Люди и оружие

На утро я честно рассказал Во-Ло-Де и Ко, что я очень хочу повидать своих близких, что меня тяготит моя теперешняя жизнь и что я прошу отпустить меня в Вашингтон, где я встречусь с великими вождями, попрошу их взять меня с собой, чтобы вернуться домой вместе с ними.

Во-Ло-Дя не стал меня уговаривать остаться, а только сказал, что это хорошая мысль и что это избавит меня от многих хлопот и неприятностей. «Кроме того, это очень хороший повод для того, чтобы подарить вождям образцы оружия фирмы «Смит и Вессон», так что поездку в Вашингтон я смогу оформить тебе даже официально, — сказал он, — так что тебе наша фирма её ещё и оплатит!»

Во-Ло-Де я сказал, что он мой настоящий друг, и что я никогда не забуду его доброты. Гораздо труднее мне было объясниться с Джи. Когда она узнала, что я хожу поехать в Вашингтон, чтобы потом возвратиться к своему народу, она громко заплакала, причем ничуть не стеснялась своих слез. «Ведь мы же любим друг друга, — сказала она и тут я понял, что это действительно так, хотя до этого мы ни разу об этом и не говорили, — а ты хочешь все испортить и вновь уйти в эти свои проклятые прерии. А как же я?»

Я попытался объяснить, что я страшно устал от жизни среди белых людей и что ещё немного, и я этого просто не выдержу, но она стала называть меня разными ласковыми именами и просила лишь об одном — потерпеть хотя бы ещё немного, а вдруг эта жизнь мне все же понравится. «Ну и потом, — сказала она и покраснела, — ведь если бы мы поженились, то могли бы жить своим домом, причем даже где-нибудь поблизости от твоих близких, и ты имел бы все самое лучшее и со стороны белых и со стороны индейцев!» Такая мысль мне тоже уже приходила в голову, и я сказал ей, что в этом отношении я с ней полностью согласен, однако нам все-таки придется немного подождать.

— Я не хочу терять ни тебя, ни своих отца и мать. Я должен увидеть их, увидеть своих соплеменников и очень о многом им рассказать. Потом… потом я обязательно вернусь к тебе, Джи, но только ты должна будешь пообещать, что будешь меня ждать и дождешься обязательно!

Она ничего не сказала в ответ, а сидела на кушетке и плакала. Тогда я первый раз за все то время, что мы встречались, поцеловал её в шею и вышел из комнаты, чтобы не расстраивать лишними словами ни её, ни себя. Мужество мое было поколеблено и был момент, когда я серьезно подумал, что может быть мне и правда не стоит никуда уезжать? Однако я тут же вспомнил отца и мать, подумал о том, как много я всего перенес ради того, чтобы помочь своему родному племени и постарался преодолеть свою слабость. «Я постараюсь вернуться и увести отсюда мою Джи, — подумал я спускаясь вниз по лестнице, — но только лишь после того, как расскажу моим сородичам обо всем, что я узнал пока жил у бледнолицых. Вот тогда мой долг будет выполнен и я смогу со спокойной совестью жить дальше так, как это подсказывает мне мое сердце и говорит голос разума».

* * *

— Ну, а потом когда подошло время визита вождей в Вашингтон, я поехал туда на поезде, причем в кармане у меня лежало письмо от Джи, в котором она извещала меня, что встретится со мной в Вашингтоне, куда родители отпустили её погостить у тетушки, которая содержала там маленькую пошивочную мастерскую. «Я целый год работала как проклятая, — заявила она своим домашним, — а вот теперь, когда меня тетя наконец-то пригласила к себе погостить, у вас вдруг возникают какие-то «сомнения». Я еду — и все тут!»

Вот так она это сказала и… поехала. А я поехал следом за ней, и на сердце у меня было радостно и легко. Я должен был увидеть своих, а, кроме того, я должен был также встретиться с Джи, причем в большом городе, где нас никто не знал.

К этому времени я побывал уже и в Бостоне, и в Нью-Йорке, и в Чикаго, и Вашингтон, где было лишь одно впечатляющее здание — Капитолий, который высился среди всех остальных домов словно гигант среди карликов, впечатления на меня не произвел. Не слишком большим показался мне и президентский особняк на Пенсильвания-авеню, который уже тогда стали называть «Белым домом». Впрочем, обилие зелени делали его куда более уютным, чем все эти города, наполненные множеством внушительных, но серых от копоти зданий, в которых чахлую зелень можно было — да и то с трудом! — отыскать только разве что в городском парке или на окраинах.

Я поселился в небольшой гостинице, записавшись под именем Джозефа Сантандера, что как раз и было точным переводом моего индейского имени на язык васичу, и же сразу отправился на поиски делегации вождей. Оказалось, что они уже прибыли и сейчас находятся в Белом доме, где их лично принимает президент Улисс Грант. Я решил, что буду ждать их у входа, но мне пришлось простоять там целых два часа, прежде чем они, одетые в свои пышные облачения, наконец-то, появились. Многих из них я сразу узнал, и, подойдя к ним, начал от растерянности поочередно здороваться с каждым из них за руку. Но вождю Красное Облако такая фамильярность какого-то юноши-васичу (поскольку на индейца я к этому времени походил разве что чертами лица) совсем не понравилась. «Кто этот молодой человек, который хочет обратить на себя внимание? Скажите ему, чтобы он ушел» — попросил он переводчика и демонстративно отвернулся от меня в сторону.

Тогда я обратился к ним на языке дакота и видел бы ты, с каким удивлением они все на меня посмотрели!

— Я знаю вас всех, о, вожди, — сказал я, — и я тоже дакота. Долгих три зимы и три лета пришлось мне провести среди бледнолицых вдали от родного племени и отца с матерью из-за того, что я мечтал о подвиге, которого ещё никто не совершал. Сначала учился в школе для индейских детей, потом работал в большом магазине в городе Бостоне и на оружейной фабрике «Смита и Вессона» в Спрингфилде. А вот сейчас я стою перед вами и хочу рассказать вам о многом из того, что я за это время узнал и одновременно попросить взять меня с собой, назад в прерии.

— Я знаю, кто ты! — тут же воскликнул один из вождей, стоявший позади Красного Облака. — Ты Солнечный Гром! А я твой дядя по матери — Пестрая Раковина. Твой отец рассказывал о тебе, но потом все стали говорить, что ты, наверно, умер, потому, что от тебя не было вестей и твои отец и мать сильно о тебе горевали. Идем с нами, и поскорее нам все расскажи.

Мы тут же направились в отель, который бледнолицые предоставили в их полное распоряжение, и устроились в большом холле второго этажа, прямо на полу, на коврах и одеялах, что было вождям куда привычнее, чем пользоваться стулом и сидеть за столом. Меня посадили на почетное место, прямо напротив вождя Красное Облако и я начал рассказывать, а все остальные сидели и слушали меня с величайшим вниманием. Хотя я долго не говорил на родном языке, оказалось, что в памяти все сохранилось, так что никакого неудобства я не испытывал.

Потом мы поели, и я продолжил свой рассказ, и продолжал говорить, пока на небе не выступили звезды.

Затем, когда я, наконец, замолчал, а все вокруг меня сидели молча и обдумывали мои слова, со своего места заговорил вождь Красное Облако.

— Солнечный Гром! — назвал он меня по имени, и мне было радостно, что я вновь слышу свое имя на родном языке. — Ты действительно совершил подвиг, которого ещё никто не совершал и кто бы потом не повторил его, то, что ты был самым первым люди запомнят. Ты многое узнал, многому научился, и о многом подумал. И хотя ты совсем ещё юноша, слова твои мудры не по годам. Да, ты многое узнал, но самое главное я знал до этого и без тебя, и это главное заключается в том, что мы ни в коем случае не должны воевать с васичу. Во всяком случае, я не собираюсь больше воевать с ними, потому, что нам от этого в итоге не будет никакой выгоды, пусть даже многие молодые вожди и думают иначе. Мы все слышали твои слова, и уши наши были открыты. Ты хочешь вернуться в своё племя, и мы возьмем тебя с собой. А там, среди родных, ты тоже сможешь многое сказать и многое сделать, так что все эти годы пока тебя не было среди нас, ты прожил не даром! Хау!

Скупой была похвала вождя Красное Облако, но почувствовал я себя так, словно сам Великий и Таинственный незримо коснулся моей души и отметил мое старание и терпение чем-то таким приятным, что я это сразу же почувствовал!

* * *

А уже на следующий день, я разыскал Джи и радостной, очень радостной для нас обоих была наша встреча. Весь день мы гуляли по улицам и, не смотря на грядущее расставание, нам было спокойно, потому, что никто на нас здесь не оглядывался, и мы были полностью предоставлены сами себе. Вечером того же дня Джи познакомила меня со своей тетушкой, которая приняла меня сначала за какого-то корсиканца и очень удивлялась потом тому, что я настоящий индеец, хотя и не придала этому особого внимания. «Ну, индеец, и пускай индеец, перед Богом-то ведь все равны», — сказала она, снисходительно поглядывая на нас обоих, и этим все разговоры о моей персоне закончились. Вождю Красное Облако и всем остальным я передал подарки от фирмы — револьверы «Смит и Вессон» 3-ей модели, специально сделанные под патроны «америкэн», чтобы им потом было легче покупать к ним боеприпасы. Два револьвера при этом оказались лишними и я, вспомнив Во-Ло-Дю, подарил один из них редактору газеты «Вашингтон пост», написавшего очень хорошую и правдивую статью об индейцах и об идущих в Белом доме переговорах. Другой же я очень удачно вручил какому-то полковнику по фамилии Скофилд из числа военных, участвовавших в переговорах, поскольку услышал, как он в разговоре с другими офицерами расхваливал новый переделочный кольт. «Фирма «Смит и Вессон» дарит вам этот револьвер, сэр, — сказал я, представившись ему в качестве её торгового представителя, — чтобы вы лично убедились, что это небо и земля!» Мистер Скофилд очень удивился, однако револьвер все-таки взял и, как потом оказалось, он ему настолько понравился, что это именно по его настоянию армия США пошла на то, чтобы приобрести 1000 таких револьверов, оказавшихся хотя и дороже, но, тем не менее, много лучше кольтовских!

Своей Джи я сделал другой подарок. Как и положено у бледнолицых, это было кольцо с довольно большим бриллиантом, только в оправе рядом с ним находились ещё четыре разноцветных камня, по моей просьбе подобранные ювелиром по цветам. «Вот этот, льдисто-голубой, означает север — «Страну Великого Белого Старика»; рубиново-красный — юг — «Страну, к которой мы все обращены»; черный камень — запад — «Где живут Громовые духи», а вот этот, ярко-желтый — это восток — «Земля Восходящего Солнца» — объяснил я ей значение камней; — тогда как моя любовь к тебе лежит посредине и она ярче всего на свете. Я попрошу духов всех четырех сторон света, чтобы они оберегали тебя и помогли бы нам встретиться вновь, когда я, наконец, исполню свой долг перед своим народом».

— А как долго ты будешь его исполнять, Джо? — спросила меня тут же Джи, и я понял, что она едва-едва сдерживается, чтобы нее заплакать. — Что если ты меня просто забудешь? И потом… а нужен ли твоему народу этот твой долг? Почему ты решил, что, исполнив его, и ты сам, и все твои соплеменники станете более счастливыми, чем сейчас?

Какое-то время я думал над тем, как лучше всего ей ответить, а после сказал: — Очень может быть, что ты, Джи права, и что в конце-концов большинству моих соплеменников это ничего и не даст. Но у меня перед глазами пример человека по имени Ко, о котором я тебе уже рассказывал. Для него долг есть то, что превыше всего на свете, и он исполняет его не для кого-то, а для себя. Он сам мне об этом сказал, когда я спросил его об этом и я не думаю, что он меня обманывал. Для меня Ко это образец беспримерной храбрости и силы воли, человек на которого, наверное, был бы счастлив походить любой человек из моего племени. И я, если говорить честно, просто не хочу ему ни в чем уступать. Я не могу сравняться с тем, кого я называю Во-Ло-Дей, в области знаний. Но в отношении Ко дело другое. Каждый хороший поступок, сказал он мне как-то, принадлежит не столько самому человеку, сколько всему его народу. Так что ты не обижайся, но я просто должен поступить именно так, а не иначе! А там, дальше будет видно, как пойдет дело, и… не забывай, что я-то ведь грамотен, поэтому я буду часто тебе писать!

Она посмотрела на меня свой милой и кроткой улыбкой и только то и сказала, что раз так, то больше она не будет об этом со мной говорить.

«А вот относительно моего подарка, — усмехнулась она, — я могу тебе совершенно точно сказать, что уж что-что, а его ты его будешь помнить всегда. Хотя носить его постоянно и не очень удобно!»

«И что же это?» — спросил я, невольно смеясь.

«Узнаешь в свое время!» — засмеялась моя Джи и приложила палец к губам: «Пока что это тайна!»

* * *

А потом было то, что на переговорах по переселению индейцев дакота на новые земли президент Грант предложил оглалам переселиться в Оклахому, обещая построить каждому вождю дом и одарить их стадами коров и целыми отарами овец. Однако Красное Облако от этого решительно отказался. Он готов был обдумать переселение на реку Уайт в Небраске, да и то лишь в том случае, если правительство будет снабжать его людей ружьями и боеприпасами. Но согласиться на такое условие власти никак не могли: несмотря на утверждения вождей, что ружья им нужны оглалам только для охоты, ни для кого не было секретом, что они гораздо чаще стреляют из них по солдатам и пауни, чем по оленям и бизонам. Вот почему ни президент, ни вожди, так ни о чем и не договорились, и в итоге попросту разошлись весьма недовольные друг другом.

Моя Джи приехала вместе со мной провожать меня на вокзал.

«Возьми это, — сказала она и протянула мне тяжеленный сверток из грубого полотна, — и если тебе случится участвовать в схватке с другими индейцами, в особенности, если у них не будет огнестрельного оружия, а только лишь луки и стрелы — надень это!»

«А что это такое?» — удивился я, принимая её странный подарок.

«Для твоих соплеменников пусть это будет «заколдованная рубашка», — сказала она. — Ну, а тебе я могу сказать, что это всего лишь кольчуга, кольчуга вроде тех, что в старину на себя надевали благородные рыцари, когда сражались за честь своей дамы. Ну, помнишь как в романе Уолтера Скотта «Айвенго», который я тебе читала в Спрингфилде? Но тогда было в обычаи носить кольчугу поверх одежды, а вот я подумала и нашила её на рубашку снаружи, а сверху надела на неё ещё одну, так что сама она под ней и не видна. Ну, а ту рубашку, что сверху, сшила я сама, хотя тетя мне в этом тоже помогала. Я, как и положено, у вас, индейцев, сделала её из тонкой выделанной кожи, и сама же её и вышила».

Я сразу понял о чем она ведет речь, потому, что видел такую кольчугу в музее естествознания, и к тому же кольчужная перчатка была у Ко, но все, что она мне сказала прозвучало так удивительно, что я спросил:

— Но ведь металл же заржавеет, и мне придется её распарывать для того, чтобы почистить…

— Об этом можешь не волноваться, мой самый предусмотрительный рыцарь на свете! Все кольца на ней вороненые, так что ржаветь не будут. А сделали её по моему заказу на небольшой фабрике, где делают кольца под гайки, чтобы те крепко держались и не отвинчивались. Я вспомнила, что ты мне рассказывал по кольчужную перчатку у твоего Ко, пошла на фабрику, заказала сколько мне нужно колец и попросила сплести её по твоему размеру. Ну, а мы уже с тетей потом её обшили…

— Но ведь это дорого, наверно…

— Твоя жизнь, любимый, дороже!

Затем она спросила меня, где, скорее всего меня можно искать, и я ответил индейской пословицей, что «все дорогие ведут в Хе-Запа», и обещал ей часто писать. Потом мы попрощались и я сел в поезд, а она осталась стоять на перроне одна.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

В которой Владимир Бахметьев встречается с народником-студентом, Ко учится в колледже на инженера, а про Хе-Запа газеты сообщают, что там нашли золото

Лето 1874 года в России было и жарким, и дождливым одновременно. То солнце жарит, то дождь идет. Да не просто дождь, а прямо-таки ливень, после которого опять выглядывало солнышко. Грунтовые дороги не успевали просохнуть, как их тут же опять поливало водой. Но зато хлеба удались на славу, и можно было надеяться, что осенью соберется неплохой урожай. Ну а пока хуже всего приходилось путешественникам, потому, что их экипажи на дорогах то и дело застревали на дорогах в колеях, что по самые оси были наполнены жидкой грязью и не просыхали даже в жару.

В такую-то вот погоду по одной из дорог Энской губернии России ехал небольшой крытый экипаж, доверху заваленный всевозможным багажом и до самых окошек забрызганный грязью. Запряженный четверкой лошадей, он относительно легко преодолевал российское бездорожье, хотя и не мог ехать быстро. Передвигался в нем всего лишь один путешественник. По виду молодой человек лет тридцати и по одежде явно иностранец, хотя на всех остановках он говорил с прислугой по-русски. В жару он с интересом рассматривал тянувшиеся вокруг дороги поля и живописные, заросшие орешником овраги, а вот в дождливую погоду явно скучал и, скучая, брался читать книгу.

В один из таких вот переездов от одного села до другого после полудня вновь пошел дождь и возница, жалея лошадей, чуть ли совсем не перестал их погонять, так что экипаж ехал совсем медленно. Путешественник выглянул было из окна, чтобы его поторопить и тут возле самой обочины увидел странно одетого молодого человека лет двадцати и не старше, с едва-едва пробивающейся бородкой и усами, в очках, но почему-то в крестьянском армяке, с котомкой за плечами и странническим посохом в руках. На ногах у него были залепленные черной грязью солдатские сапоги.

Глаза их встретились, и путешественник сразу понял, что перед ним не крестьянин.

— Ну, что подвести вас? — воскликнул он и гостеприимно распахнул дверь своего экипажа. — Тпру! — крикнул он вознице, когда незнакомец благодарно кивнул ему головой. — Тут человека посадить надо…

— Боюсь, что я вам туда грязи натащу, — сказал молодой человек в сапогах, останавливаясь возле самой двери. — Потому, что, видите ли, в этих местах изволит быть чернозем и… потому в дождь дороги тут делаются, ну совершенно непроходимы, и идти по обочине это топтать крестьянский урожай…

— Да садитесь вы, — прервал его путешественник. — А то совсем тут утонете в грязи. А уж её, матушку, я как-нибудь переживу. Недолго уж осталось!

Молодой человек тут же забрался в экипаж и плюхнулся на сиденье, аккуратно поджав под него ноги в сапогах.

— Ну что, будем знакомиться? — спросил путешественник. — Только не говорите мне, что вы крестьянин деревни Мухосранка из коей вы по семейной надобности бредете в Верхние Сморкуны!

— Да почти, что так оно и есть, — ответил молодой человек и, сняв очки, принялся протирать их чистым носовым платком с вышитой на нем монограммой, — только, конечно, как вы и изволили это заметить, я не крестьянин.

— А кто же вы тогда? Беглый каторжник?!

— Ну, зачем же так шутить? — молодой человек, казалось, был смущен этими словами. Поэтому торопливо сказал: — Позвольте представиться, Орлов Викентий Венниаминовичь, студент Санкт-Петербургского императорского университета. М-м-м, путешествую по своей надобности.

— Ну, надо же! — искренне удивился путешественник. — А что же это означает сей ваш наряд?

— Вообще-то, теперь уже я имею право узнать, с кем имею честь…

— О, да! — сделав серьезное лицо, воскликнул путешественник. — Вот вам мой паспорт, потому, что мои вас слова вряд ли убедят.

Молодой человек поднес к глазам протянутую ему бумагу и совершенно неожиданно для себя прочитал: «Мистер Рус Уильямс, гражданин Соединенных Штатов Северной Америки, путешествует по России по своим делам».

— Так вы иностранец? — с недоверием в голосе спросил он путешественника, и для верности ещё переспросил: из Америки?

— Да, а почему вас это так сильно удивляет?

— Н-у-у, вы так хорошо говорите по-русски, и даже название здешних деревень знаете…

— Тогда почему вас удивляет мой интерес к этому вашему маскараду? — последовал встречный вопрос. — Почему это студенту Санкт-Петербургского императорского университета вдруг вздумалось оказаться в этой глуши, на дороге, в крестьянском армяке и стоптанных солдатских сапогах, хотя по идее вам явно следовало бы быть от этих мест подале. Ну, скажем, отправились бы путешествовать по Европе… Или что? По молодости вы все деньги профурлили где-нибудь в карты и сейчас бредете до старика отца. Просить о материальном вспомоществовании ввиду того, что где-то между Пензой и Саратовом вас до гола обокрали местные разбойники?!

— Вот вы надо мной смеетесь! — воскликнул молодой человек с обидой в голосе. — А нет того, чтобы понять, что у меня для того, что иметь такой вид могут быть вполне серьезные причины.

— Это какие же?

— А вот это уж мое сугубо личное дело!

— Тогда я, разумеется, не буду вас спрашивать! — воскликнул Володя и чуть-чуть презрительно усмехнулся. — Да мне это и не нужно. По всему видно, что вы, скорее всего сын графа Монтекристо, а этот ваш костюм всего лишь для маскирации…

— Вы все шутите! — воскликнул молодой человек. — А ведь точно также кто-то ведь может пошутить и над вами. Ну, что это за американец такой, что по-русски говорит мало того, что почти без акцента, так ещё и употребляет в своей речи различные местные простонародные слова?

— Тогда давайте так, — сказал Володя, — вы мне расскажете, кто вы и почему шляетесь в таком вот непрезентабельном виде по Руси-матушке, а я вам расскажу про себя. Вам ведь совершенно явно хочется меня в чем-то убедить, ну так и попытайтесь. Поверьте мне, что я сам не переодетый жандарм и в случае чего жандармам вас не сдам. Мне просто интересно побеседовать с необычным человеком, а там, глядишь, и дождь закончится, и дорога станет повеселее. А я вам после расскажу о себе…

— Ну, в общем, это все потому я в таком виде, что я «иду в народ».

— Это как это-то? — не понял Володя. — Иду в народ… Видно, что я слишком долго не был в России и чего-то либо не знаю, либо не понимаю. Зачем?

— Для целей народного просвещения, а также, — тут молодой человек понизил голос до трагического шепота, — чтобы если вдруг удастся, поднять крестьян на бунт и ниспровергнуть существующую власть! Иные вот уже два года как включились в это движение. А сейчас с весны много молодежи из Петербурга или Москвы переодевшись в крестьянское платье, так прямо и пошли в народ. Кого среди нас только нет, и студенты, дворяне даже — и все ту или иную полезную для крестьян работу освоили и… пошли! Не все, конечно, мечтают о революции, хотя и говорят, что она произойдет никак не позже, чем через три года, но есть мнение, что в любом случае, пока что ты ещё молод и полон силы, надобно тебе посмотреть, как он живет — народ наш страдалец.

— А как всего этого достичь? — распаляясь все больше, продолжал Володин собеседник. — Только лишь через то, чтобы жить народной жизнью, понять его нужду! У нас, знаете, — сказал он и улыбнулся, словно вспомнив что-то приятное, — возникал вопрос, позволительно ли нам, взявшим в руки страннический посох и взыскующим общественного счастья, есть селедки!? Я вот для спанья купил себе на базаре рогожу, бывшую уже в употреблении, кладу её на дощатые нары, и так сплю. Мочалка уж местами протерлась, так что приходится спать почти, что уж на голых досках, но я все равно не ропщу, потому что у иных наших тружеников, даже такой рогожки нет!

Многие наши направились на Волгу, потому что там вроде ещё жива память о Пугачеве и Степане Разине, ну а другие, и среди них вот и я, ходим по селам и кто чем может, помогаем крестьянам, а заодно… ведем среди них и революционную пропаганду.

— И на чем же вы основываете этот ваш… порыв? — спросил Володя. — Должно же ведь у вас быть хотя бы какое-то теоретическое обоснование этой деятельности. Нельзя же вот так все бросить, надеть армяк и идти по селам просвещать мужиков!? Это же просто бред какой-то!!!

— Я и не ожидал, что вы меня поймете, господин Уильямс, — с оттенком превосходства в голосе сказал студент Орлов. — Но то, что вы спрашиваете про нашу платформу это уже хорошо, значит, мне будет легче это вам объяснить. Мы считаем, что наша сельская община есть готовый зародыш социалистических отношений, хотя сами наши крестьяне пока что ещё этого и не осознают. Как только они это осознают, начнется революция, в которой наш народ обязательно победит!

— О Господи! — воскликнул Володя. — И вы в это верите?

— Конечно, а почему бы и нет?

— А опыт Парижской коммуны, где тоже ведь мечтали о социализме, разве вас не настораживает?

— Ничуть! Там главной силой были рабочие, люмпены, к тому же всего лишь в одном Париже, тогда как у нас в едином порыве поднимутся все мужики!

— Ну не знаю, поднимутся они или нет, — в сомнении покачал головой Володя. — Кроме того, как сказал генерал Галифе нет такого количества бунтовщиков, против которых были бы бессильны митральезы, и в этом я с ним совершенно согласен.

— Ну, знаете, — воскликнул Орлов. — Говорить так, значит, в какой-то мере с ним солидаризироваться!

— А я и солидаризируюсь! Почему бы и нет? Вот вы умеете метко стрелять?

Нет?! Так какой же тогда к черту вы революционер? Ах, вы только пропагандист и агитатор? А на баррикады за вас тогда пускай идут другие? Ну, скажем, все те же самые мужики?

— Стрелять не так уж и трудно научиться, — сказал Орлов. — Не в этом суть!

— Ну, это как сказать! — ответил Володя. — Вон Дмитрий Каракозов стрелял в Александра Второго и не попал в него с пятнадцати шагов. Случись такое со мной, уж я бы тогда не промахнулся!

— А вы, что же слыхали про Дмитрия Каракозова?

— Не только слыхал, но и разговаривал с ним, пытался доказать, что акты террора против государя это бессмыслица, да только он меня не послушал.

— Вы что же, были в кружке у Ишутина? — недоверчиво спросил Орлов. — Ведь всех его членов потом арестовали.

— Значит не всех, — усмехнулся Володя, — нашелся и такой, кто сумел улизнуть!

— Ну да… конечно! — воскликнул вдруг Орлов и буквально впился взглядом в лицо Володи. — Мы же между собой это обсуждали, что был один такой, которому удалось избежать ареста! Постойте-ка! Владимир Бахметьев — вот как его звали, причем он вроде бы как был даже сын генерала. Подождите, подождите… А вы случайно не в Бахметьево едете?

— Да именно в Бахметьево, но понятное дело, что не к тамошним мужикам, а чтобы встретиться с тамошним отставным генералом Бахметьевым. По собственной надобности…

Глаза у Орлова от удивления вдруг стали совсем круглыми.

— Так это, значит, вы?!

— Да, я это я! — усмехнулся Володя. — Хотя… разве я вам сказал, что я это Владимир Бахметьев? Никогда я вам этого не говорил! Представьте себе, что я всего лишь очень близкий друг его сына, который сейчас живет в Америке, и который попросил меня навестить своего отца и вполне возможно, что так будет лучше и для меня и для вас.

— Понятно! — воскликнул Орлов и тут же добавил: — Не беспокойтесь, я вас не подведу. Но я бы вас тогда попросил об услуге: довести меня до Бахметьево, потому что мне как раз туда и надо.

— А зачем, если не секрет?

— Хочу попробовать открыть там сельскую школу, войти, таким образом, в доверие к крестьянам, а уж там дальше будет видно.

— Что ж, школа это дело хорошее. Против этого ничего не скажешь. Более того, я лично придерживаюсь такого мнения, что как раз знания-то намного сильнее митральез. Но только для того, чтобы открывать школы, по-моему, совсем не обязательно рядиться в обноски. Вот у нас в Америке тоже находятся люди, которые открывают школы для индейских детей, но только никто из них не рядится в шкуры и не носит индейских мокасин!

— Ну, знаете, индейцы… это одно, — и Орлов как-то неопределенно махнул рукой, — а вот наши мужики это совсем другое.

— Вот тут я с вами, пожалуй, что и соглашусь, — заметил Володя. — Хотя проблемы у нас, как погляжу, остались все те же: дураки и дороги. От этого и все наши неприятности. А вот что касается индейцев, то это свободные и очень гордые люди, выросшие свободными и никогда не бывшие рабами. А наши мужики практически все поголовно вчерашние рабы и рабская психология у всех у них в крови. Поговорить о тяжести податей они с вами ещё поговорят, но вот весь этот ваш социализм для них просто чушь собачья!

Давайте-ка мы сделаем с вами так: я поговорю с отцом, то есть извините, оговорился, с генералом Бахметьевым, чтобы он помог вам с открытием школы. А вы мне за это обещаете покончить с этим маскарадом, и кушать не только один черный хлеб, но и селедки, и щи с мясом — словом вести нормальную человеческую жизнь, да к тому же ещё и получать за свою работу вполне приличное жалование. Это уж генерал Бахметьев вам устроит. Он, кстати говоря, давно уже хочет открыть школу для крестьянских детей, да только все никак не может найти туда не просто учителя, а достаточно образованного преподавателя — мастера на все руки. Если согласитесь, и ударим по рукам, то я вам обещаю, что все это у вас будет. А хочется вам вот так юродствовать и дальше, то… please, как говорят американцы и англичане. Дождь вроде бы как уже закончился, дорога подсохла, так что дальше вы можете идти уже и пешком!