ступающие ноги, гордая Падоана, оставила его совершенно равнодушным. Он скорее убежал бы, не пользуясь ее благосклонностью, хотя бы из страха заразиться. Только когда она отказалась принять от него дукат, ничего не дав взамен, он предложил ей свое мужское достоинство, но сразу же пошел к врачу на обследование и бегал совершенно обезумевший в течение трех недель, пока не стало ясно, что с ним ничего не случилось.

Его второе приключение с красотками Венеции закончилось ещё более печально. Эта дама, Зульетта с горячей кровью, ещё больше привлекала его, но когда она разделась, он с ужасом увидел, что у одной из ее грудей нет соска. Пока он корпел над этим феноменом, Зульетта пришла в ярость и отпустила его с соответствующими словами: Lascia le donne e studia la matematica — "оставьте женщин и изучайте математику", к большому своему смущению, Руссо не последовал этому совету. Он позволил двум своим друзьям, барону Гримму и капеллану герцога Кобург-Готского, завести его в самые грязные места Парижской проституции, визит к которым закончился страшным похмельем. Он испытал свою удачу в высшем обществе. Галантная хозяйка замка Монморанси, г-жа Д'Эпине, оказавшая ему гостеприимство, тоже была очень любезна, но оказалась слишком худой для него. Его дружба с ее невесткой, графиней Д'Гудето, также оставалась платоническим флиртом. Он знал, что эта блестящая дама не была сторонницей супружеской верности; она была любовницей маркиза — поэта. Но ее лицо было обезображено оспенными шрамами, а фигура — слишком стройной на его вкус. Жан-Жак любил полногрудых, крепких женщин — это было частью его программы «назад к природе».

Детские дома и детоубийство

Единственной женщиной, которая поддерживала его интерес в течение многих десятилетий, хотя он никогда не любил ее по-настоящему, была маленькая парижская прачка Тереза Ле Вассер, милая, но совершенно неважная малышка, которая даже не получала прибыли от их флирта. Она вела для него хозяйство и постепенно приводила в дом всех своих родственников (Жан-Жак Руссо был не единственный великий человек, который пострадал таким образом). Как только он узнал ее, он сказал ей, что он никогда не оставит ее, но не женится на ней, и он сдержал свое слово по обоим пунктам. Она так и не стала его законной женой, хотя в конце своей жизни он провел с ней домашнюю церемонию бракосочетания, свидетелями которой были его друзья.[118]

Его отвращение к регистраторам и церковным бракам может быть объяснено его философскими взглядами, что любовь — это частное дело, которое не касается никакой власти. Но Руссо применил этот принцип и другим способом, который мир воспринял очень болезненно. Тереза Ле Вассер родила ему пятерых детей, и все пятеро, по его приказу и против воли матери, были отданы в приют для подкидышей, причем отец даже не видел их.

Руссо пишет в своих признаниях, что у него не было никаких угрызений совести в этом, потому что это было самое лучшее для детей: «я считал себя гражданином и отцом, и я считал себя членом Республики Платона». Достаточно легко обвинить его в нарушении его собственного учения, потому что его моральные и сексуальные доктрины полностью отличались от тех, которые были у Платона в коллективном состоянии будущего. На самом деле, однако, поведение Руссо не было чем-то исключительным в то время для человека его положения и в его неустойчивых экономических обстоятельствах, и уж конечно, не случайно ни его друзья, ни многочисленные враги не имели ничего против этого.

Практика оставлять новорожденных детей, как законных, так и незаконных, вне приютов для подкидышей стала очень распространенной во Франции в XVIII веке. У нас есть точные данные об этом. По словам Буффона, число детей, оставленных в течение года в парижских приютах, выросло с 3233 в 1745 году до 5604 в 1766 году. В 1772 году в Париже родилось 18 713 детей, а 7 676 остались в приютах. Даже если (как показывает полицейский отчет) около 2000 детей прибыли из сельских районов, где не было приютов для подкидышей, все же остается поистине удивительным, что примерно одна треть всех детей, родившихся в Париже, были покинуты их родителями и предоставлены заботам общественной благотворительности.[119]

Процедура была сделана необычайно легкой для родителей. Младенец был помещен на осмотр, в поворотный ящик у двери приюта для подкидышей, и сразу же был принят; именно така акушерка поступила с детьми Жан-Жака Руссо. Но также можно было открыто передать ребенка, и никто не спрашивал имён родителей. Родители, которые были довольно черствыми или чрезмерно нервными, всё ещё следовали варварскому обычаю Средневековья и выставляли своих детей, часто в сильный холод, перед церковными дверями и больницами, где они иногда умирали, прежде чем кто-либо обращал на них внимание. Энциклопедист д'Аламбер был подкидышем, которого, к счастью, подобрали живым перед порталом Нотр-Дам.

Приюты для подкидышей не были специально французским учреждением. Они существовали в древности, а в Средние века были распространены по всей Европе. В северных странах, однако, они вскоре приняли на себя характеристики детских домов, и больше внимания было уделено формальностям. С другой стороны, в латинских странах приют для подкидышей сохранил свой первоначальный характер вплоть до наших дней — это место, где родители, не способные или не желающие воспитывать своих новорожденных детей, могут оставить их без каких-либо имен и не подвергнуться никакому юридическому наказанию. Помимо чисто благотворительных мотивов, теперь существовали соображения демографической политики, которые делали государство чрезвычайно либеральным в этом отношении.

В XVIII веке, как и в XVII, государства изо всех сил старались увеличить свое население и не хотели, чтобы будущие солдаты ускользали от них.

Нет нужды говорить, что методы, с помощью которых бедные или бессовестные родители избавлялись от своих детей во времена Руссо, нарушают моральные каноны сегодняшнего дня и что даже тогдашние приемы уже не рассматривались бы как решение проблемы социальной или демографической. Для своего возраста, однако, они, несомненно, были благом и предотвратили многие худшие последствия морали того времени.

В легкомысленной Франции Людовика XV и даже в последние десятилетия перед Французской революцией мы почти никогда не слышим о детоубийстве или самоубийстве незамужних матерей, выбирающих этот путь спасения от своего «позора». Немецкая литература того же возраста, с другой стороны, полна этих тем. Друг детства Гете, прибалтийский немецкий поэт Ленц, рассматривает эту проблему в двух своих пьесах, Der Hofmeister (1774) и Die Soldaten (1776). Сам Гете считал эту тему настолько важной, что заставил Фауста вращаться вокруг неё. Судьба Гретхен не была плодом воображения поэта. Это была острая и животрепещущая проблема, над которой ломали голову педагоги и врачи, не находя практического решения. Попытки ввести французскую систему были предприняты в Гессене и Дании, но встретили противодействие. Их оппоненты говорили, что они ставят на первое место моральную распущенность. Так что осталась только старая максима: «соблазняй не бедных девушек, а наказывай соблазнителя» — и это не помогло.

Во Франции, как раз перед тем, как опустился занавес, поднялся великий сатирик, который в последний раз показал лордам старого режима их истинные лица. Пьер-Огюст Карон, более известный в литературе под именем Бомарше, был ещё менее приспособлен, чем Руссо, своим собственным примером предписывать кодексы морали миру. Он был авантюристом большого масштаба, и до того, как он написал Le Mariage de Figaro ("Женитьба Фигаро"), у него была за плечами жизнь с разнообразным опытом, который включал в себя ряд деликатных дел с женщинами. Однако он вложил столько остроумия и изящества в свою критику общества, что даже его жертвы слушали и смеялись. Его главным упреком в адрес великих лордов была их привычка соблазнять бедных девушек на службе. Дело было не только в том, что они претендовали на jus primae noctis (право первой ночи), прерогативу лишать девственности невесту — Лопе де Вега осудил это оскорбление на испанской сцене двумя столетиями ранее, и вероятно, что немногие помещики во Франции всё ещё практиковали его — но, что ещё хуже, если их взгляд падал на хорошенькую горничную, они вообще запрещали ей выходить замуж.

Любовная сцена.

Рисунок из сатирической брошюры

Джеймса Гиллрея о морали при английском дворе

Бомарше проиллюстрировал эту форму половой тирании через историю пресыщенного графа Альмавивы, хитрой горничной Сюзанны и находчивого камердинера — цирюльника Фигаро. Из осторожности он перенес действие в воображаемую Севилью, которая, однако, имела поразительное сходство с Парижем времён Марии-Антуанетты. Естественно, добродетель восторжествовала, а вместе с ней и tiers etat[120] — миллионы простых мужчин и женщин, которые не хотят ничего лучшего, как пережениться между собой и быть оставленными в покое дворянством. Из множества пьес, написанных в XVIII веке на тему соблазнения и невинности, Le Mariage de Figaro («Женитьба Фигаро»), пожалуй, в сущности наименее правдива, особенно когда вспомнишь, кто был её автором. И все же он попал в цель: никогда ещё важные господа в партере не слышали так много острых истин, обращенных к ним со сцены. Тем не менее, они всё ещё чувствовали себя достаточно уверенно, чтобы принять все это как шутку и поаплодировать.

Антифеминистская революция

Через пять лет после первого выступления Фигаро шутка превратилась в серьезное обличение. Все феодальные права были отменены, по крайней мере на бумаге, одним росчерком пера. Никогда больше Альмавива не будет иметь права препятствовать своим слугам жениться, если они захотят. Им больше не придется платить ему за брак, когда они оставят службу. Но это было, на данный момент, единственное, что изменилось в сексуальной жизни.

Трансформация произошла не так внезапно, как в революциях, которые следуют за проигранными войнами. Трон всё ещё стоял, дворяне всё ещё сидели в своих кабинетах и замках. Лишь несколько очень робких душ уехали за границу и благополучно спрятали свои деньги за пределами страны; подавляющее большинство было убеждено, что штурм Бастилии был всего лишь мятежом, а не восстанием. Общественная жизнь действительно стала более спокойной; первый зимний сезон после исторического четырнадцатого июля был менее блестящим, чем обычно. «Париж — это ночной колпак, — писала графиня де Сенефф в феврале 1790 года. — Никаких яиц. Все останавливаются дома. Они даже решили больше не давать концертов».[121] Другие современные сообщения показывают, что веселая леди немного преувеличивала. Оставалось ещё много праздников и развлечений. Салоны, оперы и комедии шли своим чередом.

Джентльмены со вкусом носили длинные жилеты и бриджи до колен и веселились над горсткой молодых людей, которые осмеливались появляться в хорошем обществе, одетые по английской моде в короткие жилеты и длинные брюки. Однако это безумие моды, предвестник новой эры в мужском платье, появилось ещё до революции. Пионеры назывались sans-culottes (санкюлоты), что означает не «без штанов», а «без бриджей до колен». Оно вскоре это стало уничижительным термином для уличных революционеров.[122]

У мужчин, которые были склонны искоренять древний режим, корни и ветви, были более срочные дела, чем беспокоиться о сексуальной реформе. Многие из них даже не думали о плотском. Цели Великой Французской революции, как и любой революции, были высоконравственными. Добродетель была его высшим благом. Феодальное общество было воплощением порока. Когда она будет ликвидирована, добродетель вернется автоматически, поскольку человечество по своей природе добродетельно, как учил их Жан-Жак Руссо.

Добродетель — это любовь к своей стране, любовь к ближнему, уважение молодых к старым, детей к своим родителям. Что касается отношений между мужчиной и женщиной, положение не так однозначно. Для многих добрых революционеров понятие добродетели мало отличалось от понятия добродетели древних romans de mœurs. Распутство и прелюбодеяние были симптомами социальной коррупции; они принадлежали старому режиму, и в новом социальном порядке для них не должно было быть места. По той же причине, однако, не следует делать слишком много уступок женщинам. Правда, с 14 июля многие прекрасные дамы маршировали вместе с мужчинами и доказали свою верность революции. Однако не следует забывать, что женщины были обожествлены при старом режиме. Уже одно это делало их подозрительными.

Таким образом, революция априори была антифеминистской. В этом она следовала принципам Руссо, который был против того, чтобы женщины занимали любое место в общественной жизни. Первые манифесты революции почти не упоминают женщин. Droits de i'Homme et du citoyen, провозглашенные Учредительным собранием через три недели после штурма Бастилии, иногда переводятся как «права человека и гражданина», но более точным переводом было бы «права мужчин и граждан», поскольку женщины были исключены из большинства политических прав. Они не имели ни активного, ни пассивного избирательного права и не могли занимать никаких высоких постов. Женщины из народа, которые заполняли галереи народных собраний, парламента и судов и делали себя заметными с помощью их насильственные прерывания рассматривались политиками только как нежеланные зрители. В Национальном собрании были расклеены специальные плакаты, призывающие женщин в галерее молчать.

Тем не менее, бурная и аморфная масса трико породила одну из первых политических женских ассоциаций. Чтобы легче завоевать мужское ухо, они называли себя Societe Fraternelle des deux Sex (Братское общество двух полов). Ее основательницей была провинциальная актриса, и в ней было что-то от мелодрамы. Члены общества бегали в мужских длинных штанах; многие из них, чтобы показать свой боевой дух, засовывали пистолеты за пояс. Их поведение в ходе политических демонстраций также было крайне радикальным. Мужчины революции, однако, не доверяли этим уличным амазонкам, особенно когда они видели, что женщины высших и средних классов, которые пытались принять участие в политике, все больше становились главной движущей силой и инструментом реакции. Мадам Ролан, республиканка Римской марки, была связана с жирондистами, партией правых. Шарлотта Корде, тоже поначалу восторженная революционерка, убила Марата, президента Якобинского клуба, чтобы отомстить за его нападки на жирондистов. Обе женщины закончили свою жизнь на гильотине в 1793 году.

Примерно в то же время эта судьба постигла и Олимпию де Гуж, писательницу, которая отстаивала равные права для женщин в самом начале революции. Она разработала Декларацию прав женщин, основанную на Декларации Прав Человека мужчин, но это не нашло во Франции должного отклика. Однако ее идеи оказали влияние на движение За права женщин в Англии. В 1792 году Мэри Уолстонкрафт, духовная предшественница английской суфражистки, опубликовала подрывную книгу, защищающую права женщин. В том же году бургомистр Кенигсберга Теодор Готлиб фон Гиппель, друг Канта, написал трактат о положении женщин в буржуазном обществе. Он не зашел так далеко, как защитники прав женщин в Западной Европе, но это было начало. Это правда, что эти начинания никогда не приводили к какому-либо ощутимому результату, после того, как политический феминизм был пресечен в зародыше в 1793 году запретом Парижского женского клуба.[123]

Закон О гражданском браке и разводе

Тем не менее французская революция проделала ощутимую работу и в области сексуального законодательства. Гражданский брак до регистрации был сначала сделан добровольным, затем 20 сентября 1792 года он стал единственной юридически действительной формой брака. В то же время, развод был узаконен. Требование развода не было лозунгом революции. Он пришел из крепостей древнего режима, где, во всяком случае, брак не воспринимался слишком серьезно. Первым человеком, поднявшим этот вопрос — ещё в 1789 году — и решительно выступившим за развод, был герцог Орлеанский. Буржуазные члены революционного парламента проявили к этому вопросу лишь очень слабый интерес, и потребовались долгие дебаты, прежде чем большинство, выступавшее за принцип развода, могло быть возбуждено.