Помоги проекту - поделись книгой:
Прежде чем серое паучье племя приноровилось к серой безнадежности моих мыслей, призрачную тишину зала прервало бодрое пыхтение тяжелого трактора. Отважный лесоповальщик провел машину через широкий проем боковой двери, проехал по тому месту, которое некогда было танцплощадкой, поднял гидравлическую часть механизма до уровня сцены, доставил меня с помощью искусно примененной техники кантования к краю рампы и наконец, на удивление плавно и мягко, опрокинул меня в свой стальной ковш. Потом подал машину назад и сгрузил меня во дворе на землю.
Здесь его, разумеется, поджидали стражи закона. Даже в деревнях, объявленных пустыми, всегда отыщутся люди, которые только того и ждут, чтобы предупредить власти о нарушении законности. Застигнутый с поличным злоумышленник не выказал, однако, никаких признаков замешательства. Он стал энергично упирать на то, что я, очевидно, никому не принадлежу. Ах, боже мой, какую мою сокровенную мысль он высказывал! К сожалению, я мог выражаться лишь черными клавишами. С какой страстью я поддержал бы его точку зрения, чтобы в конце концов создать предпосылки для выяснения своих имущественных отношений. Но в силу собственного безголосья мне приходилось довольствоваться тем, что я наконец-то попадаю в протокол уголовной полиции. Так как, насколько вы помните, на мне не было регистрационного номера, то стражи закона обеспокоили правление потребительской кооперации, потребовав от него разъяснений о причине моего жалкого состояния и того, почему я до сих пор не был вывезен из зала. Руководители потребительской кооперации, обвиненные в халатном отношении к сохранности кооперативной собственности, ответили в раздраженном тоне. В списке вещей постоялого двора, подлежащих транспортировке, никакого инструмента-де не значилось. Согласно имеющейся документации он им не принадлежит. Нельзя же в конце концов обогащаться за счет чужой собственности. Кроме того, они выразили протест против подтасовки фактов. И предупредили, что уголовным органам вряд ли поздоровится, если общественности станет известно об этом инциденте, подрывающем авторитет богатой традициями торговой организации.
Управление лесхоза отреагировало примирительными жестами. Коллега-де брал рояль не для себя, а для культурной организации досуга всей бригады. И вообще он прекрасный производственник, неоднократно отмеченный грамотами и премиями. Они вовсе не заинтересованы в том, чтобы выставлять его перед общественностью как нарушителя закона, и, следовательно, рассчитывают на сдержанность и понимание.
Уголовные власти в большом смущении разорвали протокол. Бумага, открывавшая мне наконец-то доступ в анналы уголовной хроники, перекочевала в мусорный ящик.
Я между тем стоял под нещадным, губительным для моего лака дождем и бессильно взирал на то, как корежится моя фанеровка. Прежде чем кто-либо догадался официально передать меня управлению лесхоза, в распоряжение которого все равно так или иначе переходило все, что осталось от деревни, я попал в поле зрения одного из тех современников, которым и поныне удается решать спорные вопросы собственности в свою пользу. Им оказался предельно упитанный мужчина с лихорадочно дергающимся адамовым яблоком. Не успел я предаться старым опасениям, как очутился в кузове прицепа. Прикрыв меня брезентом, упитанный мужчина устремился навстречу городу, в котором я появился некогда на свет. Когда я наконец пришел в себя в темном углу просторнейшего гаража, то с ужасом обнаружил, что мои черви приказали долго жить.
Мне же предстоит еще одна отсрочка. Когда-нибудь меня вытащат из гаража и отполируют. Быть может, даже призовут ко мне одного из последних настройщиков роялей. Ведь не изверг же бессердечный этот толстяк, к тому же хорошо знает, что может изрядно поживиться без особой затраты. Пара-другая крупных купюр в очередной раз станет единственным документом, которым будет сопровождена для меня смена владельца. И потом мне, вероятно, будет позволено стоять в современной квартире. Быть может, я буду сочетаться со «стенкой». Или лучше: контрастировать с ней. Быть может…
Ничего уже не жду я от жизни. Мечтаю только об одном: чтобы подошел ко мне однажды какой-нибудь паренек и прикоснулся к моим усталым клавишам; и пусть этот паренек не будет иметь ни малейшего представления о том, что такое «Неунывающий мытарь», — зато, невольно прислушиваясь к медленно угасающим скрипучим звукам, он вдруг поймет, что этот мир — вопреки всему имеющемуся опыту — бесконечен и вечен. Быть может…
Грог с ромом
Скажем для краткости: старая любовь. Но, пожалуй, это будет неточно. Скорее, дружба, которая длилась год и два месяца. Но это слишком отдает арифметикой. Уж лучше так: знакомство с легким уклоном в интимность.
Что ж, подтверждает Лессиг, возможно, когда-то все так и было. И сейчас этого вполне достаточно, чтобы застыть от удивления при случайной встрече. Возможно, эта встреча произошла вечером после работы, может быть, на улице и в метель и, конечно, неожиданно — как снег на голову. Стоп, нужно подумать. Это она, в самом деле она. Как быть: подождать, узнает ли? Преодолеть первое мучительное мгновенье — равнодушные взгляды сначала не узнающих друг друга людей, потом вдруг радостно всплеснуть руками? А может, дать захватить себя врасплох? Ах, это ты!
Но Лессиг предпочитает первым пойти в атаку. Он охотно перехватывает инициативу, чтобы не оказаться в неловком положении.
Привет, говорит он наигранно бодрым голосом, вот так встреча, я о тебе вспоминал, куда ты пропала, ведь уже десять лет прошло, и вдруг такая встреча. Это надо отметить, погода скверная, лучше всего выпить грогу, тут за углом есть кафе, помнишь?
Это-то он умеет, Лессиг: заговаривать зубы, и не успеешь оглянуться, как делаешь то, что вовсе и не хотела: сидишь в кафе, пьешь грог и разрешаешь вновь называть себя Эльфи. А на самом деле Эльфрида, да и фамилия другая с тех пор, как вышла замуж, но сейчас, сидя напротив Лессига, — опять Эльфи. И как-то сковывает стук ложек за другими столиками, поток слов и непривычно крепкий запах алкоголя. Трудно защищаться.
Ты прекрасно выглядишь, говорит, например, этот Лессиг. А ты никак не защищаешься и не возражаешь, даже не отвечаешь мальчишески залихватским жестом и усмешкой, которыми обычно парируешь эту явную ложь.
Ну рассказывай, говорит Лессиг. А то я не даю тебе рта раскрыть, как я рад, я всегда рад, когда встречаю кого-нибудь из наших, ну а тебя — особенно.
Да что там, говорит Эльфи, я осталась в деревне.
Лессиг вздыхает. До чего она прямолинейна. Сейчас ей непременно надо начать с того самого места, на котором десять лет назад все оборвалось. Не хочет поддерживать игру в дружеские и ни к чему не обязывающие слова. Что ей надо? Неужели нельзя просто встретиться, посидеть часок, вспомнить прошлое и потом разойтись (может быть, еще увидимся?..). Или она ищет ссоры?
Да нет же. Никто не хочет ссориться. И никогда они не ссорились, уж Лессиг следил, чтобы этого не было. Даже в самый первый вечер, где же это было? Правильно, на карнавале у медиков. Боже мой, что там творилось! То ли кабаре, то ли ночной бар, очень весело было в этой обычно трезвой как стеклышко студенческой столовой, вино лилось пусть не рекой, но все-таки лилось. Даже Лессиг, осторожный Лессиг, не швыряющий деньгами, был в порядке исключения заражен общим весельем. Он позволил себе бокал шампанского, потом еще один, потом сразу два, но в это время рядом с ним сидела Эльфи, тогда еще Эльфрида, сидела, смущенная громкой репликой Лессига: ну что ж, и такое бывает! Из упрямства и чтобы не одалживаться у такого типа она открыла дешевую бархатную сумочку, выложила на стол свои последние пять марок и тоже заказала шампанское. Два бокала! Они пили, и очки Лессига отливали то красным, то зеленым, смотря по тому, какой фонарик в них отражался. Потом они танцевали, столковавшись на имени Эльфи, шли поздно ночью (или утром) по гулким улицам, целовались под окном общежития, где жила Эльфи, и, когда Лессиг попытался пойти чуть дальше поцелуев, она пожала плечами — слабый намек на серьезное сопротивление в такую в общем-то пьяно-блаженную ночь. Но Лессиг оставался на высоте и в более серьезных ситуациях, поэтому он тут же извинился, казалось нисколько не смутившись и не обидевшись. Ну что ж, и они продолжали болтать всякую чушь. Вот, собственно говоря, и все.
Хорошее время, говорит Лессиг, его не воротишь. И балы у медиков теперь, наверное, не такие, как раньше. И он прибавляет, спохватившись, не зашел ли слишком далеко: тогда было очень холодно, ты помнишь?
Эльфи не помнит. Но наверное, так оно и было. Время карнавала — февраль, да и Лессиг почти никогда не ошибается. Тут уж на него можно положиться. У него вообще было много достоинств, у этого Лессига, и, когда слепая судьба забросила Эльфи в одну с ним семинарскую группу, она научилась их ценить. Маленькая и робкая, бледная, с тонкими волосами, она оказалась среди молодых людей, которые знали друг друга три года, но держались так, словно были вместе по меньшей мере лет тридцать. И Лессиг, который как чумы боялся любой неловкости, у которого чуть ли не начинались колики, когда он видел других в смущении, сыграл тут же роль «maître de plaisir»[4], он представил всем Эльфи, сказав подходящую фразу. Вообще он взял Эльфи под свое покровительство, следил за тем, чтобы она стала в их группе своей. Ну, а больше ничего не было. Он играл роль старшего брата, какими их описывают в старых сказках: умного, немного снисходительного, правда, самую малость, чтобы не сразу бросалось в глаза, в остальном же весьма делового. Он мог ей сказать: у тебя нижняя юбка видна, вполне мог.
Почему я никогда не дружила с девочками? — думает Эльфи, помешивая свой грог. Но вопрос этот повисает в воздухе, ответа тут нет. Даже если бы он был, Лессиг не даст ей ничего сказать, потому что сейчас он пытается подозвать кельнера. Настойчиво и вместе с тем терпеливо, с уверенностью солидного мужчины, который может оставаться незаметным, даже когда обращает на себя внимание.
А ты, спрашивает Эльфи, стараясь на замечать, как Лессиг сверкает стеклами очков, поднимает подбородок и поправляет манжеты. А ты? И Лессиг вновь обескуражен. Его нельзя перебивать, это приводит его в замешательство. Застигнутый врасплох, он вынужден откровенно признаться: я все еще там. На той же работе.
Но это совсем разные вещи. Когда Эльфи говорит, что она все еще в деревне, и когда Лессиг говорит, что он все еще на прежнем месте, — это вовсе не одно и то же. Это только на первый взгляд совпадение. Но вот наконец и кельнер. Еще два грога, пожалуйста, но с ромом!
Не надо! — говорит Эльфи, в семь часов у меня поезд, а потом еще полчаса на мопеде, в такую темень, да и погода скверная, как я доберусь?
Что заказано, то заказано, говорит Лессиг, и такое невнимание к доводам собеседника плохо с ним вяжется, но, наверное, он решил пропустить ее слова мимо ушей — это на него больше похоже. Принимай вещи такими, какие они есть, — был один из его советов. Не волнуйся постоянно из-за лекций, многочисленных собраний и мало ли еще из-за чего. Только начни — и уже не остановишься. Все равно ничего не изменишь, тебе же будет хуже, колики заработаешь и морщины на лбу, и желчь разольется. Изменить что-нибудь можно только спокойствием и умом, ну и не без некоторой доли хитрости вдобавок.
Это звучало весьма разумно. Только Эльфи так не могла, она все время возражала, вмешивалась, стучала кулаком по столу, действовала на нервы, так что стала неугодной многим. Собственно говоря, это и была причина того, что ее не долго думая перевели из прежней семинарской группы в новую. Может быть, здесь все сложится благополучнее, она врастет в коллектив и перестанет ершиться. Ведь там же был Лессиг, этот умелец сглаживать острые углы.
Удивительно, думает Эльфи, он никогда меня не спрашивал, почему меня перевели к ним в семинар, что, собственно говоря, произошло, чем вызвана столь необычная мера. Никогда. Может, это была просто сдержанность? Или бережное отношение к ранимой душе? А может быть, это было нечто совсем иное? Боязнь встать на чью-нибудь сторону? Моя хата с краю, я ничего не знаю. О том, что не сказано вслух, не может быть разных мнений. Были люди, которые только и ждали того, чтобы Лессиг осведомился о прежних неурядицах Эльфи. И тогда бы ему сказали: видишь, с кем ты общаешься.
Впрочем, опасность была невелика. И мы не хотим представить Лессига таким уж плохим. Он действовал скорее по привычке, чем из каких-то эгоистических соображений.
А то, что привычки у него есть, видно хотя бы по тому, как он размешивает сахар. Он делает это методично, неторопливо, спокойно. В правую сторону, с заметным усилием, но не слишком энергично, чтобы не расплескать. На самом деле мысли Лессига сейчас далеко. Но он осторожно размешивает сахар — это получается само собой, это стало привычкой.
Но о чем это он, Лессиг? О последнем зачете, наверное, который кое-что значил, поскольку был последним перед экзаменом. И он видит себя сидящим в кафе — у него единица[5] по средневерхненемецкому, он ждет Эльфи и помешивает в стакане, спокойно и осторожно. И вот он видит, как она входит, непривычно быстро, непривычно женственная на тонких каблуках по тогдашней моде. Под пальто видна белая блузка. Одна прядь из высокого начеса выбилась на лоб, глаза блестят. Тройка, мой дорогой! У меня тройка, вот повезло! Какой это был ужас, перед экзаменом истерика, и вот тройка. Ура, слава богу! Долой чай, вина сюда и все прочее, сегодня мы празднуем.
Поздравляю, сказал Лессиг и методично помешал в своем стакане с чаем. Точно отрегулированный душ, не слишком холодный, скорее прохладный, потому что все-таки нельзя не поздравить, и тройка наконец получает его одобрение. Но не в той степени, как это следовало в случае с Эльфи, ведь она значила для той столько же, сколько единица, и поэтому так хотелось вина, даже коньяка. Потом эти быстро летящие часы, эти легкие, бессмысленные, бессвязные разговоры, мягкость и податливость, поцелуй под окном. И что еще? На этот раз Лессиг не поддержал игры, он уже знал свою Эльфи, она в конечном счете относилась ко всему страшно серьезно, хоть иногда и напускала на себя легкомысленный вид. Сейчас она повела себя так, будто ей все равно, что она получила тройку по предмету, по которому даже при везении и доброй воле экзаменаторов могла надеяться самое большее на четверку.
Поздравляю, сказал Лессиг и помешал свой чай. И все вновь стало на свои места, тройка остается тройкой, это все-таки не такая хорошая отметка, какой ее считают студенты. Средняя отметка в семинаре была чуть выше двойки, и это значило еще зубрить и зубрить перед экзаменом, вот о чем думал Лессиг, избегая легкомысленного незапрограммированного вечера со всеми его последствиями. Конечно, в какой-то мере он понимал ее радость. Эта тройка была больше чем отметкой, это была победа Эльфи над ее нелегким характером и отвращением к предмету. Все-таки победа, но не такая уж большая, и поэтому все надо поставить на свои места. Для ликования тут, во всяком случае, не было повода.
Попробуйте-ка что-нибудь сделать с Лессигом! Он всегда был мастак на формулировки. Даже секретарь Союза свободной немецкой молодежи часто просил подкинуть ему два-три аргумента перед выступлением на общем собрании. И это были хорошие аргументы ради хорошего дела. В том-то и состояла особенность Лессига: его формулировки были так хороши, что невольно приходило в голову, что он вполне может использовать их и не во имя хорошего дела. Правда, это уже другой разговор, мы к этому еще вернемся. Но вот Эльфи собирается что-то сказать.
Все на той же работе? — спрашивает она и все-таки пьет свой грог с ромом. Да, отвечает Лессиг. И хотя ответ краток, им все сказано. Девять лет профессионального опыта — это уже старый волк.
Но почему старый? Ведь Лессигу нет еще тридцати пяти. Женат? — спрашивает Эльфи. Нет, ты же знаешь…
Эльфи знает и не знает. Во всяком случае, сейчас она может то, чего не могла десять лет назад: она видит Лессига почти насквозь. Наверное, он никогда не женится. Ведь в таком случае ему придется пожертвовать частью самого себя, он должен будет освободить в своем сознании место для женщины — придется, наверное, волноваться, когда волнуется она, хотя бы улыбаться, когда она ликует. Лессиг должен суметь забыть себя. Этого никогда не будет, думает Эльфи. А врать и притворяться он не может, для этого он слишком себя любит. Может быть, она действительно его плохо знает. Как тогда понять это «ты же знаешь…»? Может, как намек на ту старую историю? Не должно ли это означать: я мог бы жениться на тебе?
Но только спокойно! Как может Эльфи такое подумать? Неужели она придает значение тогдашнему трезвому, деловому предложению, больше похожему на договор?
Человек подходит к тебе и говорит: давай устроим помолвку. Где он это говорит? В коридоре университетской библиотеки — там курящие прогуливаются взад-вперед, потому что и то и другое, то есть курить и прогуливаться, в читальных залах запрещено. Здесь, где дует от дверей, где кусками отваливается со стен штукатурка, под затхлыми сводами к тебе вдруг подходит человек и говорит: давай устроим помолвку. И чтобы эти слова не были неправильно истолкованы, тут же прибавляет: фиктивную помолвку.
И поскольку та, которой сделано такое предложение, не может сразу ответить, а начинает как-то странно кашлять (возможно, конечно, и от сигареты), он старается придать своей аргументации шутливый оттенок. Говорит он приблизительно следующее: послушай-ка, девочка. Через неделю уже апрель. Апрель — на дворе звенит капель. Ну а чем же он в этом году прозвенит? Догадайся, считаю до трех. Ну, ну? Правильно, собеседованием по поводу распределения. Только не отмахивайся! И не относись к этому легкомысленно. Ты ведь дрожишь перед экзаменом. А зачем? Ведь почти никто не проваливается. А кто спросит тебя потом об отметках по отдельным предметам? Ни один человек, ни один кадровик. Самое главное, чтобы он нашелся, тот кадровик, который тебя возьмет. Только это важно. Невероятно важно. Это дело просто чрезвычайной важности. Тут нужно смотреть, чтобы тебя не заткнули куда-нибудь. И поэтому нам надо как можно быстрее обручиться. Ведь тебя наверняка распределят в школу, ты не замужем, свободна, тебя ушлют в деревню. Это уж точно. А там — насквозь продуваемая ветром халупа под дырявой крышей. Сорок минут в резиновых сапогах до школы. Старый, угрюмый директор, уже сорок лет мечтающий перебраться в город и пресекающий любое проявление энтузиазма кислыми нравоучительными проповедями. Коллеги — разного возраста, но в общем-то такие же, как директор. Дети — трудные. Родители — еще хуже. Для того, кто все это сумеет выдержать, может быть, и интересно, но для тебя? Ты, с твоей головой, с твоими болезнями, с твоей прической? Самое большее пять лет — и ты готова.
А ведь он почти оказался прав тогда, думает Эльфи. И испуганно отодвигает в сторону горячий грог. Ведь ей нельзя… Алкоголь, кофе, сигареты исключаются, сказал врач, главное — диета, но разумная, потому что вы слабой конституции, и питание…
Да, думает Эльфи, тут он почти оказался прав, этот Лессиг, хотя и нарочно нагонял на нее страху. Правда, вместо продуваемой ветром мансарды была довольно приличная комната над аптекой. Директорша оказалась вполне жизнерадостной женщиной, да и коллеги тоже, они всегда были не прочь что-нибудь отпраздновать, в крайнем случае хотя бы покупку туфель. И дети были доверчивыми и открытыми, какими они бывают только в деревне. Все могло бы идти своим путем, гораздо лучше, чем она ожидала, но все повернулось по-другому. Обычных трудностей повседневной жизни, которые имелись в этой школе, где царила, в общем, хорошая атмосфера, оказалось для нее вполне достаточно. У Эльфи сдали голова, желудок, нервы, сначала четыре недели болезни, потом шесть, потом полгода, больница, ах боже мой, как же она все это вынесла? Наверное, потому, что была не одна, потому что ее поддержали муж, коллеги, ученики. В конце концов она поняла: для того чтобы добиться успеха, необходимо настойчиво избавляться от устаревшего и терпеливо внедрять новое. Но самое главное — возникло умение приобретать опыт и сознание того, что человек должен меняться, преодолевая себя. Конечно, это стоило нервов. И вот теперь, перед бокалом с запретным грогом, подумалось о том, что многое было бы гораздо легче. Достаточно было только сказать «да», и в одно мгновение она оказалась бы помолвленной с умным и дельным человеком, который заранее предвидел трудности и умел их ловко обходить, который уже задолго до распределения нашел место, привязавшее его к городу. Прекрасно, сказали, наверное, на это члены комиссии, потому что дипломантов было трудно распределять. Вряд ли они сказали бы «прекрасно» по поводу их помолвки, но обязаны были принять это во внимание. Они же посылали молодую учительницу в деревню не для того, чтобы через полгода она вышла замуж, уволилась и стала домашней хозяйкой. Но Эльфи не сказала «да», она приобретала свой опыт, и он был лучше, полезнее, хотя и дался ей трудней. Кстати, тогда в библиотеке она не сказала и решительного «нет», просто обратила все в шутку и нарисовала картину спокойного и уютного семейного очага такими розовыми красками, что Лессиг наконец догадался. Он замолчал, поднял плечи, протер до блеска стекла очков и уселся вновь за свои «кирпичи».
Эльфи еще какое-то время слонялась по коридору. Сначала ей в голову приходили всякие красивые фразы, вроде тех, что встречаются в романах: нельзя начинать такой важный этап жизни со лжи. Потом ей надоело собственное геройство, и она подумала, что этот Лессиг совершенно прав в оценке ее слабостей. И она решила, не без некоторого вызова: город или деревня, какая разница. Чтобы избегать трудностей, нужно быть такой, как Лессиг. А этого она не могла. Она представляла собой удивительный клубок нервов, в ней было упрямства больше, чем она могла себе позволить. К чему это приведет? А, будь что будет.
И все-таки она допивает свой грог до конца. И сразу же после этого встает и собирает вещи. Лессиг, этот старый волк, эта лиса, может, пока подает ей пальто, спокойно говорить. Она слышит его слова и даже отвечает. Да, было приятно вспомнить прошлое, может быть, еще увидимся, было бы хорошо устроить встречу их студенческой группы, но сейчас ей пора, поезд ждать не будет, дорога до вокзала скользкая, нет, она дойдет сама, всего хорошего! Не медленно и не быстро — так, как научила ее жизнь. Она вовсе не думает сейчас о старой любви. Даже на слово «дружба» она бы не согласилась. Знакомство — да, это вернее. Но без всякой интимности.
Яблоки юности
Мой дедушка по влечению сердца отдавал свободное время тому, что в прежние времена могло бы быть просто-напросто профессией: ходил по лесу. Вернувшись с завода после ночной смены, он, правда, часок-другой дремал, но, по уверению бабушки, только так, для виду, а не потому, что испытывал в этом потребность. И действительно, полежав немного, он тут же начинал собираться. Закидывал на плечо топор и отправлялся в лес. Или брал мешок и шел в лес. Или доставал тележку и толкал ее в лес. Как видите, поводы возникали самые разные, и они большей частью так же мало отвечали истинной потребности дедушки, как и его показной сон, — ему надо было идти в лес. При любой погоде, в любое время года, все равно грибное лето или нет, надо корчевать пни или нет, выражала собака желание погулять или нет — надо было идти в лес.
В общем-то дедушка ходил всегда вполне определенным маршрутом. Он шел через молодой лесок, заповедник и вырубку прямо к большому лесу, оттуда дальше вдоль ручья и, значит, меж лиственных деревьев, потом по песчаным холмам и мимо прудов, а затем делал здоровенный крюк, доходя до самого конца межи, только бы не отступаться от своего правила: никогда не возвращаться дорогой, какой всего час назад шел из дому.
Однако отыскать деда во время его хождений по лесу было безнадежно; даже тот, кто знал маршрут, не ведал о бесчисленных вариантах. Дедушка выбирал их по своему настроению. Выбирал то расточительно, то скупо, случалось, бродил и схожими путями, но одним и тем же — никогда.
У меня, с детских лет жившего в доме деда, имелось, правда, одно подозрение. Я много раз крался за ним, пытаясь разведать его грибные места. Но через сотню шагов терял дедушку из виду. Лес был в те времена очень густой. Шагнешь немного в сторону и тут же скроешься от всех. Ему, видно, было очень важно скрыться. Но зачем это человеку его возраста? Я не сомневался: у дедушки есть тайна!
Бабушка смеялась надо мной:
— Какие еще там у него тайны!
Она считала, что лучше всех знает мужа, чуть ли не единственного рабочего в их деревне, который в придачу к детям обзавелся еще и домом в аренду. Без клочка земли. Его не интересовали ни имевшиеся у них козы, ни куры. Но если после смены у ворот завода дедушку поджидала собака, он бывал так растроган этим проявлением преданности, что уже не требовал от нее должного послушания.
— Он просто тащится в лес за своей дворнягой, — говорила бабушка. — Вот и вся его тайна.
Я не очень-то этому верил. Однажды в воскресенье мне разрешили отнести дедушке на завод обед. Сторож объяснил, как пройти:
— Держись правой стороны. Иди все время мимо кузнечного. Когда в нос ударит резкий запах, поверни налево к куче шлака. Как раз и окажешься перед котельной.
Я увидел дедушку, стоящего в грубых кожаных башмаках на черном от мазута мощеном полу. Он пристально смотрел на манометр величиной с тарелку, потом вскинул глаза вверх на голубя, нашедшего на кровельной балке местечко, еще не полностью окутанное влажной, сладковатой смесью пара и пыли, затем взглянул через плечо на рукоятки шуровок, которыми разгребали уголь, и снова пристально посмотрел на манометр. Одним только выжиданием и проницательным взглядом своих серых глаз — в этом у меня не было никаких сомнений — он заставлял стрелку принять положение, показывающее нужное давление пара. В деревне водились кое-какие люди, которые умели разговаривать с лошадьми, словно с человеком, и их кони знали, когда им надо остановиться у трактира, а когда нет. Кое-кто из деревенских держал на чердаке под островерхой крышей дракона, огненным вихрем вылетавшего в полночь из дымовой трубы, чтобы похитить с чужих полей хлеб. Вернувшись, змей должен был (чтобы его потом освободили) наполнить зерном мешок, у которого хитрый крестьянин заранее обрезал уголок.
Какие все пустяки! Я был убежден, что мой дедушка умеет делать нечто большее. Он умел такое, о чем сразу и не расскажешь. Что, скорее всего, находило свое выражение в его постоянных и путаных хождениях по лесу, хотя люди бывало и спрашивали, к чему, мол, ему это.
Теперь-то я понимаю: в пристальном взгляде человека на манометр была также и горечь сотни раз не сбывшегося ожидания. Ведь все шло как полагается. Уголь перемешивали, и давление пара поднималось. Вот видите! Должным образом обслуживаемая техника заботилась, чтобы между человеком и природой не возникало никаких неожиданностей. Разумеется, тот, кто не соблюдал инструкций, вылетал с работы. Неожиданности, с которыми человек сталкивался в лесу, мстили ему не столь сурово. Они начинались, если ты сбивался с пути. И были так же необходимы, как хлеб насущный.
Когда я поднакопил силенок, дедушка нет-нет да и брал меня с собой в лес корчевать пни. Он, видно, думал, что обязан научить внука чему-то полезному, хотя обычно предпочитал оставаться во время этой работы один на один с корнем. Показав и объяснив кое-что, он выделял мне не очень большой пень на краю вырубки. Я должен был учиться налаживать отношения с предметом своих усилий. По убеждению дедушки, третий становился тут лишним. Нужно перейти с пнем на «ты», без смущения похлопать корневище по корявому плечу и побороть его в честной схватке.
И вот я принялся копать прямо-таки с фанатическим рвением. Под моей потной рукой в азарте состязания безобидный сосновый пенек превратился в настоящее чудовище, вцепившееся тысячью когтей в землю. Я пилил, рубил и выкапывал корневище голыми руками. Дедушка и не глядел в мою сторону. Он вытащил свой пень из земли легким нажатием на вагу. Я слышал, как корневище, легко шурша, выскользнуло из песка. Этот звук завершенного дела подстегнул меня, заставил удвоить усилия. Я достал вагу, приладил ее и налег на длинный конец. Он чуть прогнулся под моей тяжестью, но пенек не сдвинулся с места ни на сантиметр. Вага была слишком коротка. Я выпрямился и глянул на молодую красивую акацию, которая росла поблизости на опушке леса. Поддень я пенек этой акацией, конечно тоже переставшей бы тогда существовать, он, может, и сдался бы.
Дедушка устроил тем временем перерыв. Он стоял возле меня на краю выемки и курил. Недоверчивый взгляд его серых глаз выражал не мудрость старого человека, не насмешку умельца, не превосходство специалиста. Я почувствовал в них скорее печаль и сомнение в том, что человек когда-нибудь сможет решить свои связанные с природой проблемы. Под таким взглядом трудно сохранить фанатическое рвение. Я спрашивал себя, что же вышло у меня не так. В самом низу, где корневище хоть и сужалось, но особенно крепко цеплялось за землю, выкопанная мной ямка была слишком тесной. Где уж там размахнуться топором! Пришлось ее расширить, затратив на это много терпения и времени. Потом я подрубил корень и безо всякого торжества вытащил пень из земли. Дедушка уже давно трудился над следующим. Акация же превратилась с годами в крепкое, красивое дерево. Оно стоит и поныне, напоминая мне о пользе сомнений.
Дедушка знал, где растут редкие деревья и растения. Ему были, например, известны места, где попадались дикие предки и дальние родичи наших фруктовых деревьев. Иногда он приносил из леса их плоды. Мы называли все без разбора «кислицей»; они были всегда мелкие, их терпкость разъедала ту сладкую глазурь, которой для нас порой покрыто былое.
Случалось, дедушка выкапывал дикое деревце. К тайнам, которыми он владел, относилось также его умение распознавать тот момент, когда жизнь деревьев соединяется с жизнью людей. Он, наверно, долго наблюдал за своим избранником. Тот рос в самой гуще лесных зарослей, пускал побеги и листья, пережил два хороших и один плохой год, когда ему пришлось научиться противостоять неуемному росту кустарника, назойливости вьющихся растений, буйству трав. И вот однажды — нужно было, чтобы совпали время года, час судьбы и погода, — это свершилось. Дедушка опустился на колено и терпеливо, одними пальцами, принялся высвобождать корни дикого дерева. Покачивающую свободной кроной яблоньку, обернутую снизу курткой, он принес домой. Успокоил собаку, разрешил мне подойти к ямке, выкопанной на лугу за домом. В мои шесть лет я все же почувствовал необычность происходящего. Дедушка делал все, что надо было, без обычной своей уверенности и решительности. В торжественном молчании. Он перемешал землю с навозом, заготовил воду, отложил лопату и снова опустился на колени. Бережно, одними руками, примял землю к корням деревца, окопал вокруг него траву и сделал аккуратный сток для воды.
Эта бережность удивила меня. Дедушка был солидным мужчиной. Мне еще никогда не приходилось видеть, чтобы он стоял перед кем-нибудь на коленях. С малых лет я считал его почтенным и всезнающим, хотя вовсе и не мастером на все руки. Сломавшаяся «молния» приводила его в отчаяние. В дни, когда они с бабушкой не разговаривали, ему, бывало, приходилось мириться первому, если отрывалась пуговица у куртки. А последнее время он просто оставлял ее на столе вместе с куском картона. Нарисованная на нем цветным мелком стрелка указывала, чего недоставало, а также говорила о неспособности деда держать в заскорузлых пальцах иголку.
Да что там пуговицы! Недоставало бережного обращения между мужем и женой, и дело вовсе не в умелых пальцах. У бабушки, выросшей сиротой в чужом доме, было пятеро детей. Первый ребенок умер сразу после рождения. Остальных, надрываясь от непосильного труда, ей удалось поднять в голодные годы войны и безработицы. Когда умерла старшая дочь — моя мать, черные блестящие волосы бабушки стали тусклыми, в них появилась седина. Нездоровая полнота вызывала одышку. Бабушке было трудно нагнуться, чтобы перетянуть длинным бинтом свои ноги с расширенными венами. По вечерам с покрасневшими от слез глазами она сидела с соседкой у стола.
— Я для него больше не женщина, — говорила бабушка, и в ее голосе звучали упрек и отчаяние.
Соседка пыталась утешить ее на свой лад:
— Ты уж мне не рассказывай о мужиках!
А можно было бы и рассказать, что бережное отношение проявлялось у дедушки не только при пересаживании яблонь. На хуторе вблизи леса жила молодая женщина, муж которой куда-то исчез. Ей удалось повстречать моего деда на его лесных тропах, наверно, потому, что сам он был к этому готов.
Дикий саженец привился. Весной на яблоньке распустились листочки, летом она потянулась молодыми побегами к солнцу. Суровая зима не причинила ей зла. Когда морозы ослабли, появился Рихард, коверкающий слова уроженец Померании, который женился в нашу деревню и стал «крестьянином на бутербродах». Вернувшись домой с завода после смены, он всегда находил на подоконнике бутерброд с творогом. Брал его и тут же отправлялся на свое убогое поле. Дедушка, которого возмущало такое «выжимание» человека, относился к Рихарду с большим уважением. Нам, мне и собаке, было разрешено остаться, но чтобы мы при этом не смели и пикнуть. Пока Рихард обрубал верхушку деревца и делал сбоку надрез, дедушка, который сам разбирался во всем этом гораздо лучше, начал заискивающе выспрашивать у него:
— Будет ли еще подмораживать по ночам?
— Кто знайт, — ответил Рихард. Он расщепил конец черенка.
— Хорошо бы его не тронуло морозом, правда?
— Лютше нет, — сказал Рихард и приложил черенок к деревцу.
— Ну, а если его все же тронет морозом, выдержит оно?
— Мошет быть.
Теперь конец черенка вошел в разрез. Рихард обмотал его мочалом, обмазал древесной замазкой и привязал тонкий прутик, который огибал черенок. На этот раз он сказал сам, не дожидаясь вопроса:
— Для надешность.
Насколько важен был для дедушки надежный исход дела, стало ясно, когда он пригласил Рихарда на кухню и угостил его дорогой, по тогдашним понятиям, водкой. Велел бабушке принести из погреба банку с перетопленным жиром. Пока она возилась, открывая ее, дедушка допытывался у гостя, а когда, мол, черенок приживется, когда первый раз зацветет, когда даст первые плоды.
Рихард, искоса поглядывая, много ли еще осталось водки, дипломатично уклонялся от прямого ответа:
— Три-четыре год. По восмошность.
Дедушка между тем взволнованно убеждал, что он выбрал хороший привой. С южной стороны замечательного дерева. Назвал хутор, где можно полюбоваться на это удивительное дерево. У бабушки выпала из рук стеклянная крышка. Ей пришлось долго подбирать осколки. На том хуторе жила ее молодая соперница, которая уже давно стала любовницей деда.
Потом мужчины заговорили о войне на типичный для подвыпивших людей лад. «Сколько же она еще продлится? С Польшей ведь мы разделались быстро. Но вот «томми»!»
— Пюстяк, — промолвил Рихард.
Бабушка сидела на скамье у печки. Из глаз ее капали слезы. Она уже давно не получала вестей с фронта от сына, моего единственного дяди.
Я выбежал из дома. Похолодало. На прутике, изогнутом над драгоценным черенком, сидела синица. Как она ни вертелась, а добраться до упругих почек и нежной коры не могла.
Ударили морозы. Опять намело снегу, а писем с фронта все не было. Когда дни заметно прибавились, у почек изменился цвет. Из невзрачных голубовато-серых они стали сочно-коричневыми, а в мае распустились. Зацвели все до единой.
Дедушка подозвал меня:
— Видишь?
Я видел.
— На будущий год оно даст плоды, это я тебе говорю!
Хотя его хождения в лес и без того сделались более продолжительными, чем раньше, он прибавил к ним с этого дня еще обход вокруг деревца. А оно, следуя предписанным ему природой законам, распустило листочки, сбросило их на землю и ускользнуло от опасного внимания зимы, замаскировав кору и почку в неприметный голубовато-серый цвет.
Однако год спустя пути людей и деревьев разошлись. От дяди пришла весточка с Востока. Он лежал в госпитале вблизи местечка с труднопроизносимым названием. Погибли или числились пропавшими без вести многие из тех, кто не хотел покидать деревню, а вот исчезнувший муж молодой женщины нежданно объявился. Он обзавелся в Вартегау крестьянским двором и теперь требовал свою законную жену к законному очагу. Женщина последовала зову мужа. Ведь он был отцом ее детей. Но, уезжая, она купила обратный билет и показала его дедушке. Тот больше не захаживал на хутор во время своих прогулок по лесу. Тем не менее они стали еще продолжительнее, потому что, когда истек срок годности обратного билета, походка у дедушки сделалась необычайно тяжелой.
Поделиться книгой: