— Я полька, — сказала Лина. — Мой отец родился в Польше. И мама, кстати, тоже.

— Тогда понятно. У славян хорошая кровь. А как у тебя фамилия?

— Так я тебе и сказала, — Лина отпрянула от неприятно-холодных пальцев Ушастого. — Чего ты вообще привязался к моему лицу?

— У тебя, должно быть, неиспорченный набор генов. Интересные генчики... Слушай, детка Лина, можно я возьму у тебя капельку крови? Всего одну капельку.

— Нет! — Лина едва сдержалась от крика. Призрак Виктора снова замаячил перед ней во всей своей красе. Чертовы биотехники начинают сходить с ума, едва увидят ее. Всем нужны ее гены. Уже изрядно подпорченные, кстати.

— Я заплачу тебе, — азартно сказал Ушастый. — Заплачу бабки. Две штуки баксов — и всего за одну каплю крови. Можно даже без крови обойтись. Можно слюну. Просто плюнешь мне в пробирку, детка, и две штуки твои. Наличкой, само собой.

— Я же сказала — нет! — Лина оттолкнулась ногой от пола, и кресло ее покатилось назад. — Скажи ему, Умник, чего он пристал?

— Отстань от девушки, Ушастый, — сказал Умник. — Девушка у нас — благородная леди, чистых хай-стэндовских кровей, к тому же европейских, меньше чем за пол-лимона не плюется. Клади пятьсот штук на стол, и она все тебе здесь обхаркает. Понял?

— Жмоты вы, — заявил Ушастый. — За пол-лимона я тут отымею самую шикарную телку, хоть польку, хоть итальянку, хоть марсианку. Отымею прямо на полу. Подавитесь своей слюной.

— Слушай, Ушастый, — спросила Лина, — а почему ты такой... э... как это сказать...

— Почему я такой урод? — Ушастый ухмыльнулся, продемонстрировав кривые желтые зубы.

— Ага. Почему ты себе нормальное лицо не сделаешь? Ты же можешь.

— Да потому что я слик, сладкая леди. У нас особый стиль. У нас мутанты не правят себе морды. Ты прекрасно знаешь, что у вас, хай-стэндов, рождается полным-полно выродков — считай, каждый второй. Просто вам проводят биокоррекцию с раннего детства, и потому все вы выглядите, как Барби и Кены, — загорелые, гладкие, с идеальными фигурами. Только все это ложь, милая леди. Ты берешь за руку двадцатипятилетнего красавчика с Беверли-Хиллз, и затеваешь с ним амуры, и не подозреваешь, что на самом деле ему давно за семьдесят, и рука у него искусственная, и держится старикан только за счет стероидов и геноприсадок. А потом он трахает тебя, и ты беременеешь, и рожаешь очередного выродка, и вкладываешь кучу бабок в то, чтобы он выжил, а потом еще кучу бабок в то, чтобы он выглядел как человек, а не как утконос. Это что, нормально, по-твоему? Мы, слики, живем по правде, не штукатурим действительность и потому видим ее такой, какая она есть. И потому — мы нормальные люди, а вы — промытые, брейнвоши...

— Все, хватит! — Лина махнула рукой. Надо же, задала обычный вопрос, а нарвалась на пламенную речь. — Ты не забыл, что у нас дело?

— Ну давай про дело, — нехотя произнес Ушастый. — Давай, чего у вас там?

— Карту обналичить, — сказал Умник, достал карту и кинул Ушастому. Ушастый поймал карту на лету, близоруко уставился на нее.

— Ух ты, — проскрипел он, — а ведь карта-то Тутмесова! Откуда она у вас?

— Леди Лина принесла. Говорит, что умер Тутмес, убили его. А карту он ей подарил.

— Что, правда убили? — Ушастый уставился на Лину.

— Правда.

— Смотри, чтоб без фуфла было, а то мы карту отмоем, а потом сам Тутмес появится — где, мол, мое бабло, где мои любимые баксики? А он чувак неслабый был, этот Тутмес, до того, как стать биотехником, знаешь кем он был?

— Федаином.

— Во-во. Именно.

— Тутмеса убили, — сказала Лина, на глаза ее навернулись слезы, она невольно всхлипнула, вытерла глаза рукавом. — Очень жаль, что убили, потому что Тут был очень хороший, очень. Очень добрый. Если б не он, я бы тоже не выжила.

— Ладно, не плачь, детка, — сказал Ушастый, — а то я тоже сейчас разрыдаюсь, такой вот я сентиментальный, чувствительный. Верим мы тебе, верим. Или делаем вид, что верим. Давай прогоним твою карту через тестер и узнаем, что она собой представляет.

Он колдовал над компом минут пятнадцать. Лина извелась от ожидания, Умник же застыл, откинувшись на спинку кресла, — ну да, чего ему скучать, с таким-то комплектом аппаратуры, встроенным в голову, — хочешь, музыку слушай, хочешь, кино смотри — проекция видео прямо на сетчатку, никаких гогглов не надо. И рюкзак этот за спиной — считай, переносной бизнесцентр со всеми... Стоит такая снаряга миллиона три, не меньше. Интересно, а это больно, когда нейроразъемы устанавливают?

— Есть, — наконец-то сказал Ушастый. — Схвачено. Карта эта из банковской сети NBNY, стало быть, наша, американская. Это вроде бы хорошо — ни в какие там Цюрихи и Амстердамы обращаться не надо. Именной счет на Тутмеса Афати действительно существует, и снять бабки можно именно по этой карте. Это тоже вроде бы хорошая новость, сами понимаете. Но вот, ребятки, новость совсем охренительная: сколько бабок на этом счету, точно сказать я не могу, но, судя по ступени допуска, не меньше двухсот миллионов. Во всяком случае, начиная с этой суммы.

— Вау! — крикнула Лина.

— Чего вау? — расстроенно просипел Умник. — Лучше бы там лежало пара лимонов — и достаточно, и проблем бы не было. А так мы в полном пролете. Твоя карта годится только для того, чтоб раскладывать на ней дорожки из кокса.

— Какие еще проблемы?

— Ты что, не поняла про ступень допуска? Объясни ей, Ушастик.

— Обычный счет, на котором лежит до пятидесяти миллионов, имеет первую ступень допуска и обслуживается достаточно просто, — сказал Ушастый. — Да что тебе говорить — сама знаешь, как это делается. Приходишь в банк, предъявляешь охраннику карту, он кивает тебе башкой — ага, мол, леди, снимай свои бабки. Вставляешь в банкомат карту, прикладываешься пальчиками к дигитосенсору, потом смотришь прекрасными глазками в сканер сетчатки. Охранник наблюдает, все ли нормально. Поскольку все нормально, получаешь свои денежки и сваливаешь. Вариант другой: карта чужая, но с такой же первой ступенью допуска. Ты приходишь к Ушастому, приносишь ему какой-нибудь биоматериал владельца этой карты. Например, его носовой платок с высохшими соплями, или грязные носки, или вообще что угодно, на чем есть клетки его организма. Кстати, биоматериал Тутмеса можно и не приносить — он есть в моей генотеке, хобби у меня такое — коллекционировать чужие генчики. Дальше происходит вот что: Ушастый берет клетки и начинает клонирование. Со сто пятидесятой, предположим, попытки у него это получается. Занимает это, предположим, две недели. И теперь у Ушастого есть маленький эмбриончик — точная копия Тутмеса. Эмбрион растет в инкубаторе, причем растет очень быстро, потому что Ушастый — хороший биотехник, он знает, как заставить ткани расти с хорошей скоростью, к тому же он не любит ждать долго. И через месяц у нас есть такой вот плод, — Ушастый раздвинул ладони сантиметров на двадцать, — а больше нам и не нужно. Мы берем этого уродца, снимаем у него отпечатки пальцев и сканируем рисунок сетчатки. Конечно, они не совсем такие, как у взрослого Тутмеса, но это не проблема. Потому что мы закладываем эти рисуночки в комп, и несложная программа тут же выдает их нам такими, какими они будут у взрослого — в любом указанном нами биологическом возрасте. И вся эта процедура называется “подготовка к геновзлому”. Слышала когда-нибудь такое словечко?

— Нет, — сказала Лина.

— И вряд ли могла услышать. Геновзлом — преступление второй степени, приличные люди такими делами не балуются.

— А что будет с этим... с ребеночком? — спросила Лина.

— Это не ребеночек, — сурово заявил Ушастый. — Это всего лишь биообразец. Его, естественно, утилизируют после использования. Чтоб не оставалось улик.

— А если его не убивать, а продолжать выращивать? Можно получить настоящего Тутмеса?

— Да легко, — усмехнулся Ушастый. — Если будем инкубировать клон в течение целого года, то получим копию Тутмеса — подростка с биологическим возрастом лет пятнадцати, абсолютного идиота, с кучей генетических дефектов и внутренними органами, неспособными к функционированию. Если вынуть его из инкубатора, он откинет копыта через пять минут. И обойдется такое удовольствие миллионов в шесть. Тебе это надо?

— Бр-р... — Лина зябко повела плечами. — Ты лучше про взлом расскажи — чего там дальше-то?

— Дальше просто. Мы изготавливаем, детка, виниловые отпечатки и приклеиваем их на твои красивые пальчики. А также делаем специальные контактные линзы, и ты вставляешь их в глазки. И можешь считать себя Тутмесом. Идешь к подходящему банкомату, мило улыбаешься охраннику, инициируешь карту, прикладываешься пальцами, смотришь в сканер. Когда луч сканера дотрагивается до линз, они проецируют в ответ рисунок сетчатки Тутмеса — так вот они правильно устроены. И в карман твой сыпется большая куча баксов. Только на этот раз так не получится.

— Почему?

— Потому что на счету Тутмеса валяется не меньше двухсот лимонов. И это значит — вторая ступень допуска. Ежели не третья, хотя в нашем случае это уже не имеет значения. Потому что отпечатки пальцев вместе с сетчаткой при таком допуске — детский лепет на лужайке. При второй ступени тебе действительно нужно быть Тутмесом — биологически. Ты думаешь, в банках дураки сидят? Вот, смотри, — Ушастый поднял вверх карту Тутмеса. — Что это такое? Просто кусок пластика с магнитной дорожкой. Если каждая хитрая белая девочка будет приходить с такой, и пытаться снять со счета больше двухсот лимонов, и выдавать себя при этом за сорокалетнего чернокожего, то банки быстро останутся с голой задницей, не так ли? Поэтому с тобой там даже разговаривать не будут — загребут в каталажку и вызывай адвоката.

— А если найти кого-нибудь, похожего на Тутмеса? Переделать ему лицо. Это ведь не так сложно. Ну я, конечно, теоретически говорю...

— Теоретически... — хмыкнул Ушастый. — Видали мы таких теоретиков. Я тебе еще раз говорю — клиент проходит биологическую идентификацию. Когда Тутмес открывал счет, то ему вежливо предложили сдать десять кубиков кровушки и пройти простенькую, неглубокую мнемозапись. И он выполнил все это, конечно, иначе хрен бы ему открыли счет. И даже если наш фальшивый африканец будет иметь стопроцентную рожу Тутмеса, то биотест ему не пройти. Так что забудь все это, детка. Может, у тебя есть другая карта старины Тутмеса, попроще, не такая навороченная?

— Другой нет, — сказала Лина убитым тоном.

— А бабки, небось, нужны?

— Нужны...

— Тогда повторяю свое предложение. Плюнь мне в пробирку. Четыре тысячи дам. Ладно, пять тысяч — так и быть. Пойдет?

— Нет, — сказала Лина, — Нет.

Ушастый поднялся и вразвалку поковылял к девушке. Лине показалось, что она услышала, как заскрежетали его подагрические суставы.

— А ведь ты что-то темнишь, детка, — проскрипел Ушастый. — Почему не хочешь оставить мне свои клеточки? Ты не из копов, случаем? Это, знаешь ли, как-то подозрительно. Очень подозрительно...

— Она не коп, — бросил Умник, тоже поднимаясь из кресла. — Я прозвонил ее. Если б не прозвонил — не привел бы сюда, сам знаешь. Поэтому не говори чушь и не обижай мою клиентку.

— Кто она на самом деле? Ты знаешь?

— Знаю. Но тебе не скажу.

Лина недоуменно хлопала глазами — что ей еще оставалось делать? Прозвонил? Это еще что такое?

— Пойдем, Лина, — сказал Умник, в первый раз назвав ее просто по имени, без всяких “леди” и “детка”. — Пойдем. Не бойся Ушастого, он хороший чувак, но нам здесь нечего делать.

— Забавные дела происходят, — сказал Ушастый. — Забавные, брат.

— Извини, что зря побеспокоили, брат. Сколько с меня?

— Двести.

— Ладно, что там две сотни? Возьми пятьсот.

— Ну давай...

Умник отсчитал Ушастому пять бумажек. Потом молча пошел к выходу. Лина поплелась за ним.

Голова ее гудела от переизбытка информации. И очень хотелось есть.

* * *

— Лина, уже поздно, — сказал Умник. — Три часа ночи. Останься у меня, а завтра поедешь домой.

— У тебя в постели? — усмехнулась Лина.

— Нет. У тебя будет своя комната. Приличная комната. Не хуже, чем у вас, хай-стэндов. Даже лучше.

— Я поеду, — сказала Лина. — Я дико устала. Но еще дичее хочу домой.

— Как ты доберешься? Сабвей уже не работает.

— Поймаю такси.

— Такси? — Мардж покачал головой. — Забавная ты, Лина. Я никак не пойму — тебе надоело жить или ты вправду ничего не боишься?

— Очень хочу жить и боюсь всего на свете.

— Я отвезу тебя.

— На чем?

— На мотоцикле. У меня хороший байк.

— Не надо. Не хочу, чтобы ты знал, где я живу.

— Боишься меня?

— Боюсь. Наверное, ты хороший, Умник. Но все равно все вы, слики, ненормальные.

— Я и так уже знаю, где ты живешь.

— Знаешь?

— Вудсайд, Тридцатая улица, строение сто восемнадцать, — сказал Умник. — Приличное местечко, ничего не скажешь. А еще я знаю, что зовут тебя Хелена Горны, что твой отец — Джозеф Горны, польский эмигрант, в отрочестве звался Юзефом Горны, и что он генеральный директор “Маунтин скиллз”. Знаю, что ты скип-пилот и работала в “Скайкроссе”...

— Ты сволочь, — бросила Лина, повернулась и пошла прочь.

— Подожди! — Умник бросился за ней, схватил за руку. — Зря обижаешься, Лина. Так положено. Ты пришла в Синий квартал, я твой гид, ты мой клиент. Гиды — слики высшего сорта, Лина, у них свой кодекс. Гиды никогда не спрашивают сведений у клиента, это невежливо, непрофессионально. Гиды узнают все сами. Я отвечаю за тебя всем, Лина, — своими деньгами, своей репутацией. Отвечаю перед сликами за тебя, отвечаю за сликов перед тобой, гарантирую твою неприкосновенность. Как я мог не проверить тебя? Я что, псих, самоубийца?

— Откуда ты все узнал обо мне?

— Как откуда? Из сети. Знаешь, почему мы называем вас промытыми? Потому что вся ваша жизнь на виду, она прозрачна как вода. Все, что вы делаете, учитывается и записывается в архивы. Вам наплевать на это, вы знаете, что ничего плохого в этом нет, что это способствует предотвращению преступлений, что государство гарантирует конфиденциальность полученных сведений и так далее...

— Оно действительно гарантирует конфиденциальность, — зло сказала Лина. — И если ты узнал все это, значит, ты взломщик, хакер, преступник. Знаешь, как я себя чувствую? Как будто ты в белье моем покопался. Понравились тебе мои трусы, да?

— Извини, Лина. — Умник смотрел на Лину грустно, просяще — так, словно ему действительно нужно было ее прощение. — Извини, солнышко. По-другому здесь нельзя. Можно было сделать проще — после того, как я выкупил тебя у сабвеевских уродцев, объяснить, что нечего тебе здесь делать, выставить счет на полмиллиона баксов и отправить домой. Но я пытался сделать для тебя хоть что-то. Я сделал все, что мог.

— Ладно, — со вздохом сказала Лина, — прощаю. Где твой байк?

* * *

Мотоцикл несся по шоссе, с ревом объезжая тихоходные водородники. Настоящий русский “Урал”, последняя модель — крутейший в мире байк, переплюнувший “Сузуки” и “Хонду”, затмивший в последние годы даже “Харлей-Дэвидсон”. Лина сидела сзади, встречный ветер бил в стекло ее шлема, со свистом растекался в стороны. Она могла бы держаться за ручку, но бросила ее, обняла Умника, обхватила его сзади руками, прижалась к его черно-кожаной спине.

Умник сменил костюм на проклепанную куртку и джинсы. Хакерскую снарягу, естественно, оставил дома. Нацепил на голову длиннопатлый парик, прикрыл им металлический череп, не поленился даже приклеить к физиономии байкерские усы и бороду. Лина не задавала вопросов — прекрасно понимала, что в обычном марджевском виде Умник становился в приличной части города персоной нон-грата.

В наушниках звучал древний, развеселый, никогда не увядающий ритм-энд-блюз. Лина не слышала такой музыки лет сто. “Уои доппа иппу тата”, — пел Джулиан Сас, годящийся Лине в прапрапрадедушки — давно уже покойный, и все равно живой, бессмертный в своей клевой музыке. Лина прижималась щекой к спине Умника, думала о том, что все славно, что давно ей не было так хорошо, что Умник, конечно, сволочь, как и все марджи-слики, но все равно хороший, думала о том, что Умник не такой, как все... Настоящий мужик, по сравнению с которым большая часть знакомых Лине мужиков казались фальшивыми неженками.

Ни черта сегодня не получилось. Обидно, конечно. И все равно стоило появиться в Синем квартале, и даже получить по морде от урода Дирса. Стоило только за тем, чтоб познакомиться с Умником и узнать, что существует другая жизнь. Странная жизнь.

“Ты — прямой кандидат в слики”, — вспомнила Лина.

— Черта с два, — пробормотала она. — Не так быстро, Умник.