Помоги проекту - поделись книгой:
Действительно, постаревшая Екатерина была в отчаянии — обрушалась главная опора ее царствования. Но потом тоска прошла — старость почти равнодушна к смерти, да и новый фаворит Платон Зубов был забавен. Тело светлейшего даже не повезли в Петербург, а похоронили в Херсоне. Возле государыни вились многочисленные молодые фавориты, но и они через какое-то время торжества оказывались в отставке. И все потому, что они не соответствовали тем высоким критериям, которые она предъявляла к своим избранникам. Так случилось, что всю свою жизнь Екатерина искала родственную, близкую душу, человека, который мог бы понять и оценить ее, но так и не находила. С годами, особенно к старости, эти поиски выражались в болезненном увлечении юными кавалерами, из которых она хотела воспитать того идеального мужчину, к которому всегда стремилась и образ которого рисовала в своем воображении.
Ей казалась, что всесильная «педагогика сердца» и личного примера, общие интересы, возвышенные мысли, которыми они будут обмениваться, сумеют воспитать из такого увлеченного ею юноши (ведь разница в возрасте не имеет никакого значения!) совершенного человека. Но все эти попытки заканчивались провалом: ее избранники оказывались один ничтожнее другого. А. Римский-Корсаков, А. Ланской, Платон и Валериан Зубовы были по своей сути блудливыми альфонсами, притворялись, стремясь угодить «старухе» в ее стремлении «воспитать» их.
Но хуже другое — все эти «педагогические опыты» делали великую императрицу посмешищем в глазах подданных, всего мира. Она же, искренне увлеченная каждым новым фаворитом, как она писала, «дитятей», не замечала этого. Что же произошло с этой прежде живой, умной, ироничной женщиной, насмешницей и прагматиком? Вероятно, под влиянием возраста в психике императрицы произошли какие-то разрушительные изменения, незаметные ей самой. Действовала на нее и разлагающая душу человека многолетняя абсолютная власть, официальное почитание ее личности. Она перестала видеть себя со стороны и, проходя мимо собственного мраморного бюста, уже не прыскала от смеха над своим «нахальным видом».
Но и не это главное. Ее вечно молодая, жаждущая любви и тепла душа сыграла с ней дурную шутку. Екатерина не хотела примириться с надвигающейся старостью, она хотела быть молодой вечно. Мальчики, все эти «милашки», «чернушки», были нужны ей не сами по себе. Когда читаешь ее письма о Корсакове, Ланском или Зубовых, кажется, что в ее сознании они сливаются в некий единый, несуществующий образ, наделенный идеальными чертами и достоинствами — теми, которые ей нужны для искусственного поддержания вечной молодости и неувядаемой любви. Рядом с ними она чувствовала себя молодой. И неважно, что этих юношей, как весенние цветы в вазе, часто меняли, аромат весны для нее сохранялся. Но неумолим закон природы — всему свое время, и Екатерина не сумела остановить приход старости, примириться с ее господством. Поэтому и выглядела в глазах других жалкой и смешной молодящейся старухой.
Тяжелыми, неровными были отношения Екатерины с сыном, великим князем Павлом Петровичем. Сразу же после рождения его отняли у матери, он воспитывался в покоях императрицы Елизаветы, не привык к матери и впоследствии не испытывал к ней глубоких сыновних чувств. Пожалуй, именно тогда мы можем усмотреть ту первую, незаметную трещинку, которая потом превратилась в зияющую пропасть, разделившую навсегда Екатерину и взрослого сына, — ведь разлука матери с новорожденным ребенком становится страшной травмой для обоих. У Екатерины с годами возник отчетливый «комплекс кукушки», а в памяти и в подсознании Павла никогда не возникало первых ощущений теплого, нежного, может быть, неясного, но неповторимого образа матери, с которым живет почти каждый человек...
Щекотливые обстоятельства прихода Екатерины к власти, явное желание многих влиятельных людей видеть на престоле Павла I, а не Екатерину II, сделали сына соперником в глазах матери, породили желание отодвинуть его как можно дальше от престола и власти. Она не позволяла ему участвовать в государственной или иной деятельности, не препятствовала своим фаворитам оскорблять и унижать сына, сама крайне сурово выражалась о его способностях и не скрывала перед посторонними людьми своего пренебрежения к Павлу. Сын платил матери той же монетой. Краткие периоды дружелюбных отношений сменялись годами молчаливой, официальной холодности, взаимной подозрительности и недоверия.
Не стал близким для Екатерины и ее родившийся в 1762 году от Г. Г. Орлова сын Алексей, позже получивший фамилию Бобринский. Долгие годы он воспитывался в семье обер-гардеробмейстера императрицы Василия Шкурина (что не способствовало его развитию), а потом был отдан в Шляхетский сухопутный корпус. Он рос личностью ничтожной, влияние гениальной матери на нем никак не проявилось. Посланный учиться за границу, он предался там разгульной жизни, с трудом его вернули в родные пенаты, и фактически все царствование Екатерины он прожил под домашним арестом в своем имении.
После рождения у Павла Петровича и его супруги Марии Федоровны в 1777 году сына Александра Екатерина II отобрала Александра у родителей и стала воспитывать его сама. Так некогда поступила с Павлом императрица Елизавета Петровна. То же Екатерина проделала и со вторым внуком, Константином, родившимся в 1779 году. В те годы в Екатерине как будто пробудилось дремавшее до поры до времени материнское чувство, и она с необыкновенной горячностью и энергией взялась за воспитание внуков, окружив их трогательной любовью и заботой. Особенно восхищалась она Александром: «Я от него без ума и, если бы можно, всю жизнь держала бы подле себя этого мальчугана». Екатерина разработала специальную инструкцию воспитателям мальчиков, среди которых выделялся республиканец-швейцарец Ф.-Ц. Лагарп. Императрица намеревалась отстранить от наследования Павла и провозгласить своим преемником Александра. В письмах за границу она почти не скрывала этого. В сентябре 1793 году Екатерина поспешно женила шестнадцатилетнего внука на четырнадцатилетней принцессе Луизе Баденской (Елизавете Алексеевне). Ходили упорные слухи, что тогда она составила завещание в пользу внука, которое при вступлении Павла I на престол было тайно уничтожено.
В последние годы императрица во многом изменила политическим идеалам начала своего царствования. От прежней терпимости, либерализма, умения считаться с чужим мнением, юмора и самоиронии у Екатерины мало что осталось. Кровавая французская революция весьма ее напугала, она стала опасаться влияния масонов, над которыми ранее потешалась, начала преследовать их как заговорщиков. Она видела корни крамолы там, где раньше усматривала только благо, — в распространении западноевропейской литературы, европейского просвещения. Особую тревогу Екатерины вызывали события в соседней с Россией Польше, национальное движение в которой она воспринимала как якобинское, революционное. Прежде поощряемую ею издательскую деятельность просветителя Н. И. Новикова, драматические произведения Я. Б. Княжнина, выход в свет анонимной книги А. Н. Радищева Екатерина расценивала как посягательства на власть, как государственные преступления, как страшную угрозу безопасности монархического строя.
Особенно непривычно жестоко вела себя Екатерина в деле Радищева, сравнив его с Пугачевым. А ведь раньше многие мысли, высказанные автором в преступной, по мнению Екатерины, книге «Путешествие из Петербурга в Москву», были созвучны ее представлениям и идеям. Не без основания Радищев говорил, что раньше за эту книгу его бы похвалили, а не в Сибирь сослали.
Современники писали о крайне негативном воздействии на слабеющую, терявшую свой интеллект Екатерину ее последнего фаворита молодого Платона Зубова, о достоинствах которого она имела преувеличенное, искаженное мнение. Он же пользовался неограниченным влиянием на государственные дела, его капризы становились законом для подданных. В последние годы жизни Екатерины стали особенно заметны следы разрушения ее великой личности, утрата императрицей ее выдающегося прежде гения, умения разбираться в людях.
Екатерина часто думала о смерти, готовила разные варианты завещания, мечтала о том, как она будет медленно умирать, подобно философу Сенеке, в окружении верных друзей, под звуки музыки, среди цветов. Но смерть распорядилась по-своему. Она неожиданно, грубо и жестоко застигла великую императрицу утром 6 ноября 1796 года, в четверг, в Зимнем дворце, в узком коридорчике при переходе из уборной в кабинет. С великим трудом шестерым слугам удалось вытащить Екатерину из перехода и положить на полу, на матрасе — поднять на кровать ее необыкновенно располневшее в последние годы тело оказалось немыслимым. У Екатерины произошел сильнейший инсульт, и после длительной агонии она умерла на полу, в окружении рыдающих, растрепанных фрейлин и бледных от страха придворных. Мимо матрасика с хрипящей в коме государыней бегали, грохоча сапогами и звеня шпорами, адъютанты в непривычной полунемецкой форме гатчинцев — в соседнем кабинете уже разместился приехавший из Гатчины преемник, император Павел I. Он рылся в бумагах и отдавал первые распоряжения. Пришло его время...
«Княжна Тараканова»: история красавицы-«побродяжки»
...Ведший дело по указу государыни князь А. М. Голицын был в замешательстве. Не один уже месяц он допрашивал эту особу, но не мог понять, кто же сидит перед ним. Красивая, молодая — явно до 30 лет, черноволосая женщина. Чуть смуглая кожа, нос с горбинкой — может быть, итальянка, может быть, француженка или еврейка... Статная и грациозная, она смотрела на него черными, слегка косящими глазами. В них светился ум или, может, хитрость?
...Вечером 24 мая 1775 года гвардейский капитан А. М. Толстой был срочно вызван к петербургскому губернатору князю А. М. Голицыну. Ему было указано с нарядом солдат отправиться на шлюпке в Кронштадт и забрать с только что прибывшего линейного корабля Средиземноморской эскадры «Три иерарха» некую безымянную секретную узницу и доставить в Петропавловскую крепость. Никогда раньше Толстой не слышал столь сурового указа — малейшее нарушение предписания грозило капитану гвардии смертной казнью. В два часа ночи узница — невысокая, закутанная в темный плащ женщина — была высажена у Невских ворот крепости и заключена под стражу в камере Алексеевского равелина. Так началась последняя часть драмы о самозванке, известной в нашей истории как «княжна Тараканова»...
За несколько лет до этих событий посланники России в Европе стали сообщать в Петербург о появлении некоей особы, которая называет себя «принцессой Владимирской» Елизаветой, говорит о себе как о дочери покойной императрицы Елизаветы Петровны и ее тайного мужа графа Разумовского. Слух об этом сильно встревожил императрицу Екатерину II. Особенно насторожило государыню то обстоятельство, что «побродяжка» (так она назвала самозванку в письмах) свободно и на широкую ногу живет в Европе, значит, имеет деньги, к тому же окружена враждебными России польскими эмигрантами — как раз после Первого раздела Речи Посполитой в 1772 году в Европу хлынули поляки-эмигранты, ненавистники России. Более того, самозванка обратилась к графу Алексею Орлову, который командовал русским флотом, стоявшим в Ливорно, с официальным посланием. В нем она объявляла себя дочерью императрицы Елизаветы, предлагала перейти на ее сторону, огласить на флоте ее манифест к русскому народу, который она приложила к посланию Орлову. Она писала, что успехи ее «брата» Пугачева ободряют ее как наследницу российского престола. Одновременно самозванка послала письмо в Россию воспитателю наследника Павла Петровича Никите Панину, в котором сообщала, что будет стоять за свои права на престол до конца, изъявила свою готовность тайно приехать в Петербург, если Панин поручится за ее безопасность. Затем стало известно, что самозванка вела переговоры с турками, английским послом в Неаполе, прибыла в Рим, где демонстративно приняла католичество и открыто заявила о своих претензиях на русский престол. Все это было уже крайне серьезно. Из дела Емельяна Пугачева, законченного в начале 1775 года, видно, что Екатерина подозревала, что за спиной самозванца «анператора Петра III» стоят ее недруги из столичной знати. Обеспокоенная своими подозрениями и страхами государыня в категорической форме требовала от следователей, чтобы они установили точно, кто же дергает веревочки, ведущие к Пугачеву. Ведь немыслимо, чтобы простой, неграмотный казак устроил такое грандиозное дело с восстанием, успешными походами, объявлением себя императором! Однако усилия следователей, в том числе опытнейшего начальника Тайной экспедиции Степана Шешковского, к успеху не привели — покровителей бунтовщика среди оппозиционной Екатерине знати так и не обнаружилось. Возможно, что такие же мысли были у государыни — самозванка писала письма Никите Панину и Ивану Шувалову, не пользовавшимся расположением императрицы. Но все же на этот раз вскоре стало ясно, что «принцесса» — явная авантюристка, сумевшая воспользоваться ходившими по Европе слухами о каких-то тайных детях Елизаветы Петровны, будто бы скрывавшихся в Швейцарии. Вообще утверждать, что у Елизаветы не было детей, мы не можем. Как известно, императрица Елизавета Петровна была официально бездетна, хотя в ее царствование упорно говорили о внебрачных детях государыни. Типичным было дело крестьянки Прасковьи Митрофановой, расследовавшееся в Тайной канцелярии в 1751 году. Она якобы говорила при свидетелях: «Государыня матушка от Господа Бога отступилась, что живет с Алексеем Григорьевичем (Разумовским — тайным мужем Елизаветы. —
В Петербурге решили «побродяжку» из Италии выкрасть. Такое задание для русских спецслужб выполнять было не впервой. Стукнуть беглеца или недруга России чем-нибудь тяжелым по голове, втащить бесчувственное тело в карету, перегрузить в ящике на российский корабль — минутное дело для опытных агентов Тайной экспедиции. Однако случай с «принцессой» был посложнее — самозванку все время окружали люди. И тогда был придуман поистине дьявольский план. Графу Алексею Орлову императрица поручила соблазнить «побродяжку», заманить ее на русский корабль и отвезти в Россию.
Алехан, брат фаворита Екатерины II Григория Орлова, был человек наглый, беспринципный и по-своему очень талантливый. Третий по старшинству из пяти братьев Орловых. Если брат Григорий был заводилой заговора в Семеновском полку, то Алехан настраивал в пользу «матушки» преображенцев. Он же ночью 27 июня на наемной карете поехал в Петергоф, где находилась Екатерина, и поднял ее рано утром знаменитой фразой: «Пора вставать! Все готово, чтобы провозгласить вас...» На окраине Петербурга он передал свой бесценный груз брату Григорию...
Вообще Алехан занимал особое место среди братьев. Он был явно умнее их и, что особенно важно, отличался от них несокрушимой волей, инициативностью и решительностью, причем не только в питье, гульбе и драках, но и в более существенных делах. В нем были ярко видны качества человека незаурядного, мыслящего масштабно. Современник так характеризовал Алехана: «Хладнокровие в обсуждении дела со всех точек зрения, ясность взгляда, решительность и неуклонность в преследовании своих целей». Кроме того, он был беспринципен, прагматичен и циничен — а что еще надо для политика? С кутежами времен молодости он покончил раньше, чем Григорий и другие братья, и быстро приспособился к новым обстоятельствам. «Манеры его необыкновенно просты, хотя не лишены того достоинства, которое сопряжено с такими успехами, — писал о нем мемуарист. — Он любим всеми сословиями и в счастье ведет себя таким образом, что не возбуждает зависти». К этому добавим красоту и обходительность этого гиганта — от него млели все женщины, наконец, вспомним удачливость и славу Орлова, которая как шлейф тянулась за ним всю его жизнь. Эта слава была одновременно и скандальной, и истинной. Скандальную славу Алексей Орлов добыл себе в Ропше, где стал одним из убийц императора Петра III, а истинную — на Средиземном море, где в 1770 году он руководил Морейской экспедицией русского флота, который одержал блистательную победу над турецким флотом при Чесме. И вот когда Орлов отдыхал после трудов ратных в Италии, жизнь и Екатерина приготовили ему еще одно испытание — выманить и захватить «побродяжку». Роль приманки он сыграл отменно. Как только самозванка под именем графини Сининской появилась в Пизе, к ней явился секретарь Орлова и пригласил в гости к графу. Тот принял ее с роскошью, сумел понравиться и даже влюбил ее в себя. Не без циничной гордости своими выдающимися мужскими достоинствами, о которых знали все шлюхи Петербурга, он писал в отчете на имя государыни: «Она ко мне казалась быть благосклонною, чего для я и старался пред нею быть очень страстен. Наконец, я ее уверил, что я бы с охотой и женился на ней и в доказательство хоть сегодня, чему она, обольстясь, более поверила». 22 февраля 1776 года она поехала с Орловым из Пизы в Ливорно, отобедала на берегу, а потом согласилась подняться на борт стоящего на рейде флагманского корабля эскадры адмирала Грейга «Три иерарха». Так она оказалась на территории Российской империи, где и была задержана. Но не без иезуитского коварства: переодетые в священнические рясы матросы разыграли комедию «венчания», а потом капитан арестовал «молодоженов». Тем временем корабль снялся с якоря. После этого якобы арестованный Алехан «тайно» переслал «супруге» записку. Он «с отчаянием» сообщал, что его держат под арестом и что он просит возлюбленную потерпеть, обещая освободить ее из заточения при первом же удобном случае. Вся эта ложь нужна была только для того, чтобы самозванка сохраняла иллюзию надежды, не затосковала и не умерла бы с горя во время долгого плавания к берегам России. Сам Орлов сел в шлюпку, вернулся на итальянский берег и письменно рапортовал Екатерине: успех обмана полный, самозванка «по сие время все еще верит, что не я ее арестовал»... Каков молодец!
Всю дорогу до Кронштадта самозванка вела себя спокойно, полагаясь на обещание Орлова освободить ее внезапным налетом. Но у берегов Англии она поняла, что ее обманули. Она пыталась выброситься с борта русского корабля в английскую шлюпку, звала на помощь, но ее укоротили... И вот Екатерина II, получив известия о прибытии корабля «Три иерарха», пишет Грейгу — начальнику, осуществившему доставку пленницы в Россию: «Господин вице-адмирал Грейг, с благополучным вашим прибытием с эскадрою в наши порты, о чем я сего числа уведомилась, поздравляю и весьма вестию сей обрадовалась. Что касается до известной женщины и до ее свиты, то об них повеления от меня посланы господину фельдмаршалу князю Голицыну... и он сих вояжиров у вас с рук снимет. Впрочем, будьте уверены, что службы ваши во всегдашней моей памяти и не оставлю вам дать знаки моего к вам доброжелательства».
Начатое секретное дело доставленной в Петербург самозванки Екатерина поручила военному губернатору Петербурга князю А. М. Голицыну. Три главные задачи поставила перед ним государыня: узнать подлинное имя «побродяжки», выведать, кто ей покровительствовал, и, наконец, расследовать к чему клонились ее планы. Это был обычный набор следственных вопросов. Несколько месяцев трудился в Петропавловской крепости Голицын, но, несмотря на свой ум и опыт, целей своих так и не достиг и на простые эти вопросы ответов не получил. Он, как и все другие, так и не узнал, кем же на самом деле была эта женщина, так убежденно и много говорившая о своем происхождении от императрицы Елизаветы и Разумовского, о своих полуфантастических приключениях в Европе и Азии. Из допросов самозванки следовало: «Зовут ее Елизаветой, от роду ей двадцатть три года, откуда и кто ее родители — не знает. В Киле, где провела детство у госпожи Пере, была крещена по греко-восточному обряду, при ком и кем — ей неизвестно. Девяти лет три незнакомца привезли ее в Петербург. Здесь ей сказали, что повезут к родителям в Москву, а вместо этого отвезли на Персидскую границу и поместили у образованной старушки, которая говорила, что была сослана по указу Петра III. Она узнала несколько туземных слов, похожих на русские, начала учиться русскому языку. С помощью одного татарина ей и няньке удалось бежать в Багдад. Здесь их принял богатый персиянин Гамет. Год спустя друг его, князь Гали, привез ее в Испагань (Персия. —
Между тем шли месяцы, а результатов расследования не было никаких! Государыня гневалась, читая признания самозванки, что Пугачев — ее «кузен», да еще видя ее роспись на протоколах — «Елизавета»! Императрица потребовала ускорить следствие, тем более что стала заметна беременность самозванки, и к тому же у нее проявились симптомы скоротечной чахотки — болезни в каземате нередкой. С раздражением писала Екатерина Голицыну: «Князь Алексей Михайлович! Пошлите сказать известной женщине, что если она желает облегчить свою судьбину, то бы перестала играть ту комедию, которую она и в последних к вам присланных письмах продолжает и даже до того дерзость простирает, что подписывается Елизаветою... Вы ей советуйте, чтоб она тону убавила и чистосердечно призналась в том, кто ее заставил играть сию роль и откудова она родом, и давно ли сии плутни промышленны. Повидайтесь с нею и весьма серьезно скажите ей, чтоб она опомнилась». Голицын перешел к угрозам, обещая применить к арестантке «крайние способы для узнания самых ея тайных мыслей». Какие «крайние способы» применяли в России, знали все, и только это существо не понимало, о чем идет речь, даже вынуждая Голицына объяснять «разницу между словесными угрозами и приведением их в исполнение». Но все было бесполезно. Тогда Екатерина предписала Голицыну: «Примите в отношении к ней надлежащие меры строгости, чтобы, наконец, ее образумить».
Поэтому больную, беременную женщину лишили одеял, теплой одежды, более не пускали к ней служанку, на обед стали давать грубую пищу. Особенно тягостен был для самозванки «крепкий караул». Сутки напролет в камере, при свечах, находились офицер и несколько солдат, которые, сменяя друг друга, не спускали с нее глаз. Все естественные надобности женщине приходилось совершать тут же, и, как писала узница, «с ними я и объясниться не могу». Да что тут объясняться! Непрерывного наблюдения от стражи требовал устав — отвернешься, а злодейка возьмет и лишит себя жизни!
А она слабела день ото дня и как-то написала Екатерине: «Ваше императорское величество! Наконец, находясь при смерти, я исторгаюсь из объятий смерти, чтоб у ног Вашего императорского Величества изложить свою плачевную участь. Ваше священное величество не погубите меня, но напротив, прекратите мои страдания. Вы увидите мою невинность. Мне говорят, что я имела несчастие оскорбить Ваше императорское величество, то я на коленях умоляю Ваше Величество выслушать меня лично... Мое положение таково, что природа содрогается». Опять за свое! Будто не было с ней долгих бесед князя Голицына, будто ее всячески не «утесняли».
Наконец Екатерине стало известно, что «утеснение строгостью» приближает не истину, а лишь смерть арестантки. Тогда, чтобы окончательно сломить волю преступницы, к ней приходил Алехан, от которого она, возможно, и была беременна. Он рассказывал ей всю правду о гнусной ливорнской затее с фальшивой свадьбой на борту корабля «Три иерарха». Не помогло! Когда императрице стало известно о приближении смерти, последовал новый указ князю Голицыну: «Узнайте к какому исповеданию она принадлежит и убедите ее в необходимости причастья перед смертию... Пошлите к ней духовника, которому дать наказ, чтоб он довел ее увещеваниями до раскрытия истины». Как известно, с петровских времен в России тайны исповеди не существовало. Для русских неведом святой Иоанн Непомук — чешский священник, который отказался открыть королю тайну исповеди королевы, за что его бросили во Влтаву. В России было иначе. Закон 1722 года принуждал православного священника — во имя государственной безопасности — нарушать таинство исповеди своего духовного сына. Священник рассматривался властью как должностное лицо, которое служит прежде всего государству, а потом уже Богу, и наряду с другими чиновниками обязан принимать изветы и писать доносы. В практику Тайной канцелярии Петра Великого входит особый, невиданный термин — «исповедальный допрос». Он применялся к умирающему от пыток узнику, которого исповедует священник, а рядом сидит секретарь с бумагой и пером. «Исповедальный допрос» считался сыском абсолютно достоверным, ибо на смертном одре человек не может лгать. Два дня вел «исповедальный допрос» призванный к самозванке священник, но «принцесса» так себя и не назвала и вины за собой никакой не признала. В отместку за это поп не отпустил ей грехи и ушел из камеры... А потом пришла смерть. 4 декабря 1775 года в 7 часов пополудни она умерла. Не было наводнения, не было омерзительных крыс, которые лезли на койку, как мы привыкли видеть на картине Флавицкого. Была тишина, наверное, лишь потрескивали свечи, и под взглядами солдат умирала эта незнакомка, унося в могилу и неродившееся дитя, и свою тайну.
А была ли вообще тайна? В те времена по Европе кочевало немало авантюристов и проходимцев вроде Калиостро или Казановы. У них не было родины, дома, семьи. Эти «безродные космополиты» были талантливы, умели легко втираться людям в доверие. От бесконечного повторения своего вранья они уже сами верили в то, что другим плели о себе. Голицын прав, когда пишет: «Увертливая душа самозванки, способная к продолжительной лжи и обману, ни на минуту не слышит голоса совести. Ни наказания, ни честь, ни стыд не останавливают ее от выполнения того, что связано с ее личной выгодой. Природная быстрота ума, ее практичность в некоторых делах, поступки, резко выделяющие ее среди других, свелись к тому, что она легко может возбудить к себе доверие и извлечь выгоду из добродушия своих знакомых...» А ведь это можно сказать о многих, в том числе о самой Екатерине II...
Сохранился рапорт коменданта Петропавловской крепости от 1775 года: «Декабря 4-го числа означенная женщина от показанной болезни волею Божиего умре, а пятого числа в том же равелине, где содержана была тою же командою, которая при карауле в оном равелине определена, глубоко в землю похоронена. Тем же караульным сержанту, капралу и рядовым тридцати человекам о сохранении сей тайны от меня с увещеванием наикрепчайше подтверждено».
И все же, все же... Перейдя по гулкому и крутому деревянному мостику Кронверкскую протоку и вступив на землю Алексеевского равелина, невольно смотришь под ноги — где-то здесь ночью 5 декабря 1775 года солдаты зарыли странную женщину, которая затеяла и проиграла опасную авантюру на русский сюжет...
Осталась опись вещей покойной, и мы можем, как будто вживе, потрогать ее вещи:
«три розовые мантильи, из коих одна атласная,
две круглые шляпы, из коих одна белая с черными, а другая черная с белыми перьями,
восемь рубах голландского полотна,
одна простыня и две наволочки полотняные,
осмнадцать пар шелковых чулок,
десять пар башмаков шелковых, надеванных,
платков батистовых тридцать четыре,
один зонтик тафтяной кофейный,
лент разных цветов десять кусков целых и початых,
двадцать пять пар новых лайковых перчаток,
веер бумажный,
ниток голландских пятнадцать мотков,
в ящике одни перловые браслеты с серебряными замками, серьги в футляре перловые, два небольших сердолика, пятнадцать маленьких хрустальных красных камешков, серебряный чеканный футлярец для карманного календаря,
три камышовые тросточки: две тоненькие, а одна обыкновенная с позолоченною оправою,
солонка, ложка столовая и чайная, ножик и вилка серебряные, с позолотою...»
Софья Делафон: «наша добрая старая мама»
Сумасшедший муж дважды пытался убить Софью и двух малолетних дочерей, но она не оставляла его, обращалась за помощью к самым знаменитым врачам, повезла больного за границу, в Швейцарию и Францию, потратила на лечение мужа все свои средства. Но ничто не помогло несчастному больному, он умер, оставив вдову и детей в крайней нужде...
Преодолевая стыд, Софья пришла в русское посольство в Париже, чтобы попросить денег взаймы на дорогу до Петербурга и тут... познакомилась с Иваном Ивановичем Бецким, который сразу понял, что лучшего сподвижника в деле нового русского воспитания не придумать...
Софья Делафон происходила из семьи протестантов — французских гугенотов, бежавших в XVII веке из своего отечества. Не в силах терпеть гонения католического короля, гугеноты тысячами покидали родину, что вообще для французов, как бы они ни были недовольны жизнью, не характерно и до сих пор. Между тем гугеноты были истинным человеческим достоянием Франции: богатые, образованные, прекрасные мастера, банкиры, художники. Их с радостью принимали повсюду. Они осели в Северной Германии, Пруссии (влиятельный современный политик Германии Лафонтен — из гугенотов XVII века), добрались они и до России. Родители Софьи были виноторговцами и прославились тем, что основали в Петербурге первую приличную гостиницу. Софья была единственной их дочерью, и в 15 лет (она родилась в 1717 году) ее выдали замуж за француза — генерала русской службы. Это брак оказался несчастливым — муж постепенно терял рассудок, страшно тиранил Софью, мучил ее, требуя перехода в католичество, что для протестантки было равносильно смерти, а потом он стал вообще терять человеческий облик...
Иван Иванович Бецкой, которого встретила в Париже Делафон, был крупным государственным деятелем, просветителем и одновременно... отчаянным государственным романтиком. При этом он занимал особое место при дворе Екатерины II. Слов нет, Бецкой был ловким царедворцем. Не каждый мог удержаться наверху после переворота, при смене власти. На так называемых «крутых виражах истории» Бецкой удержался в седле и пользовался доверием Екатерины II, так же как и ранее он пользовался доверием ее супруга императора Петра III. Одни полагали, что Бецкой вовремя предал императора и перебежал к Екатерине, другие видели в этом одну из дворцовых тайн. Они говорили, что Бецкой очень приближен к Екатерине потому, что он — истинный ее отец. Все, мол, сходится: Бецкой в 1728 году был в Германии, там был особенно дружен с ангальт-цербстской принцессой Иоганной Елизаветой (в другой редакции — волочился за ней), будущей матерью Екатерины Великой. А дальше, мол, все понятно...
Думаю, что это обычные слухи о происхождении великих, вроде рассказов о том, что Суворов — сын Петра Великого. Правда здесь лишь то, что Бецкой при дворе Екатерины занимал особое место. Она относилась к нему по-родственному, тепло. Бецкой был ее советником во многих делах, долгие годы Иван Иванович оставался ее личным чтецом и собеседником, они даже ссорились, что позволялось далеко не всем приближенным и придворным. Но все же их объединяло родство особого характера — и Екатерина, и Бецкой, стоя крепко на русской почве, были «гражданами Республики Просвещения», жили в мире тогда популярных высоких идей и поэтому так хорошо понимали друг друга. Как и его покровительница Екатерина II, он находился под обаянием идей Просвещения, был убежден, что все несчастья России — от невежества, отсутствия культуры и образования.
Что же были за идеи, воодушевлявшие этих «граждан»? Бецкой и Екатерина обсуждали одну из распространенных проблем века Просвещения — как усовершенствовать мир, как вывести новую «породу» русских людей, умных, честных, законопослушных. Мысль эта не нова, и для нас особенно, — мы видели, как рухнули замыслы воспитать нового человека коммунизма. Но тогда, в XVIII веке, мысль о выведении «новой породы» не казалась нелепой. Оба были убеждены, что ребенок — это глина, которая примет ту форму, которую придаст ей воспитатель, проникнутый такими идеями Просвещения, как свобода, равенство, ценность человеческой личности. Нужен только новый инструмент, новая система образования и воспитания. И Бецкой, поддержанный Екатериной II, взялся за создание такой системы. Из проекта Бецкого 1763 года «Генеральное учреждение о воспитании» следовало: «Единственное средство приравнять Россию к прочим просвещенным государствам Европы состоит в том, чтобы образовать в ней среднее или третье сословие, а для достижения сего единое токмо средство остается: произвести сперва посредством воспитания, так сказать, новую породу, или новых отцов и матерей, которые детям бы своим те же прямые воспитания правила в сердце вселить могли, какие получили они сами, и от них дети передали бы далее своим детям, и так следуя из родов в роды, в будущие века. Великое сие намерение исполнить нет совсем иного способа, как завести воспитальные училища для обоего пола детей, которых принимать отнюдь не старее как на пятом и на шестом году». Вдумайся, читатель в эти слова! Главное — не спешить, воспитать даже не самих граждан: умных, трезвых, образованных, трудолюбивых, ответственных, верноподданных, — а только лишь «родителей будущих российских граждан»! А уж потом, со временем, из этих семей выйдут новые поколения истинных граждан, в которых так нуждается Россия.
Первым делом, которое затеял Бецкой, было устройство в 1763 году «Императорского воспитательного для приносимых детей дома». Это была революция по тем временам. Ужасна была в то время судьба незаконнорожденных детей, бастардов. Их топили в нужниках, бросали в воду, оставляли на морозе. Бецкой придумал такую систему, что любой человек, а тем более несчастная мать, родившая «зазорное дитя», подойдя к дому младенцев, могла положить кулек с малышом в специальный наклонный лоток, и через минуту он скатывался вниз, в приемный покой, на руки заботливой нянечки. Бецкой считал, что это и есть тот человеческий материал, из которого можно воспитать новую породу людей. Добавлю, что сам Бецкой на свои деньги содержал десять, а потом восемьдесят подкидышей из простонародья.
Скажем сразу, что трогательная забота Ивана Ивановича о несчастных детях объяснялась не только его добрым, сострадающим сердцем. Дело в том, что он был сам бастард, незаконнорожденный ребенок. Иван Бецкой родился в Стокгольме в 1704 году, как писали в прошлых веках, «под сению позора» — он был незаконнорожденный сын генерала князя Ивана Трубецкого, попавшего в плен под Нарвой в 1700 году. Трубецкой жил в Стокгольме как почетный пленник, где и завел роман с одной знатной шведкой. Князь, проведший в плену восемнадцать лет, не только признал ребенка, но и полюбил его, помог встать на ноги. Он дал мальчику свою усеченную фамилию — Бецкой и предоставил возможность получить образование в Европе. Сначала Иван учился в Копенгагене, потом в других местах и стал образованнейшим человеком. Он был знаком с французскими энциклопедистами, вхож в парижские литературные салоны. Талант, ум, образованность, вкус Ивана Бецкого оценили и в России. Долгие годы он ведал Канцелярией от строений Петербурга, и мы можем хоть каждый день благодарить Ивана Ивановича — именно он руководил строительством гранитных набережных Невы, именно он утвердил знаменитую решетку Летнего сада Юрия Фельтена. Словом, Бецкому повезло несказанно — родившись бастардом, он стал крупным государственным деятелем, уважаемым человеком, а все благодаря правильному образованию и воспитанию.
Но все-таки особо гордился Бецкой созданным им в 1764 году учебным заведением для бедных дворянок — Воспитательным обществом благородных девиц (Смольным институтом), дававшим девушкам лучшее по тем временам образование. 5 мая 1764 года последовал указ о передаче Институту помещения Воскресенского девичья монастыря. Этот монастырь был основан императрицей Елизаветой Петровной в 1748 году. Петербургу повезло, что строил монастырь настоящий гений — граф Варфоломей Варфоломеевич Растрелли. В деньгах его не ограничивали, и он размахнулся на славу. Все специалисты удивляются, как это Растрелли сумел объединить идеи итальянского барокко с принципами русской монастырской архитектуры и создал на берегу Невы необыкновенный шедевр, которым люди восхищаются до сих пор. К 1764 году монастырь должен был принять двенадцать — шестнадцать монахинь, но этого не произошло. В его жилые корпуса вселился Смольный институт. Эти корпуса опоясывали собор в виде многоугольника и образовывали крест. В этом-то кресте и устроили первых воспитанниц и их воспитателей. Подготовленный Бецким «Устав воспитания двухсот благородных девиц» предписывал брать в институт только дворянок, православных, независимо от их состояния, причем (для чистоты эксперимента) кто из них беден, а кто побогаче, знала только начальница института. Родители же давали письменное обязательство, что до двенадцати лет не смогут взять девочек из учреждения и даже не смогут их видеть.
Общество поначалу без понимания встретило начинание Бецкого и Екатерины. Какое у девки может быть образование? Это одно баловство, обучения танцам, умению побренчать на фортепьянах, светскому обхождению да шитью вполне достаточно. Даже мальчики воспитывались кое-как дома, и образ Митрофанушки из «Недоросля» Дениса Фонвизина поэтому-то и стал популярен, что таких детей было очень много в России. А тут образование для девиц? Как вспоминала о домашнем воспитании графиня Хвостова, «я вытверживала почти наизусть имена иностранных принцев в календаре, отмечала крестиками тех, которые более подходили ко мне по летам, начитавшись без разбору романов и комедий, я возмечтала, что когда-нибудь предстанет предо мною принц и я сделаюсь принцессою».
Первым шагом на долгом пути создания женского образования и стало основание Смольного института — закрытого учебно-воспитательного заведения для бедных дворянских девочек, созданного по примеру французского закрытого заведения Сен-Сир. То, что институт был основан в монастыре, не смущало его организаторов. Как писала в 1772 году Вольтеру императрица Екатерина II, «мы далеки от мысли сделать из них монахинь. Напротив, мы воспитываем их так, чтобы они могли украсить собою семейства, в которые вступят. Мы не хотим их сделать ни жеманницами, ни кокетками, но любезными, способными воспитывать своих собственных детей и иметь попечение о своем доме». При этом режим предполагалось ввести строгий, почти как в монастыре: подъем до 8 часов утра, туалет, молитва, чтение Евангелия; в 8 часов — завтрак, с 9 — уроки, в 12 часов — обед, отдых до 2 часов пополудни, с 2 до 5 — уроки, прогулки на чистом воздухе и так далее. И все это — под строгим контролем учителей, воспитателей и директрисы.
Сорокасемилетняя Софья Ивановна Делафон, хлебнувшая горя, но не утратившая любви к людям, как нельзя лучше подходила на пост начальницы Смольного. Кроме того что Софья Ивановна светилась добротой, она еще обладала редкими достоинствами начальника — была честной, толковой, строгой, умела хорошо организовать дело и расставить людей по местам. Это стало ясно после того, как Делафон заменила первую директрису княжну Анну Долгорукую, которая оказалась лишенной административных способностей, такта, а главное — любви к детям и педагогического дарования. Надменная, малообразованная, она чувствовала себя в Смольном не в своей тарелке и, проработав восемь месяцев, уступила место Делафон.
Софья Ивановна целиком разделяла педагогическую концепцию Бецкого: детей воспитывать только добротой, никогда их не бить. А побои в те времена были нормой. Историки, изучая систему воспитания и право тех времен, ввели специальный термин для этого повсеместно распространенного явления: «раздача боли». Не было человека, которого бы тогда не били, не наказывали телесно. Били всех: взрослых и детей, женщин и стариков. Били плачущих младенцев в колыбели, регулярно по субботам пороли школьников, всех подряд — в том числе не совершивших проступков: а вдруг утаил, не попался?! Если муж не бил (точнее — не поучал) жену, считалось, что он ее не любит. Барыня «угощала оплеушинами» сенных девушек за плохо мытые полы, белье, как и дочерей, прочих родственников за непослушание, да и просто — из-за скверного настроения. На конюшне постоянно пороли слуг за лень, воровство, крестьян — за дерзость, пьянство, порубки барского леса и другие проступки. А потом приезжали солдаты со сборщиками налогов и били всех недоимщиков палками по пяткам. Мастера не столько учили ремеслу подмастерьев и учеников, сколько били их, от офицеров получали зуботычины, а часто и шпицрутены солдаты и матросы, полицейские без пощады били на улицах нищих и пьяных, их же за мелкие преступления «учили» палками на площадях. Получить кнутом от проезжавшего мимо кучера или форейтора было обычным делом. Можно было часто видеть и казни кнутом, когда человека до смерти забивали этим страшным орудием. Побои в то время были узаконены: кнутом, плетью, морской кошкой, батогами, шпицрутенами. И тут вдруг в Смольном никого не бьют!
Еще более дивным были принципы воспитания девочек. На смену всеобщему насилию в традиционной педагогике пришли другие начала. Воспитатель, по мысли Бецкого, обязан иметь жизнерадостный характер, иначе его нельзя подпускать к детям, — ведь они должны не бояться, а любить своего наставника. Воспитательнице надлежит «быть любимой и почитаемой всеми... дабы сим способом отвращен был и самый вид всего того, что скукою, грустию или задумчивостию назваться может». При этом она обязана была «собственных или домашних своих огорчений воспитываемым детям отнюдь не показывать, но всячески оные от них скрывать должно», чтобы девицы «были бы скромны, вежливы, ласковы и учтивы, но непринужденно». Учитель не может быть лжецом и притворщиком, а только «человеком разум имеющим здравый, сердце непорочное, мысли вольные, нрав к раболепию непреклонный (то есть не воспитывать подхалимов. —
В учебе не следовало отягощать незрелый еще разум излишними понятиями... не поступать с ними «суровым и неприятным образом». Ставилась задача «возбуждать охоту к труду, страх к праздности». Именно праздность, по мнению Бецкого, служила источником всяческого зла и порока. Учитель не дозволяет девицам читать книги вредные, развращающие юную душу. Не следовало им видеться и разговаривать со скверными, злыми людьми, помнить всегда поговорку: «Случай делает вора». А главное — нужно «старанием, искусством и трудами нечувствительно достигнуть» знаний, «приводить к учению подобно как в приятное, украшенное цветами поле». Можно было бы посмеяться над принципами Бецкого в воспитании юношества, но лучше не будем — история нашего железного века показала, что по сравнению с нашими предками из XVIII века мы не стали ни добрее, ни лучше их, а, даже наоборот, злее и хуже.
«Она была предметом моей первой привязанности, — писала много лет спустя о Софье Ивановне смолянка Глафира Алымова-Ржевская. — Никто впоследствии не мог мне заменить ее, она служила мне матерью, руководительницей, другом, была покровительницею и благодетельницею. Любить, почитать и уважать ее было для меня необходимостью. Мое чувство в ту пору походило на сильную страсть: я бы отказалась от пищи ради ее ласок... Иногда мы старались рассердить ее, чтобы потом просить у нее прощения, — так трогательно умела она прощать, возвращая свое расположение виновным». Алымова пишет далее, что она была особой любимицей у Софьи Ивановны. Но именно так думала каждая из ее выпускниц, обожавших свою директрису! А в каждом выпуске было по пятьдесят — шестьдесят смолянок — и так тридцать лет ее директорства! Князь Иван Долгорукий был дважды женат на смолянках разных выпусков и писал, что «привык слышать произношение ее имени с необыкновенным благоговением».
И вот Делафон стала директрисой Смольного института. Что же отличало Софью Ивановну? Основное — она любила своих воспитанниц. Добрая, ласковая, умная, веселая, она входила в их жизнь в то время, когда они, обделенные в своих многодетных и бедных семьях теплом и лаской, особенно нуждались в этом. А тут, в Смольном, их не били, не отбрасывали с дороги как несчастных котят, а кормили, ласкали, ими здесь занимались. Софья жила в самом монастыре, вместе с детьми. В свободное от уроков время девочки гурьбой ходили за ней по коридорам, сидели в ее кабинете, читали или тихо играли, чтобы не мешать Софье Ивановне заниматься бумагами, ждали, когда она поиграет с ними. Уловив минутку, один на один, они доверяли ей свои детские тайны.
Потом девочки становились девушками, выпархивали из теплого гнезда Смольного, попадали ко двору, выходили замуж, заводили детей, но не прерывали с Делафон почти родственной связи. Известно, что плохой учитель быстро забывается, а любимого учителя вспоминают и посещают всю жизнь! Так было и с Делафон. Смолянки часто приезжали, привозили к ней — на одобрение — своих женихов, а потом новорожденных детей, ее слово и совет были непререкаемы для повзрослевших учениц. А когда жизнь смолянок не складывалась, они ехали не к родителям, а к Делафон, которую, с легкой руки императрицы Марии Федоровны называли «notre bonne vieille maman» («наша добрая старая мама»), В родном Смольном их ждала комната, постель, еда и доброе отношение. И навсегда, до гробовой доски, с ними были воспоминания чудесных детских лет, проведенных здесь: «Прелестные воспоминания! Счастливые времена! Приют невинности и мира! Вы были для меня источником самых чистых наслаждений!» (Алымова). Да, чересчур возвышенно, но несомненно искренне.
Одна из фрейлин императрицы Екатерины II выходила замуж, и свадьба состоялась при дворе. Страшным огорчением для невесты было то, что милую Софью Ивановну ко двору не допустили — оказывается, у нее не было придворного чина. Это неудивительно, ведь она ничего и никогда для себя не просила, была скромна, честна, а поэтому бедна. Да и что можно еще рассказать о личной жизни старой директрисы? Вся ее жизнь — в сиюминутных школьных заботах, а вся ее история — в историях (часто трогательных или забавных) выпусков смолянок. Не верьте пошлым рассказам о «шестидесяти курах, набитых дурах», о том, что смолянки, переполненные бесполезной ученостью, не знали жизни и в саду искали деревья, чтобы сорвать с них булку. Дур и дураков везде достаточно, но точно известно, что выпускницы Смольного заметно превосходили по своему развитию девушек, получивших традиционное домашнее образование. Они, как и мечтал основатель института Бецкой, становились прекрасными матерями будущих граждан России.
И все-таки Павел I в 1796 году, уже после смерти Екатерины, исправил несправедливость — пожаловал Делафон в статс-дамы, а вскоре удостоил ордена Святой Екатерины. Все это стало возможно благодаря императрице Марии Федоровне, которая, став государыней, патронировала Смольный и по достоинству оценила заслуги Софии Ивановны, Софья Ивановна заслужила награду, но так и не надела через плечо алую орденскую ленту — она тяжко болела и вскоре умерла, прожив восемьдесят лет и более тридцати из них посвятив Смольному...
Троцкий вспоминал, что в горячечные октябрьские дни 1917 года в Смольном он видел, как Ленин, прервав разговор (все о власти, о власти!), подошел к окну и остановился в недоумении — в осеннем саду бегали и смеялись девочки, одетые в одинаковые пальтишки. «Это что такое?» — с удивлением спросил вождь. Ему ответили, что Смольный институт еще работает, но скоро его уберут из «штаба революции». Так неожиданно столкнулись лицом к лицу два несоединимых мира, две цивилизации, и одна из них была обречена на гибель. Я всегда думаю об этом, когда иду по улице Пролетарской диктатуры — мало кто знает, что она называлась Лафоновской улицей: в память о скромной женщине в неизменном чепчике, без которой русская культура была бы гораздо беднее...
Екатерина Дашкова: просвещенность и гордыня
Уютный дворец с колоннадой стоит возле шумного проспекта Стачек, и обычно, проезжая мимо, мало кто обращает на него внимание. Раньше эта дача на Петергофской дороге принадлежала княгине Екатерине Романовне Дашковой и называлась Кирьяново — по имени двух святых Кира и Ивана, день которых отмечался 28 июня, то есть в тот самый день в 1762 году по этой дороге из Петергофа проехала вместе с Орловыми будущая Екатерина II. В то утро она совершила переворот, и к нему была причастна княгиня Дашкова...
Екатерина Романовна родилась в 1744 году в семье бояр Воронцовых, которые, правда, к XVIII веку обеднели. Но во времена Елизаветы Петровны отец ее Роман Воронцов стал очень богат. Он прославился неимоверной жадностью и получил за это прозвище Роман — Большой Карман. Он с успехом пользовался тем влиянием, которое приобрел с братом Михаилом при дворе Елизаветы Петровны благодаря своему активному участию в дворцовом перевороте 25 ноября 1741 года, возведшем на престол дщерь Петрову. Михаил Илларионович стал канцлером России, построил богатейший дом на Садовой. Этот замечательный дворец стал для нее родным домом: ведь в два года девочка потеряла мать, отец же, занятый делами и бездельем, не обращал внимания на детей (у Кати была еще сестра Лиза). Добрый дядя Михаил заменил им отца, дал им домашнее образование. Позже Дашкова писала: «Мой дядя не жалел денег на учителей. И мы — по своему времени — получили превосходное образование...»
Кстати, о матери. Дашкова пишет о своих предках: «Не буду распространяться о своем роде: его древность и различные блистательные заслуги моих предков так прославили имя графов Воронцовых, что ими могли бы гордиться даже люди, гораздо более меня придающие значение происхождению». Слов нет, Дашкова происхождению придавала особое значение. Между тем мать ее Марфа Ивановна Сурмина была необыкновенно красивой и богатой... волжской купчихой, на которой женился Роман Воронцов — и так положил первые деньги в свой большой карман. Возможно, сознание неполного своего аристократизма, сознание своей неполноценности добавляло впоследствии фамильной спеси княгине Дашковой.
Катя Воронцова была истинное дитя Просвещения. Она росла в те времена, когда имена Вольтера, Монтескье, Дидро произносились с придыханием и восторгом. Россия была открыта для идей Просвещения, и юная девушка читала, читала и читала, как некогда юная великая княгиня Екатерина Алексеевна (будущая Екатерина II) так же заканчивала свои домашние университеты за горой книг. И вот однажды зимой 1761 года эта самая великая княгиня приехала в дом к Воронцовым, познакомилась с девочкой, поговорила с ней, похвалила... и совершенно влюбила в себя. В мире довольно пошлом, прозаичном, окружавшем Катю, эта умная, образованная, тридцатидвухлетняя женщина показалась лучом света, и девушка решила посвятить себя всю служению великой княгине, дружбе, которую герои ею любимых книг чтили выше всего на свете.
Это было романтическое увлечение. Пятнадцатилетняя девушка вообще жила в мире романтики. Как-то раз, возвращаясь домой из гостей, Катя Воронцова встретила вышедшего из романтического петербургского тумана красавца-великана — князя Дашкова, сразу же влюбилась и вскоре вышла за него замуж и родила сына и дочь, хотя сама была еще, в сущности, ребенком. Увлечение же юной княгини великой княгиней было гораздо более серьезным, чем увлечение богатырем-мужем. Довольно скоро стало ясно, что он мот и лентяй. Ясно и скучно. Зато «роман» с великой княгиней развивался иначе. Тут все было густо замешено на дворцовой тайне: осенью 1761 года умирала императрица Елизавета Петровна, к власти шел наследник престола Петр Федорович, который утеснял свою супругу Екатерину Алексеевну, и она нуждалась в поддержке, как бы сейчас сказали, «всех здоровых сил общества». И Дашкова с головой окунулась в романтику заговора...
«По маленькой лестнице, о которой я знала от людей их высочеств, — писала в своих мемуарах Дашкова, — я незаметно проникла в покои великой княгини в столь неурочный час... Я вошла, великая княгиня действительно была в постели; она усадила меня на кровать и не позволила говорить, пока не согрею ноги. Увидев, что я немного пришла в себя и отогрелась, она спросила: “Что привело вас, дорогая княгиня, ко мне в такой поздний час и побудило рисковать здоровьем, столь драгоценным для вашего супруга и для меня?..”» И т. д. и т. п. От всего этого диалога, записанного полстолетия спустя, веет романтикой, романом: читатель будто воочию видит, как юная Екатерина Малая пробирается в ночи к обожаемой подруге Екатерине Великой, чтобы узнать о ее планах и помогать, помогать! Но из дальнейшего текста этих записок видно, что Екатерина в разговоре с Дашковой благоразумно помалкивает о своих планах. Как раз в это время Екатерина с нетерпением ждала смерти Елизаветы Петровны и писала с нетерпением английскому послу: «Ну когда же эта колода умрет!», получала от него деньги на переворот, который деятельно готовила. А что же юная романтичная Катенька Дашкова? Это тоже хорошо, полезно, пусть приносит сплетни, болтает везде о моих достоинствах, в большой игре все пригодится... Так, вероятно, думала Екатерина...
Ситуация не изменилась и позже, после смерти императрицы Елизаветы Петровны в декабре 1761 года. Петр III Федорович стал императором Всероссийским, он приблизил к себе фаворитку графиню Елизавету Романовну Воронцову, ходили слухи, что поэтому царь намерен избавиться от жены, сослать ее в монастырь. Дашкова дерзила императору, бегала к Екатерине, принося ей новости и слухи. В гвардейской среде и в обществе сочувствовали обиженной императрице, обстановка была наэлектризована, всюду говорили о заговоре. Так это и было — заговор зрел. Однако пружины заговора, который плела Екатерина и братья Орловы, были неведомы юной княгине Дашковой.
«Они были первые из тех верных сынов Российских, которые сию империю от странного и несносного ига и православную церковь от разорения... возведением нас на всероссийский престол освободили» — так высокопарно сказано в указе Екатерины II о присвоении пяти братьям Орловым — вчерашним незнатным новгородским дворянам — графского титула за участие в дворцовом перевороте 28 июня 1762 года. Братьев Орловых — Ивана, Григория, Алексея, Федора и Владимира — еще задолго до переворота все знали: они, как никто другой, славились в столице своим буйством и скандальными похождениями по притонам и кабаках. Как на подбор могучие, красивые, они были в центре всеобщего внимания. Особенно прославились Григорий, ставший фаворитом императрицы Екатерины Алексеевны, и Алексей, по прозвищу Алехан, щеку которого «украшал» глубокий шрам — след от какой-то кровавой драки.
Орловы были гвардейцами, а в XVIII веке гвардия сыграла особую роль в истории России и династии. Гвардия — это не только усатые красавцы в великолепных мундирах, не только мужественные воины — стойкость, самоотверженность русской гвардии общепризнана. Гвардия — это еще и особая привилегированная воинская часть со своими традициями, психологией. Они имели весьма преувеличенное представление о своей роли в жизни дворца, России. Лестью, посулами, деньгами не раз удавалось направить гвардейцев на антигосударственные преступления — перевороты, убийства. Кроме всего прочего, гвардия была капризна и своевольна — на ее пути не становись! Воля ее закон! Так и получилось, что со вступлением на престол Петра III гвардия невзлюбила императора, а он мало считался с ней, как вообще с мнением тогдашнего общества, за что и пострадал. Тесно связанная через Григория Орлова с гвардией, наученная недавним опытом провалившегося заговора с участием Бестужева, императрица осторожничала. К этому времени она была уже опытным, скрытным политиком, ибо играла в смертельно опасную игру, да и вообще никогда не была склонна раскрывать свою душу перед людьми.
А тут милое, умненькое создание, племянница канцлера Воронцова, набравшего силу при Петре III, она же — родственница Никиты Панина — воспитателя сына Екатерины Павла Петровича. Панин спит и видит, как бы возвести на престол своего воспитанника в обход самой Екатерины. И наконец, нельзя забывать, что княгиня Дашкова — родная сестра Лизаветы Воронцовой, фаворитки императора. Словом, откровенничать с ней было весьма опасно. А послушать ее сплетни, поболтать с ней — отчего же нет? В письме к графу Понятовскому, своему бывшему любовнику, уже после переворота Екатерина сообщала: «Княгиня Дашкова, младшая сестра Елизаветы Воронцовой, хотя она хочет приписать себе всю честь этого переворота, была на весьма худом счету благодаря своей родне и ее девятнадцатилетний возраст не вызывал к ней большого доверия. Она думала, что все доходит до меня не иначе, как через нее. Наоборот, нужно было скрывать от княгини Дашковой сношения других со мной в течение шести месяцев, а в четыре последние недели ей старались говорить как можно менее... Правда, она умна, но ум ее испорчен чудовищным тщеславием и сварливым характером». Сорок три года спустя, в 1805 году, Дашкова в письме своей подруге Гамильтон пыталась опровергнуть это мнение государыни, о котором ей кто-то сообщил: «По восшествии на престол она [Екатерина] писала польскому королю и, говоря об этом событии, уверяла его, что мое участие в этом деле ничтожно, что я на самом деле не больше как честолюбивая дура. Я не верю ни одному слову в этом отзыве, так удивляюсь, каким образом умная Екатерина могла так говорить о бедной ее подданной и говорить в ту самую минуту, когда я засвидетельствовала ей безграничную преданность и ради ее рисковала головой перед эшафотом».
Действительно, во время подготовки переворота Дашковой казалось, что она не просто в центре заговора, но является его главной пружиной, его мозгом. И до самой смерти она была убеждена, что именно благодаря ее усилиям Петр III лишился престола, а Екатерина стала самодержицей. И вот настал день переворота 28 июня 1762 года. Екатерина, по согласованию с заговорщиками, бежала от мужа из Петергофа в Петербург — за ней приехал на наемной карете брат Григория Орлова Алексей, и как только она прибыла в Петербург, были подняты на мятеж перешедшие на сторону заговорщиков полки гвардии. И тут выяснилось, что ночь переворота прошла без «главного заговорщика», без Дашковой... Княгиня объясняла свое опоздание тем, что портной не успел приготовить ее мужской костюм — а как же без переодеваний в ночь приключений? На самом деле Дашкова просто проспала переворот, ей о нем никто заранее и не сказал. Причем ехавшая мимо дома Дашковой Екатерина не удосужилась разбудить свою подругу. Та явилась в Зимний дворец, когда было все кончено. Переодеться она успела уже во дворце и в таком наряде вошла, несмотря на бдительную охрану, в зал совещания Екатерины с сенаторами и начала шептать на ухо императрице какие-то советы. Не советы были уж так важны, а наряд и доверенность государыни, и это надо было вовремя показать — тщеславие и самолюбование были важной чертой характера Дашковой: «Императрица, заметив, что сенаторы меня не узнали, объяснила им... В мундире я имела вид пятнадцатилетнего мальчика...» Собственно, в этом и был истинный смысл маскарада.
Прозрение наступило чуть позже. Сначала было общее упоение победой, радость безмерная, а потом начались будни. Как-то войдя в апартаменты государыни на правах приятельницы и главной советницы, Дашкова была неприятно поражена видом развалившегося на канапе Григория Орлова, который небрежно рвал конверты и нахально читал секретнейшие сенатские бумаги. В этом месте мемуаров княгиня Дашкова, в сущности, проговаривается: она, столь тесно связанная с Екатериной, державшая в руках, как ей казалось, все нити заговора, даже не знала до этого дня, какую истинную роль и в перевороте, и вообще в жизни Екатерины играет этот знаменитый гуляка! С этого момента Дашкова люто возненавидела Орлова. Через какое-то время, при первой оплошности Дашковой (как можно, сударыня, при русских солдатах говорить по-французски, ведь мы патриоты, верные сына отечества!), Екатерина Великая вежливо, но строго поставила Екатерину Малую на место, показала, что прежней дружбы уже нет. Сердце молодой женщины было разбито страшным ударом неблагодарности. С возмущением она писала о столь любимой прежде государыне: «Маска сброшена... Никакая благопристойность, никакие обязательства больше не признаются...»
Так уж случилось, что эта рана в душе Дашковой не затянулась никогда. Она не простила Екатерине неблагодарности и измены, хотя ни того ни другого не было — просто нередко люди одно и то же воспринимают по-разному. Кроме того, политика и мораль несовместимы: Екатерина Великая использовала Екатерину Малую, да и выбросила ее. Щедрый подарок императрицы в 24 тысячи рублей «за ее ко мне и к отечеству отменные заслуги» казался пошлой платой за искреннюю любовь и истинную преданность. Страшно обиженная Дашкова уехала в подмосковную усадьбу, где занялась хозяйством, которое до основания разорил своими долгами муж, умерший в 1764 году.
С большими трудами Дашковой удалось поправить свое состояние, и в 1769 году она, под именем госпожи Михалковой, отправилась в долгое путешествие за границу. И там впервые по-настоящему оценивают ее образованность, ум, вообще необычайную личность этой женщины, которая может на равных спорить с великими философами и энциклопедистами. Парижские знаменитости выстраиваются в очередь на прием к притягательной своим интеллектом, но не внешностью «скифской героине». Дени Дидро писал о ней: «Княгиня Дашкова — русская душой и телом... Она отнюдь не красавица. Невысокая, с открытым и высоким лбом, пухлыми щеками, глубоко сидящими глазами, не большими и не маленькими, с черными бровями и волосами, с несколько приплюснутым носом, крупным ртом, крутой и прямой шеей, высокой грудью, полная — она далека от образа обольстительницы. Стан ее неправильный, несколько сутулый. В ее движениях много живости, но нет грации... В декабре 1770 года ей было только двадцать семь, но она казалась сорокалетней». Не очень-то приятная характеристика. Но зато — Дидро поправляется — какой ум! Увы, так часто говорят о несимпатичных женщинах.
Дашкова побывала и в Фернее — месте, где жил самый известный человек Европы философ и писатель Вольтер. Гений XVIII века, он поразил Дашкову, как и других гостей, своими причудливыми привычками и нарядами, словом, валял дурака... Он так всегда делал, чтобы к нему не лезли в душу. Достаточно посмотреть ироничные картины Жана Гюбера, изображающие «Утро Вольтера», «Завтрак Вольтера», «Вольтер, укрощающий строптивую лошадь» и другие.
Дашкова отправилась за границу не только для того, чтобы развеяться и поразить своим появлением салоны Парижа. У нее была высокая, благородная цель — дать сыну Павлу хорошее образование. И для этого она обосновалась в Великобритании, Шотландии, в Эдинбурге. Тот, кто хоть раз побывал в Британии, не может не влюбиться в эту великую страну, где сильное государство не душит свободную личность, где уважение традиций не мешает людям быть оригинальными. Воздух Шотландии вообще особенный. Дашкову поселили в неприступном замке шотландских королей, рядом с покоями Марии Стюарт. Отсюда, с вершины, Дашкова видела прекрасный, уютный город, удивительные его обычаи, ее душа трепетала от восторга при завораживающих звуках шотландской волынки. А каких великих ученых дал этот маленький народ! Словом, сын учился два года в Эдинбургском университете, и Дашкова жила возле него...
Когда она вернулась наконец в Россию, события 1762 года всем казались давней историей, а слава Дашковой как образованнейшей женщины уже дошла до Петербурга, и прагматичная императрица Екатерина решила ее снова использовать — сделала директором Петербургской академии наук. Впервые в истории России женщина была назначена на важный государственный пост. Причем какая женщина! Соглашаясь занять место директора, Екатерина Романовна была смущена: она знала, что с ее характером отношения с императрицей должны испортиться («Я предвидела, что между мной и императрицей возникнут неоднократные недоразумения»).
Так и произошло, но вначале Дашкова погрузилась в работу. В Академии был беспорядок, здесь был нужен глаз да глаз! А он-то и был у нашей железной леди. Она была въедлива, пристрастна, умна, знающа, не давала чиновникам и ученым дремать и расслабляться. Понукала она и архитектора Кваренги поскорее построить новое здание академии на берегу Невы, которое сохранилось до наших дней. Заодно Кваренги возвел директору дачу в Кирьяново, хотя она потом писала, что спланировала усадьбу сама...
Ее приятельница и компаньонка англичанка Кэтрин Уилмот писала своим родным в Ирландию о Дашковой: «Я не только не видывала никогда такого существа, но и не слыхала о таком как необыкновенном существе. Она учит каменщиков класть стены, помогает делать дорожки, ходит кормить коров, сочиняет музыку, пишет статьи для печати, знает до конца церковный чин и поправляет священника, если он не так молится, знает до конца театр и поправляет своих домашних актеров, когда они сбиваются с роли, она доктор, аптекарь, фельдшер, плотник, судья, законник». Можно представить себе, как было тяжело жить с такой женщиной ее близким, слугам. Железобетона тогда не было, а характер у Дашковой уже ему сродни. И горе ослушнику! Кстати о «судье и законнике». Как-то раз в Кирьянове две соседские свиньи влезли в ее сад и разорили любимый цветник княгини. Возмущенная этой наглостью, Дашкова приказала своим холопам зарубить несчастных хрюшек. Соседи подали на нее в суд, Дашкову оштрафовали на 60 рублей за «зарубление голландского борова и свиньи». Весь Петербург потешался, пересказывая подробности расправы княгини Дашковой над парочкой голландских хрюшек — может быть, вина их была в том, что боров хотел преподнести цветы своей сердечной подруге, а с ними так сурово поступили! Екатерина II вывела Дашкову в своей комедии «За мухой с обухом» в роли Постреловой, хвастливой и высокомерной. Но все же из окончательного варианта пьесы государыня выкинула сцену, в которой Пострелова хвастается другому герою пьесы по фамилии Дурындин своими заграничными вояжами — тут уж самые дураки укажут на Дашкову — ее рассказы о том, как ее восторженно принимали за границей, не сходили с ее уст. Страдания Дашковой при этом были безмерны: «Вы говорите, — пишет она одному из своих адресатов, — что я чересчур остро чувствую мелкие обиды, которые мне наносят... Пусть оставят меня в покое, и пусть Ваши друзья не добавляют к оскорблениям, заставляющим меня страдать... Ни о чем не прошу, как только о том, чтобы служить без унижений, в противном случае откажусь от службы и покину родину».
Тягостно складывались и отношения с детьми. Своим непреклонным присмотром и контролем Дашкова как будто придушила инициативу и волю любимого сына. Он вырос человеком образованным, но слабым, склонным к рюмке. Однажды из случайного разговора княгиня узнала, что ее сын, воспитанию, образованию и карьере которого она уделила столько сил, тайно от нее женился на... дочери приказчика! Гневу и горю Дашковой не было предела — ведь сын позорил род князей Дашковых, позорил ее. И к тому же обманывал ее — весь Петербург уже знал о женитьбе Павла, а он прислал ей письмо, в котором просил разрешения на этот брак! Еще хуже складывались отношения с дочерью Анастасией. Скандалы с мужем, долги, надзор полиции. Дашкова хлопотала за нее, увещевала, но дочь была неисправимой сумасбродкой и мотовкой. В конце концов Дашкова лишила ее наследства и в завещании писала, не тая ненависти и огорчения: «В дом мой, ей не принадлежащий, не пускать, а ежели предлог будет сказывать, что телу моему последний долг хочет отдать, то назначить ей церковь, где будет тело мое стоять».
Зато на службе дела шли хорошо. В 1783 году по инициативе Дашковой была основана Российская академия, которая, в отличие от «Большой» Академии, была гуманитарной и занималась проблемами русского языка. Здание до сих пор стоит на Васильевском острове, и каждый знаток русского языка снимает перед ним шляпу. Дашкова поставила перед Российской академией задачу: «возвеличить российское слово, собрать оное в единый состав, показать пространство, обилие и красоту, поставить ему непреложные правила, явить краткость и знаменательность его изречений и изыскать его глубочайшую древность».
Тогда-то и началось повальное увлечение интеллектуалов русским языком и отечественной историей. Сама Екатерина II была убеждена в особом происхождении русского народа, вполне серьезно утверждала, что все языки вышли из русского. Так, она выводила происхождение названия страны Гватемала от русского выражения «Гать малая». Если без шуток, то главной задачей академии стало составление первого словаря русского языка и его грамматики. Заслуга Дашковой в этом деле огромна. С ее хваткой, волей и решительностью словарь составлялся всего шесть лет, и без него представить существование русского языка ныне невозможно. Подобно своей повелительнице, Дашкова с гордостью писала: «Российский язык красотою, изобилием, важностью и разнообразными родами мер в стихотворстве, каких нет в других, превосходит многие европейские языки, а потому и сожалительно, что россияне, пренебрегая столь сильный и выразительный язык, ревностно домогаются говорить и писать несовершенно языком весьма низким для твердости нашего духа и обильных чувствований сердца. В столичных городах дамы стыдятся в больших собраниях говорить по-российски, а писать редкие умеют...» Трудно здесь не упрекнуть Дашкову в криводушии: сама-то она писала и наверняка думала почти исключительно по-французски. Что же касается необходимых «для твердости нашего духа и обильных чувствований» выражений, то, действительно, русский язык в этом смысле незаменим.
Дашкова писала научные статьи, издавала «Собеседник любителей российского слова». В нем публиковали свои произведения Гавриил Державин, Денис Фонвизин, Яков Княжнин, много своих творений печатала и сама Екатерина II. Княгиня Дашкова ставила спектакли, она вообще любила музыку и даже сама ее сочиняла. Но к концу царствования Екатерины II положение Дашковой в академии стало малоприятным. Екатерина II была напугана французской революцией и опасалась малейшего намека в прессе о революции, республике. И тут в издании Академии наук вышла пьеса Княжнина «Вадим Новгородский», в которой на материале вече Великого Новгорода воспевалась республиканская вольность. Дашкова, по-видимому, не прочитала пьесы, и ей стала «мылить голову» сама императрица. Разговор получился неприятный и обидный для самолюбивой Дашковой: «Что я вам сделала, что вы распространяете произведения, опасные для меня и моей власти? — Я, Ваше величество? Нет, вы не можете этого думать. — Знаете ли, — возразила императрица, — что это произведение будет сожжено палачом? — Мне это безразлично, Ваше величество, так как мне не придется краснеть по этому поводу». Так описала в мемуарах этот разговор сама Дашкова. Для таких людей, как она, всегда важно, чтобы последнее слово осталось за ними: мол, за позорное сожжение книг пусть будет стыдно не мне, а императрице, которая хвалится своей просвещенностью! Екатерина II дает иной, более вероятный конец разговора с Дашковой: «Мне это безразлично, Ваше величество. Вы поступите, как Вам заблагорассудится, мадам». В общем, стало ясно: Дашковой недовольны, да и она была недовольна многим вокруг нее. Характер Дашковой к старости сильно испортился, и эта суровая, язвительная и капризная женщина вызывала у многих насмешку, ибо ее, Пострелову, никто особенно не боялся.
Дашкова попросилась в отставку, которую ей тотчас дали. Она уехала в свои имения, подолгу жила в Москве — столицу всех недовольных и обиженных Петербургом вельмож. В ноябре 1796 году умерла Екатерина II. Вскоре после вступления на престол нового государя Павла I — сына свергнутого (не без участия Дашковой) императора Петра III — московский генерал-губернатор Измайлов приехал в богатый дом княгини Дашковой, вошел в спальню к больной старухе и грозно сказал ей: «Государь приказал вам покинуть Москву, ехать в деревню и припомнить там 1762 год». Так и было написано в царском указе! Дашкова беспрекословно повиновалась — наконец-то ее роль в русской истории по достоинству оценили. Ее отправили в дальнюю деревню, где княгине пришлось жить в тесном крестьянском доме несколько месяцев, но она несла свой крест мужественно и гордо. Сохранившийся ее портрет точнее других передает характер этой женщины. Вот она сидит в углу избы, за маленьким столиком, прямая как палка, гордая, в сером халате, колпаке, но со звездой ордена Святой Екатерины на лацкане халата. В ее позе, ее взгляде — непреклонность и смертельная обида на весь свет.
Последние годы жизни (она умерла в 1808 году) Дашкова посвятила писанию своих мемуаров. Она писала их для сестер Уилмот, которых она любила экзальтированно и демонстративно. Записки эти пристрастны и субъективны. Писала она их, чтобы вновь вернуться к памятному 1762 году, чтобы хотя бы на бумаге подправить прошлое, изменить его в свою пользу. Уже давно в могиле почти все участники тех событий, уже Наполеон стоит у границ России, а княгиня Дашкова все спорит и спорит со всем миром. Зачем? Что она хочет доказать нам, потомкам? Мы и так восхищаемся этой необыкновенной женщиной, благодарны ей за вклад в русскую культуру и науку. Ее жизнь состоялась, она была яркой и насыщенной, и кажется, что Дашковой нет оснований тужить, в чем-то оправдываться перед нами, стремиться навязать нам суждение о себе самой. Так, перед смертью она писала своей подруге Гамильтон: «Ум и проблеск гения довольно многие приписывают мне. В первом я не чувствовала недостатка, но на второй не обнаруживала ни малейшего притязания, разве только в музыкальном искусстве». Читатель, вы слышали когда-нибудь о композиторе или музыкальном деятеле Дашковой, которого можно было бы поставить рядом с Березовским или Рашевским? Словом, Дашкова остается Дашковой — честолюбие, гордыня родились раньше нее. А между тем в древнерусской книжности, у русских святых, которых она так почитала, гордыня признавалась самым тяжким грехом, матерью других человеческих пороков.
Императрица Мария Федоровна: девушка из поместья Этюп
Поделиться книгой: