Помоги проекту - поделись книгой:
Во всяком случае, не Функе. Потому что он обходит этот вопрос, обходя густолистый, частый кустарник на лесной опушке. Вот он останавливается, завидя деревню. Чувствует запах жилья. Вдруг ощущает жажду и голод, которые скоро начинают казаться ему непереносимыми. Идет наконец к людям. Кто, глядя на его бодрую поступь, догадается, что подгоняют его лишь голод и жажда?
Позже — почти в шесть — сытый и довольный Функе сидит у Маттушатта за маленьким столиком. С ним сидит Билас, путевой обходчик, перед Биласом стакан пива, сбоку — мешок с крапивой. И Маттушатт в настроении. Дела сегодня идут хорошо, даже после обеда — почти полное заведение. Сейчас небольшое затишье, только эти двое, которые, конечно, хозяина не задергают, не загоняют. Все как полагается. Не хватает только разговора, разговора здесь обычного, полного взаимных подтруниваний, но без злости. Такой разговор может вызвать досаду, но досаду легко тут же залить пивом. Он, Маттушатт, в этом разбирается. Недаром несколько лет простоял за стойкой, больших предисловий не требуется. Главное, сразу задеть за живое.
Крапива? — спрашивает Маттушатт, ткнув мимоходом мешок Биласа.
Во всяком случае, не ревень, уже слегка раздраженно отвечает Билас, предчувствуя подвох.
Наверно, особый сорт? — Маттушатт весь внимание.
Билас резко поворачивается. Кряхтит. Стул вторит ему. Верно, особый сорт. Urtica urens. Чтобы гусята не дохли. Дается мелко нарубленная с яйцом. Иногда помогает…
Маттушатт ухмыляется. Закуривает сигарету, угощает Биласа и Функе. Продолжай! Пивная окутывается голубоватой дымкой. И в разговоре ничего не проясняется.
Понятно, сдержанно говорит Маттушатт, все понятно. Urtica urens или что-то в этом роде. Эта штука растет только здесь, в деревне. В поселке и следов ее нет.
Стул Биласа скрипит душераздирающе. А Функе смеется. Наконец-то он смеется. Смеется от всей души. Потому что понимает, в чем тут дело. Нигде нет таких буйных зарослей крапивы, как в поселке. Но вот пивная там пока не выросла. Поэтому и пришлось выдумать особый сорт, разыскать название, может быть, даже заглянуть в книгу по ботанике. Urtica urens — это производит впечатление, и даже старуха убеждена, что это нужно для здоровья гусят, а не потому, что Биласу хочется пива. Просто так получается. После утомительной жатвы, с остреканными пальцами можно и заглянуть. Обстоятельства вынуждают заглянуть.
А Функе смеется. Потому что, кроме шуток, вот утешительный пример. Сколько теорий создается подобным образом? А наш брат чуть ли не умирает от благоговения…
У Биласа мрачнеет лицо. Его раскусили. Хорошо, прекрасно. Но постепенно он приходит в себя. Кто, собственно, остался в дураках? Опять-таки старая. Так почему бы ему не посмеяться вместе с другими? Почему бы ему не быть довольным собой? Он ли не молодец, и не он ли показал Функе, как в этом мире решаются проблемы. И как решает их он. Еще пива, вдруг кричит Билас, совсем повеселев.
Маттушатт снова хозяин. Пиво, пожалуйста. В конце концов, ради этого он и затеял разговор.
А вечером — снова начальник станции Каубиш. У кассы и на перроне в этот раз он не дежурит — но, как всегда, на платформе. Одним глазом следит за порядком на вверенном ему участке железной дороги, другим — рассматривает пассажиров вечернего поезда. Они стоят группами, усталые или бодрые, группки перемешиваются, меняются собеседники, меняются темы разговоров. Везут в город зелень и свежие яйца, нетерпеливо переминаются с ноги на ногу. Каубиш все глядит и глядит. Смотрит уже в оба глаза, выискивая Функе. Тот где-то среди отъезжающих.
Hic sunt leones
Бруно рассказывает о Домеле. Вот как он о нем вспомнил: выпил Бруно чашечку кофе, пропустил рюмочку-другую шнапса, и, как водится, потянуло его с кем-нибудь по душам поговорить; а уж лучшего собеседника, чем женщина, разумеется, и желать нельзя. Женщине-то Бруно и поведал печальную историю о человеке, который вдруг ни с того ни с сего ушел из семьи. Собственно, с этой истории все и началось.
Вот, говорит Бруно, живет себе человек. Со стороны поглядеть — вроде все в порядке, вроде все как надо. Да вдруг прорвет человека, и начинает он, что называется, «с ума сходить». То был кроток как ягненок, а то, гляди, уж и над женой измывается или возьмет да сынишку чуть не до смерти изобьет. А то еще и такое отчебучит: вырядится, сядет в автобус, билетик себе оторвет и едет в город, чтобы там с десятого этажа — да об мостовую. Н-н-да. Вот какая закавыка. Поди-ка тут разберись. О чем вы? Ах, психологи, говорите. Но что они, психологи ваши хваленые, путного сделали? Они же и объяснить-то ничего толком не могут. Или найдут чему объяснение — ан уже поздно, дела-то уж и не поправить. Так-то. Что там ни толкуй, но тут, знаете, дело хитрое, тут… особая статья. Впрочем, пора мне, похоже, закругляться. Ваше здоровье!
Возьмем, к примеру, хоть того же Домеля. Что вы о нем знаете? Ничего, наверно. Ага — тридцать пять лет от роду, жена-дети, прилично зарабатывает, человек, как все. Все так, все в точку. Что может с ним статься?! Э-э-э, голуба моя, вот тут можно и ошибиться. Вы давайте лучше не спешите, а наберитесь-ка чуточку терпения. Кофе? Нет-нет, спасибо, на сегодня хватит. А впрочем, полчашечки налейте, если можно.
Вы только не подумайте, что я вам бог весть что такое расскажу. Все, что вы сказали, правда. И я даже кое-что добавить могу. Домель ни за рюмкой, ни за юбкой не охотится. Домель водит «рафик». За пять лет ни одного предупреждения. А это, согласитесь, что-нибудь да значит! То и дело в разъездах, мотается без передыху и машину, заметьте, сам ремонтирует. Поди-ка повкалывай так лет пяток! А мотор, он ведь тоже, знаете, не молодеет. За ним нужен глаз да глаз. А при нынешнем движении я, например, руль бы в руки не взял. Тут нервы крепкие нужны, выдержка, хладнокровие. Да и сама по себе работа какая? На колесах с утра до ночи. Вечная возня с приборами — техконтроль, ну да что вам рассказывать — небось сами слыхали. Сейчас ведь как? Любой заводишко или даже самые что ни на есть захудалые хозяйства, хоть в нашем районе, хоть где, — все стремятся расправить плечи. А без контрольно-измерительной аппаратуры тут никак не обойтись. Без нее просто пустой номер. Так вот, значит, установил Домель в свое время эти самые электронные вещицы. А установил — надо смотреть за ними, отлаживать и ремонтировать. Специально по такому случаю ему в дом телефон провели. Кабель проложили. От лесопильни в поселок. Оно, само собой, недешево, но опять-таки — рентабельно. И ясно почему: что ни случись, сразу позвонить можно; да и потом, в самом деле, не всякий же раз мчаться Домелю нашему в эту, как ее там, словом, в свою контору. Береги время, экономь горючее — чего лучше? Если глядеть с этого боку, все как будто хорошо. Н-да.
Сначала было ему, видно, страсть как интересно. Все ведь тогда в новинку: откуда тот или иной дефект, что тому причиной — все темный лес. Вот когда пришлось ему и помозговать и попотеть. Да еще как попотеть: надеяться-то мог только на свой опыт, интуицию да на свои мозолистые руки. И добился парень своего — разобрался-таки что к чему! Сидим мы как-то у Хабеданка, колода карт наготове, сидим поджидаем. И что вы думаете? Домель-то как раз и не пришел. Окопался где-то на заводе — все ушли уже, а он один на один со своими приборами. Искал все. Искал, пока измаявшийся вконец вахтер не отключил свет. А на следующее утро ни свет ни заря снова был на месте. Просидел до начала смены. Под глазами круги пошли черные, похудел Домель, ворчлив стал, мрачен. Да к чему я вам про это? Теперь это давно уже позади. Теперь он разбирается будь здоров как. Иной раз так: снимет трубку, послушает — и уж поймал кота за хвост, уже ему ясно, в чем загвоздка. Ничего не скажешь, силен стал. Мастер. Вот. И может себе позволить приходить на скат каждый вечер.
Ах, так вы думаете, у него на этой почве бывают ссоры с женой? Что вы, что вы! Это у них в прошлом. Уж теперь я точно знаю. Они уверены друг в друге и больше не волнуются. Вы ведь верно меня понимаете? Я этим вовсе не хочу сказать, что они друг другу безразличны. Нет, нет. Упаси боже. Она, знаете, из тех, у кого, с позволения сказать, там пышет, где по женской части и положено. Да и хозяйство, и дети — все в лучшем виде. И я так скажу: это надо ж быть полным идиотом, чтоб к такому оставаться безразличным. И все-таки…
Знаете, наблюдал я за Домелем. Вот, скажем, играет он гранда без двух; а я свободен от игры, сижу, значит, да посматриваю. И вижу я, что кипит наш Домель. Как бы вам это объяснить?.. Всегда он с азартом большим играет. Возьмет взятку — восторгается, ошибся ходом — чертыхается. Губы в кровь искусает и не заметит, а потом сидит и удивляется: что ж это такое, мол, и откуда? А если гранда возьмет! Головой тогда во все стороны так и вертит, так и вертит, а уж взгляд — чуть не наполеоновский. Ну прямо как только что прокукарекавший петух!
Так вот оно было. Но в последнее время… играть он, правда, еще играет. И даже регулярно. Но того победного наполеоновского взгляда нет и в помине. И делает вроде бы все как надо: когда тузом ударит, когда с бубей пойдет, очки даже считает, но на лице будто написано: ну и все… что ли?
Ну а теперь напрягите, пожалуйста, ваше внимание. И первым делом представьте, что вы не здесь, а совсем в другом месте. Ну, скажем, где-нибудь на проселочной дороге. Кое-что Домель уже успел. Утром, уходя из дому, поцеловал жену, взглянул на спящих детей (всякое может случиться, верно ведь?), отгромыхал на своем «рафике» добрую сотню километров, починил прибор на одной из фабрик и теперь стоит во-о-он за тем деревом — да не корите его, не судите больно строго — нет греха, когда нужда лиха. Но вот нужда справлена, и Домель всматривается в глубь леса. Перед ним сосны и сосны, там-сям березка одинокая стоит, трава там мурава, жучок-светлячок пролетит, и Домель знает, что за этими соснами опять пойдут сосны, опять березки будут, и трава-мурава, и жучки-светлячки. Вокруг тишина, небо облачно, ветер тих и нежен, и кажется Домелю: задумалась природа, и он тоже заглядывает в себя, вспоминает круговерть последних недель с телефонными звонками, беспрестанной ездой, корпением над приборами и бестолковой беготней по столовым, вспоминает немые укоряющие взгляды жены, возню играющих детей (это впервые раздражает его), и вдруг ум его будоражит все тот же вопрос: и это… все?
На этот раз вопрос, как видите, поставлен всерьез, глобально, так сказать. К серьезным последствиям это, правда, не приведет, но кое-что… Кстати, Домель сейчас один. И в бок никто не толкает: чего спишь, мол, тебе сдавать, и трепом никто не нудит: выписали, мол, одной старушке по ошибке такой порошок, что выпила, бедная, и прямым ходом на тот свет. Вот и выходит, что есть у него, у Домеля, время пораздумать, пораскинуть мозгами. И приди он сейчас к мысли, что жизнь не сулит ему ничего интересного, что впереди только скука да однообразие, все равно сядет он за руль своего «рафика» и отправится в путь-дорогу. Потому что на заводе или… как его там, надо же, опять запамятовал, ну да и так понятно, ждут его. И даже очень ждут.
И вот уже навстречу нахальным носом пылит грузовик: уступи, мол, дорогу, за ним молоковоз, наконец, какая-нибудь армейская колонна, а ее обогнать — непростецкое дело. И снова Домель кипит. Кипит Домель, пузырится. И ведет машину свою так, что любо-дорого посмотреть; маленькое только во всем этом «но» — колени подрагивают да в груди холодит. Очень может быть, что никогда не вспомнит он того вопроса. Но вряд ли. Сомнительно что-то, правда ведь? Такие минуты возвращаются и со временем приходят все чаще, а такого, как Домель, и расслабить могут. Тучи ведь на то и собираются, чтобы иногда громом грянуть да дождем пролиться. Так и Домель порой: загремит, забурлит, выкинет эдакое, шут знает какое, коленце — всему свету напоказ: вот он я, живой еще, дышу, могу еще удивить и попотешить. И… петухом, понимаете, петухом.
Но, заметьте, насчет грома это я так — если худой, крайний случай. Обычно до этого не доходит. Обходится, словом. Да-а-а. Домель. Вот так, бывает, прикинешь, подумаешь о прожитых им годах и о тех, что еще впереди, и начинаешь тогда помаленьку кое-что и разуметь. И тут мне, должно быть, отступать некуда, а самое время рассказать вам о том, что я знаю от самого Домеля. Без этого, наверно, просто не обойтись. Но только, чур, никому. Добро? Рассказал о том Домель в слабый свой час, будучи на изрядном взводе. Да о таких вещах трезвонить и не годится. Да-а. Так вот оно всегда и бывает: хочешь околицей, а приходится улицей.
Ну, значит, на самом деле было все так. Отладил Домель в одном городке агрегат и стал домой собираться. Хотел разок пораньше приехать. У кроликов, может, убрать. И то ведь — со всеми служебными делами он в тот день уже управился. Но тут возьми да произойди нечто диковинное: заартачился «рафик» — стоит и не едет. Наверно, когда Домель останавливал машину, то чересчур сильно тормозил. Вполне возможно. Как бы там ни было, но правое переднее колесо заклинило. И хоть вообще-то Домель привык делать все сам, на этот раз он от своего правила отступает: в тормозах и системе управления слабовато разбирается. Тут уж слово за мастерской. Домель идет туда. Обед давно уж позади. На часах полчетвертого. В мастерской никого. Только пожилой угрюмый мастер. Он слушает Домеля, но так, знаете, — вполуха, хотя иногда и кивает головой (ясно, мол, ясно), потом говорит: сегодня ничего уже не получится, мил человек, поздно уже. Не успеем. Машину оставьте, посмотрим. А завтра с утречка приходите снова. Ну, делать нечего. Пригорюнился Домель, вышел за ворота, постоял, вынул из кабины старенький свой портфель, запер машину на ключ и пошел искать автобусную остановку. Отыскал, глядит на расписание и глазам не верит — ждать ему автобуса до пяти часов. Вот и выходит, что у Домеля уйма времени.
Как же он им распоряжается? Хмурый как туча, он отправляется гулять по улицам. Оглядывает витрины, дивится: как они пестрят и всякой всячиной заставлены. Перед одной неожиданно останавливается и начинает изображать стоящий в ней манекен. Прохожие замедляют шаг, улыбаются, и Домель доволен, Домель рад, жмурится, как кот весной на солнышке, стреляет глазом вслед молоденьким девицам, женщинам с детскими колясками, вообще всем женщинам подряд. Но это, положим, вполне естественно. Ведь за баранкой, а Домель, как вы знаете, за ней уже сколько лет, во всех — будь то женщины, или мужчины — волей-неволей видишь только пешеходов. Так что, повторяю, ничего удивительного тут нет. И вы вот хоть и не мужчина, а прекрасно понимаете. Ну а дальше по пословице: чем дальше в лес, тем больше дров. Девушки валом валят, только что закончилась смена, все спешат: одни на своих велосипедах едут, другие пешком — к вокзалу, чтобы на электричку успеть, старшеклассницы оценивающе посматривают вокруг, кто во что одет, матери от магазина к магазину тащат за собой своих любимых чад — словом, людской водоворот, и Домель в нем. Вдруг откуда ни возьмись нечто вроде переходного мостика: дорогу там строители ремонтируют. Домеля увлекает поток, он преодолевает одну ступеньку, другую, все вверх и вверх, поднимает глаза и… видит женские ножки. Мужики у нас в таких случаях говорят: ну все, пиши сгорел парнишка, заведу-ут! Тут, понимаете, сама собой запятая обозначается в этой истории, потому что, честное слово, я даже не представляю, как вам, женщине, объяснить, как какая-нибудь пара женских ножек может подействовать на мужчину. На такого, как Домель. Тридцать пять лет от роду. Жена-дети. Хорошая работа. Всегда разумник такой.
Но куда это подевался его ум да разум? Домель, ступенька за ступенькой, — за женщиной, за ноги взглядом уцепился — не отпускает. Так и потопал за ней, как на поводке: куда она, туда и он. Прошлись улицей, в магазины заглянули, наконец в обратный путь — через мостик к центру, а там — в автобус. Домель поднимается на площадку, блаженно вбирает в себя запах ее волос и забывает проезд оплатить. Остановка. Они выходят и вперед, вперед, до самой окраины, а там уж и рабочий квартал, в одном из домов которого женщина и исчезает. Домель устраивается на груде бетонных плит. Автобус его давно ушел, но он про него и думать забыл и даже не замечает, что надвигается вечер. Он упорно смотрит на дом, считает до двадцати трех, и в этот момент в одном из окон вспыхивает свет. Вы догадались, конечно, — совсем это неважно: у нее ли свет в окне или у кого еще. Домель думает, что у нее. Его уже как лихорадка трясет: в коленях дрожь и голова кружится. Слава богу, что он сидит, не то скрутило бы его здесь и бросило на песок, под деревья, меж сосен и елок. И пришла бы та самая минутка, а вы знаете, что это за минутка и к чему она ведет. И обстоятельства требуют иной постановки вопроса: сколько женщин, думает Домель, сколько красоты, сколько жизни вокруг, и отчего же изо всего этого мира — один-разъединый выбор?
И кажется ему вдруг, что ужасно много упустил он в жизни.
Но здесь он, конечно, лишку хватил. И немалого. Это верно: много женщин у мужчины может быть, но жизнь-то — она одна! Так чего же тогда метаться, не быть с одной, со своей женой, коли любишь-то? А Домель, конечно же, любит жену, а вы как думали? Он позвонит ей (и на поезд Домель уже опоздал), скажет, чтобы понапрасну не тревожилась…
Ну вот я почти что все и рассказал. Осталось, пожалуй, только добавить, что, придя в себя, Домель встал и осмотрелся. Обнаружил, что находится на опушке соснового бора, который одним своим крылом подступает к рабочему кварталу. Вы уже знаете: сосны, березки, трава, жучки. И снова сосны, березки… Но махонькая разница — кажется Домелю, будто на этот раз глядит он в область неведомого. Откуда-то из тайников памяти всплыло и овладело им чувство, что родилось в душе его еще в школе, когда он впервые увидел атлас по истории, увидел и удивился. Старая карта робким пунктиром рядом со Средиземным морем определяла приблизительные очертания северных границ Африки. Южнее — там, где пути вели в глубь загадочного континента, — неуверенной штриховкой были обозначены горы. А выше несмелой рукой выведено: Hic sunt leones. Здесь — львы. Больше ничего. Но именно поэтому Домелю так хотелось туда попасть…
Вот теперь Бруно и вправду закончил свой рассказ об этом Домеле. Он допивает кофе. Похоже, что он очень устал. Кстати, вряд ли, думается, история эта приняла бы иной вид, если бы поведать ее пришлось не женщине. Но, верно, хорошо и так, как было. А то бог его знает, какие душевные пропасти открылись бы нам вдруг в своей бездонной глубине.
По обычаям предков
Истории Бруно. Он рассказывает их не вдруг. Сначала его надо поймать за рукав куртки и подвести к месту событий. Например, на деревенскую площадь, к фасаду старого крестьянского дома с острой крышей. Да и час должен быть соответствующий, скажем, около одиннадцати — конечно, вечера. Ну вот, теперь начинай!
— Н-да! — произносит Бруно. — Здесь, значит, это и было. Там вон стояло майское деревце. А где я сейчас стою, стоял Ваурих. А…
— Слушай-ка! — перебиваем мы его. — А когда это было?
— Да около одиннадцати.
— Год, год-то какой был?
— Тысяча девятьсот сорок шестой, — говорит Бруно. — Аккурат в ночь с тридцатого апреля на первое мая. По деревне тянуло запахом гари. Но собаки не брехали, и окна все уже погасли. Только несколько звезд…
— Гарью тянуло?
— Да нет, дело не в том, о чем вы думаете. Несло дымом от ведьминского костра. Ведь Ваурих был в то время бургомистром в деревне. И в конце апреля ходил он по дворам, с людьми толковал: «Так, мол, и так. Коричневое наваждение кончилось. Теперь все будет как прежде». Старики отмалчивались. Они на этом деле разок уже обожглись. Но молодежь стала задавать вопросы. Ведьминский костер? Танцы под майским деревом? А разрешат? «По обычаям предков, — отвечает Ваурих. — Кто же против будет?» Ну, натаскали они хворосту, мусора с кладбища, старые венки. Все это добро они свалили как раз за деревней, на краю пустоши.
— И потом костер развели? — спрашиваем мы нетерпеливо.
— Нет, — Бруно в рассказе выдерживает свой ритм. — Сначала Ваурих поставил всем по кружке пива в нашей забегаловке. Оттуда они отправились в лес, на личную делянку Вауриха, свалили там пятиэтажную сосну, приволокли сюда, а здесь украсили гирляндой, на верхушку нацепили венок и потом поставили ее вот тут, на площади.
— Майское деревце, значит. А потом оно сгорело?
— Да нет, погодите. Ваурих еще раз выставил пиво. Когда все были уже теплые, он спросил, кто будет ночью стеречь. Он-то в этом деле знал толк. Если не проследить, явятся паршивцы из соседней деревни и спилят майское деревце.
— А зачем?
— Зачем, зачем! — Бруно оглушительно высморкался в носовой платок. — Обычай такой.
— И кто же сторожем остался?
— Конечно, желающих не нашлось. Ночи в это время были еще холодные. Тогда Ваурих купил две сигареты, дорогие до безобразия, и сунул их под нос Понго и маленькому Хампелю: «Идите вы!»
— Тут-то и загорелось, наконец?
— Ну, разумеется! — Бруно отвечает несколько раздраженно. — Загорелось. И как полыхнуло! Народ бегом сбегаться стал. Никому не верилось: после военных-то пожаров — и вдруг огонь просто для забавы. Или чтобы злых духов отгонять, это как хотите. А Ваурих ходил вокруг в прыгающем свете костра и проверял: все как прежде, верно? И вдруг он уцепил за руку крошку Ильзу, дочку свою.
Мы извиняемся, но удержаться от вопроса все-таки не можем:
— А почему?
— Потому что в этих обычаях предков на каждую радость есть своя гадость, — изрекает Бруно что-то вроде афоризма. — И потому, что парни уже сунули в горящий хворост несколько метровых веток. А в тот момент они вытаскивали их из огня, чтобы обугленной корой начернить себе ладони.
— Странный обычай.
— Гадость это, — поправляет Бруно. — Сначала они посидели тихо, с невинным видом, как бандиты, которые собираются сделать налет. А потом вдруг как все вскочат да как бросятся на девок.
— Да? Это здорово.
— Ничего здорового. Девчонки с визгом кинулись в непроглядную темь. На некоторое время все затихло. А когда девки вернулись, они были все перемазаны сажей. И лица и прочие места.
— Стой! Откуда же ты знаешь про прочие места?
— Да это все знают, — говорит Бруно. — Знают, и все.
Не объяснять же ему, что он тоже был когда-то молодым. Ведь это и так ясно.
— Ладно, — говорим мы. — Значит, гадости. Но ведь крошку Ильзу не тронули.
— Не тронули, — ответил Бруно. — Не замарали. Ваурих девку от себя не отпустил, всех от нее отгонял. Собственной персоной доставил дочку прямо к постели в ее комнату на чердаке. Вон, видите, окно на крыше. Потом он — это было уже ближе к одиннадцати — постоял здесь, засунув руки в карманы, выгнув спину. И если бы кто рядом оказался, он похлопал бы его по плечу: «Древние обычаи, мой милый, обычаи предков. Все-таки есть в них что-то!» Но рядом никого не было.
— А этот самый Понго и маленький Хампель?
— Понго не пришел. Не явился. Он был известный соня. Здоровый как бык, а засыпал прямо на ходу. Тогда такие вещи случались.
— Значит, один маленький Хампель?
— Да, он самый. Но его Ваурих не похлопал бы по плечу. Пришлого-то беженца. Он служил у вдовы Наконц.
— Крестьянин, и служил? — говорим мы задумчиво.
— По обычаям предков, — отвечал Бруно. — К ней его определил Ваурих.
— Но ведь он дал маленькому Хампелю дорогую сигарету.
— Вот, вот. Ваурих не скупился, когда нужно было показать окружающим разницу в положении. Один дает широким жестом, другой принимает милостивый дар. Кстати, который час?
— Полночь скоро.
— Ровно без четверти двенадцать, — говорит Бруно, глядя на свои карманные часы. — В это время Ваурих уже дрых сном праведника. А маленький Хампель стоял на посту. Сначала он ходил взад-вперед — надеялся, что Понго все-таки придет, — наконец замерз и заполз в нору.
— В нору?
Бруно подводит нас к самому майскому деревцу.
— Ведь здесь кругом рыхлый песок, — объясняет он. — Надо немного подкопать, а потом утоптать, песок и осядет. Вот тебе и нора готова. Маленький Хампель как раз в ней помещался, ему пришлось только коленки подтянуть.
— Так лежать не очень удобно.
— Удобно, неудобно, — Бруно знает, что говорит. — А от страха-то может еще и не так скрючить.
— От страха?
— У Хампеля было даже два страха, — подтверждает Бруно. — Первый — это чисто звериный. Маленький Хампель был тощий как жердь, рыжий, он вечно мерз. Если бы Ваурих не пристроил его батрачить к вдове Наконц, он бы просто с голоду сдох. Работать ему приходилось с утра до ночи, но он по крайней мере по чужим карманам не лазил. И он еще должен был всем «спасибо» говорить. Бургомистру — это само собой, и вдове, которая его кормила, и всем деревенским, что не выгнали беженца.
— Ясное дело, — говорим мы. — Так и развиваются комплексы.
— Да, — подтвердил Бруно, — впрочем, способности тоже. Маленький Хампель, например, был великолепным подражателем. Он так здорово щелкал зимой соловьем, что девки от возбуждения начинали переминаться с ноги на ногу.
— Крошка Ильза тоже?
— О, она особенно. Да и не диво, ведь чем строже папаша соблюдал ее чистоту, тем сильнее наливалось у нее под кофточкой. Сами понимаете.
Мы понимаем, но подробностей не спрашиваем.
— Во всяком случае, — продолжает Бруно, — когда однажды вечером молодежь толкалась на деревенской площади под наблюдением Вауриха, маленький Хампель засвистел дроздом, да так похоже и с такой призывной страстью, что милая крошка Ильза стала снова и снова требовать: «Еще, маленький Хампель, еще!»
— Но теперь-то она спала.
— Да, — говорит Бруно. — И Ваурих тоже спал. Он мог храпеть со спокойной душой, потому что маленького Хампеля и вовсе нечего было остерегаться. Он послушно сидел в своей норе и мерз. Только изредка, когда луна появлялась, косо поглядывал на чердачное окошко. Он с удовольствием посвистел бы соловьем или на худой конец обычной птахой. Но в такое время года это привлекло бы внимание. Вот он и сидел тихо как мышь, пока не хрустнуло.
— Ага, — говорим мы, радуясь, что наконец-то начались хоть какие-то события.
Бруно протягивает руку к костру и берется двумя пальцами за веточку. Ветка ломается.
— Примерно так, — объясняет Бруно. — У маленького Хампеля тут же начался большой колотун. Хулиганье из соседней деревни! Вот они и пришли. Не топор ли там звякнул, не пила ли запела? Сначала они выгребут из норы его и обломают ему ребра. Потом спилят майское деревце. А назавтра его опять отлупят, только уже парни из своей деревни.
— Невеселая перспектива, — вставляем мы.
— Хуже не бывает, — соглашается Бруно. — Помертвев от страха — уже от нового, — Хампель лихорадочно искал выхода из положения. Впервые он решил попытаться подражать голосу человека. Он превратил себя в сильного, грозного Понго и в маленького Хампеля — но такого, каким хотел себя видеть. И пошло. «Кажется, что-то хрустнуло?» — спросил маленький Хампель. «Пусть только явятся, — отвечал Понго, — я из них душу вытрясу». — «Тихо! Там что-то виднеется!» — «Брось, тебе кажется». — «И правда. Все тихо». — «Я же говорил. Они все слабаки, они сейчас дрыхнут у мамки под юбкой». — «Ох, паря, спать охота. Неплохо бы придавить». — «И не обязательно у мамки. Можно кое-что получше найти». — «И ты можешь?» — «Да сколько угодно. А ты?» — «Да есть тут одна…» (При этих словах маленький Хампель взглянул на чердачное окошко. Понго заметил это и продолжал.) — «Значит, это славная крошка Ильза. Но туда ты не доберешься. Бургомистр в оба следит, он тебе задаст перцу». — «Да он ничего и не пронюхает. Я залезаю по столбу на ограду, оттуда — на крышу. Под желобом висит лестница, ее я кладу на скат. Залезаю к окну и провожу пальцем по стеклу». — «Почему?» — «Если постучать, услышит старик. Если поскрести, она вскочит и заорет на всю деревню». — «Черт, ты это хорошо обмозговал. И ты уже так лазил?» — «Да раз сто!»
К сожалению, тут мы не удерживаемся от смешка. Это сбивает Бруно с толку. Несколько минут он молчит. Запах гари плывет над деревней по-прежнему тяжело, сладко и горько.
— Ну, и… — спрашиваем мы наконец, — помогло это Хампелю?
Поделиться книгой: