Помоги проекту - поделись книгой:
Однажды, ранней весной, юная княжна Екатерина Долгорукая гуляла в Летнем саду. Вдруг перед ней появился император Александр II. Он быстро подошел к девушке, взял под руку и увлек в одну из боковых аллеи...
Так бы, наверное, описали свидание в петербургских газетах, если бы корреспонденты и издатели смертельно не боялись цензуры — ведь речь шла о начале скандального романа, внесшего страшную смуту в семью Романовых. Канва этого романа довольно хорошо знакома образованному читателю: в 1866 году сорокасемилетний император завел себе очередную любовницу — а они стали регулярно появляться у него с начала 1860-х годов. Как писал современник, «не поддаваясь влиянию мужчин, Александр II имел необыкновенную слабость к женщинам. В присутствии женщин он делался совершенно другим человеком». На этот раз избранницей государя стала семнадцатилетняя княжна Екатерина Михайловна Долгорукая. Через год выяснилось, что это не просто адюльтер, а глубокое и сильное чувство, внезапно поразившее немолодого государя. Долгорукая стала в сумерках приходить в Зимний дворец, открывала своим ключом дверь, входила в апартаменты, принадлежавшие некогда Николаю I, и там ждала своего возлюбленного...
Как бы разгневался отец Александра император Николай I, увидев, что его сын, как будто в насмешку над ним, хранителем семейной морали Романовых, избрал местом любовных встреч с девицей именно его комнаты! Николай считал, что морганатические браки оскверняют трон. Да и сам Александр в 1865 году, незадолго до начала своего романа, поучал сына Сашу (будущего императора Александра III): «Не давай разрешения на морганатические браки в твоей семье — это расшатывает трон... В нашей семье не было ничего, серьезней гостиных интрижек». И вот такое произошло с ним самим! В чем же дело? Чем покорила государя молоденькая смолянка?
Возможно, она привлекла его именно своей юной невинной чистотой. Известно, что во время одного из посещений Смольного государь увидел Екатерину Долгорукую, которую знал с десятилетнего возраста, и был поражен расцветшей красотой девушки: он помнил ее еще девочкой, которая смело сидела у него на коленях, когда он как-то раз посетил имение ее родителей под Полтавой. Он возжелал ее. А дальше — достаточно намека, и в дело вступили придворные сводники: дама, вхожая ко двору и в дом Долгоруких, организовала «случайную» встречу царя с княжной в Летнем саду, потом еще где-то... А Екатерина все не понимала, как же можно без любви? И потом — ведь это сам государь, особа священная... Словом, в отличие от других женщин, она не сразу подпала под его чары. Удивленный странным упорством девицы, император вдруг всерьез ею заинтересовался, взглянул на нее другими глазами и увидел в ней личность, человека... Увлекшись ею всерьез, государь, как юный корнет, стал страстно искать с Екатериной свиданий в парках и иных уединенных местах, потом покорил ее какой-то своей внутренней беззащитностью (или сыграл удачно) и так постепенно завоевал ее любовь. В первую их ночь в июле 1866 года во дворце Бельведер, что под Петергофом, император якобы сказал Екатерине: «Увы, я сейчас несвободен. Но при первой же возможности я женюсь на тебе, ибо отныне я навеки считаю тебя своей женой перед Богом». Он сдержал слово.
Ждать «первую возможность» пришлось четырнадцать лет, пока не умерла весной 1880 года его жена, императрица Мария Александровна. Все эти годы она с необыкновенным достоинством и смирением несла свой крест, не устраивая скандалов и не упрекая неверного мужа — даже тогда, когда, вернувшись в конце 1877 года с русско-турецкой войны, он поселил Долгорукую над своими покоями в Зимнем дворце, так что его жена, государыня, могла слышать, как над ее головой бегают побочные дети императора. Много лет спустя ее сын Александр III, когда в одном из разговоров упомянули о канонизации в России, вдруг воскликнул, что если кто-то достоин причисления к лику святых, так это его мать! Его понять можно — вся семейная трагедия разворачивалась на его глазах.
Неизвестно, что стало причиной такого грустного финала некогда лучезарного брачного союза юной (она родилась в 1824 году) принцессы Гессен-Дармштадтской Максимилианы Вильгельмины Августы Софии Марии и цесаревича Александра Николаевича, родивших в горячей любви шестерых детей. Эта любовь вспыхнула с первого взгляда в 1837 году в Дармштадте, куда приехал двадцатитрехлетний наследник российского престола и впервые увидел эту прелестную пятнадцатилетнюю девочку. Родители Александра император Николай I и императрица Александра Федоровна, получив письмо сына с просьбой одобрить его выбор, неохотно шли навстречу своему влюбленному сыну — все давно знали, что девочка эта, скорее всего, была не родной дочерью великого герцога Гессенского Людовика II, а плодом тайной любви его супруги герцогини Вильгельмины и придворного кавалера. Однако они дали согласие и в 1840 году сыграли пышную свадьбу Александра и Марии Александровны — так стали называть молодую супругу наследника престола в России. И молодые зажили счастливо. Но к моменту встречи императора с Екатериной Долгорукой его брак с Марией Александровной давно стал формальным. Возможно, что в жене он уже не видел того, что нашел в юной Екатерине как в женщине (известно, что существовали эротические рисунки императора с изображением Екатерины). В таких деликатных делах не будем делать уверенные суждения. Ясно, что с тех пор как Александр II вступил на престол в 1855 году, его брак как будто разладился. Став императрицей, Мария Александровна оказалась в плену неизменного придворного этикета, сделалась рабой внешних привычек, ритуала. Рассказывают, что в 1867 году, в Ницце, где умирал их сын цесаревич Николай Александрович, государыня целую неделю не могла навестить умирающего только потому, что время послеобеденного сна Николая изменилось и стало совпадать со временем утвержденной протоколом прогулки императрицы. А перенести прогулку на иной час императрица никак не могла!
Между тем жизнь наследника Александра Николаевича, ставшего в 1855 году императором Александром II, стала другой. Конечно, он, как и положено самодержцу, участвовал в придворном ритуале, но при этом, в отличие от его жены, для него эта новая жизнь не ограничивалась и не сводилась к ритуалу — даже наоборот, многим стало заметно некоторое пренебрежение государя строгими порядками, заведенными при дворе его отцом Николаем I. Дело в том, что начатые им Великие реформы изменили все существование царя. Александр окунулся в пучину проблем, которые не давали ему покоя ни днем, ни ночью. При этом оказалось, что император одинок в своей семье. Мария Александровна, занятая привычными мелочными придворными делами, часто больная и унылая, не могла ничем помочь ему — она была далека от государственных проблем, терзавших государя. Так незаметно она осталась за пределами того мира, в котором бурно жил теперь ее муж, а также его брат Константин. И тут, начав роман с Екатериной Долгорукой, Александр неожиданно для себя встретил понимание и отклик...
Некоторые современники утверждали, что царь смотрит на мир глазами Долгорукой, говорит ее словами. Но, кажется, дело обстояло сложнее. Александру был нужен слушатель, живой сопереживающий ему человек. И любящая его княжна Долгорукая постепенно вошла в суть многих дел, которые волновали государя, выслушивала его, задавала вопросы, высказывала свое мнение. Она стала его собеседницей, советчицей, его внутренним голосом, живым, говорящим и чувствующим зеркалом. Если в чем-то царь и повторял мысли своего «карманного советника», то это были его же собственные мысли, усвоенные ею ранее от него! К тому же Долгорукая жила уединенно, вся ее семья, кроме, пожалуй, сестры, от нее демонстративно отвернулась, поэтому царь знал наверняка, что за спиной Екатерины Долгорукой не стоял влиятельный клан алчных родственников-интриганов и хитроумных сановников, подобно тому, как во времена Петра II такой клан стоял за другой княжной Екатериной Долгорукой — «порушенной невестой» юного императора.
С годами Екатерина и царь становились все ближе и — в равной степени — остро необходимы друг другу. Из многочисленных поездок Александр слал ей каждый день письмо (а то и не одно в день, а два-три). Всего их сохранились тысячи три! Читать их нет смысла: они однообразны, скучны для нас, малоинформативны, напоминают современные звонки разлученных близких, которые хотят удостовериться, что родной человек жив-здоров, помнит, любит. Все эти чувства и волнения облекают в обычные, мало что значащие для постороннего уха и глаза фразы, слова и даже паузы. При этом письма императора к Долгорукой неформальны, нефальшивы, и в них порой резко пробивается нечто неординарное, наболевшее, плоды его долгих и мучительных размышлений и страданий. Вот что писал «белый царь», официальный «вождь славян» с русско-турецкой войны 1877 — 1878 годов, начатой им во имя освобождения христиан от османского ига: «Господи, помоги нам окончить эту войну, обесславливающую Россию и христиан. Это крик сердца, который никто не поймет лучше тебя, мой кумир, мое сокровище, моя жизнь!» Он был уверен, что это крамольное признание она поймет, прочувствует и... о нем никому не расскажет.
И еще. Александр II, находясь на вершине власти, был убежден, что он, как и каждый человек, может иметь свою, закрытую от всех прочих людей, жизнь, свой, недоступный для других, частный мир. Но в этом-то он как раз заблуждался: ведь всякий правитель живет на виду, и каждый его шаг, жест, слово замечают, обсуждают, превращают в событие, облекают сплетнями. Его связь с Долгорукой, свидания, тайные поездки вместе с ней, встречи за границей и в Крыму быстро стали секретом Полишинеля, вызвали страшное смятение, печаль и возмущение в его собственной, раньше столь дружной семье. Особенно был удручен историей с Долгорукой наследник, цесаревич Александр Александрович. Человек простой, но прямой, честный, добрый, он искренне любил отца, восхищался им и поэтому не смел осуждать поступки государя и батюшки. Одновременно он мучительно переживал за мать, которая чувствовала себя униженной и брошенной. Она якобы сказала в конце жизни: «Я прощаю оскорбления, наносимые мне как императрице. Но я не в силах простить мучений, причиняемых супруге».
Естественно, что в глазах Александра Александровича Долгорукая была главной виновницей всех бед матери и семьи. Как-то раз Долгорукая присутствовала в Петергофском дворце как фрейлина и танцевала на балу. Император Александр не дожидался конца танцев и, когда начался котильон, сел в экипаж. Его провожал наследник Александр Александрович. Затем цесаревич вернулся в зал и между танцующими парами прошел к эстраде, на которой играл оркестр Преображенского полка. Современник пишет: «Несмотря на то, что среди танцующих была и цесаревна Мария Федоровна, он громким голосом крикнул: “Спасибо, преображенцы! Домой!” Танцы резко оборвались. Наследник удалился с цесаревною во внутренние покои, смущенные гости поспешно разъехались».
Вероятно, в этот момент наследник не мог вынести даже мысли, что эта женщина, принесшая им, и особенно матери, столько горя, может тут весело танцевать вместе с порядочными людьми. Этим самым будущий царь показал свое отношение к факту участия в официальных придворных празднествах фаворитки своего отца.
Так уж вышло, что у каждой из этих женщин, неразрывно связанных с Александром, была своя правда. С годами стало очевидно, что княжна Екатерина Долгорукая ради любви к царю навсегда погубила свою репутацию, пожертвовала не только своей светской жизнью с присущими ей забавами и развлечениями, но и вообще лишилась нормальной семейной жизни, естественного общения с людьми. Как писал Александр своей сестре Ольге, «княжна Долгорукая, несмотря на свою молодость, предпочла отказаться от всех светских развлечений и удовольствий, имеющих обычно быть привлекательными для девушек ее возраста, и посвятила всю свою жизнь любви и заботам обо мне. Не видя буквально ничего, кроме своей единственной сестры, и не вмешиваясь ни в какие дела, несмотря на многочисленные происки тех, кто бесчестно пытался пользоваться ее именем, она живет только для меня, занимается воспитанием наших детей». Многие люди не понимали, как важна для царя связь с этой женщиной и почему он так решительно ее защищает. Попытки коснуться этой болезненной темы Александр II всегда резко пресекал, ибо для него это было грубейшим вмешательством в его личную, как он думал, запретную для всех остальных частную жизнь. Когда один из его ближайших сподвижников начальник всесильного III Отделения граф Петр Шувалов позволил себе сказать: «Но я справлюсь с этой девчонкой!», то император, узнавший об этих словах, тотчас отправил Шувалова подальше от Петербурга, посланником в Англию. В другой раз, когда в Крыму обычно послушная его воле невестка великая княгиня Мария Федоровна (жена сына Александра) взбунтовалась и запретила своим детям играть с детьми императора и Екатерины, государь был так разгневан на невестку, что все присутствовавшие замерли от ужаса. Это был гнев Зевса-Громовержца!
В апреле 1872 года Екатерина родила в Зимнем дворце сына Георгия, а следом, в 1873 году, дочь Ольгу. Рождение детей было для Долгорукой и радостью и печалью: отец любил их, часто играл с ними, но ведь они оставались официально бастардами. При этом Александр гордился сыном, говорил, что в этом мальчике много русской крови — такая редкость для Романовых! Но в 1874 году статус бастардов — Георгия и родившейся после него Ольги — резко переменился. В указе императора Сенату (понятно, что скрыть такой государственный акт невозможно!) от 11 июля 1874 года было сказано: «Малолетним Георгию Александровичу и Ольге Александровне даруем Мы права, присущие дворянству и возводим в княжеское достоинство с титулом светлейших». Фамилия была придумана, происходила от второго имени Георгия — Юрий. Позже, в 1876 году, родился Борис, умерший в младенчестве, и, наконец, дочь Екатерина (в 1877 году).
Сама же Долгорукая стала княгиней Юрьевской только после того, как весной 20 мая 1880 года умерла Мария Александровна. Бесспорно, супруг был жесток и даже бессердечен с ней до конца. Даже в последние дни жизни Марии Александровны, когда она уже не вставала и всем было видно, что она умирает, Александр тем не менее каждый вечер покидал дворец и уезжал ночевать в Царское Село, где ждала его Долгорукая и дети. В одну из таких ночей Мария Александровна так тихо ушла из жизни, что этого даже не заметила задремавшая у ее постели сиделка. Императрица как будто чувствовала, что муж только и ждет ее смерти, чтобы узаконить свои отношения с Долгорукой. Так это и было. Брак с Марией Александровной казался императору тюрьмой. Уже после венчания с Екатериной он сказал: «О, как долго я ждал этого дня. Четырнадцать лет. Что за пытка! Я не мог ее больше выносить, у меня все время было чувство, что сердце не выдержит более этой тяжести». 6 июля 1880 года, когда еще не закончился сорокадневный траур, государь обвенчался с Долгорукой в Царском Селе. Попытка министра двора графа Адлерберга возразить государю, перенести обручение на более поздний срок была нетерпеливо прервана самодержцем — он ждал четырнадцать лет и теперь не будет ждать ни одного дня! Как и в своих отношениях с Марией Александровной, которая для него была в тягость, но с которой он жил-таки под одной крышей, в отношениях с Екатериной император не был последователен: с одной стороны, он так спешил узаконить перед Богом свой брак, что пренебрег церковным сорокадневным траурным обычаем, но при этом венчался тайно, в присутствии всего лишь нескольких человек (среди них не было ни наследника престола, ни его жены), будто стыдился своего поступка. Согласно акту от 6 июля 1880 года, «в походной церкви Царскосельского дворца Его Величество император Всероссийский Александр Николаевич соизволил вторично вступить в законный брак с фрейлиной княжной Екатериной Михайловной Долгорукой». Есть и другая странность: в тот же день он подписал указ Сенату о присвоении княжне Долгорукой в связи со вступлением в брак имени «княжны Юрьевской с титулом светлейшей». Зачем это? Ведь она вступала в законный брак с императором и становилась не Юрьевской, а некоронованной, но женой государя из рода Романовых? Лишь потом, через десять дней царь открыл тайну руководителю своего правительства Лорис-Меликову, да и то под давлением обстоятельств: «Лучше других ты знаешь, что жизнь моя подвергается постоянной опасности. Я могу быть завтра убит. Когда меня больше не будет, не покидай этих столь дорогих для меня лиц. Я надеюсь на тебя, Михаил Тариелович». Впрочем, возможно, император хотел сохранить свой брак в тайне до момента предполагаемой коронации Екатерины: он приказал в придворном ведомстве навести исторические справки о порядке и обстоятельствах коронования Петром Великим своей жены Екатерины Алексеевны в мае 1724 года — это был последний случай, когда правящий самодержец короновал свою супругу.
Придворные, получавшие приглашения на чай к молодоженам, были изумлены той фамильярностью, с которой она обращалась к государю, и вообще манеры Юрьевской показались им вульгарными, провинциальными, как и ее наряды. Возможно, отчасти так и было — ведь Екатерина Михайловна после Смольного почти все годы провела в изоляции, вдали от светских салонов. Она так и не успела «обтесаться» там, приобрести лоск безупречно воспитанной придворной дамы. Но, может быть, в этом заключались для царя ее достоинства: не приобретя салонного лоска, она не стала, благодаря ему, фальшивой. В общении с Александром в присутствии других она была, вероятно, так же проста, как и без них. А это коробило придворных, привыкших к довольно жестким нормам ритуала, который, как известно, распространялся даже на обычное в «собственной половине» царской семьи чаепитие. К тому же многие из них глубоко переживали недавнюю утрату своей госпожи и не могли быть к Екатерине объективны, а тем более лояльны.
Кажется, что царь спешил с оформлением бумаг не зря: годы, тяжесть короны делали свое разрушительное дело, да и охота, которую устроили на него террористы, была в самом разгаре. Летом 1880 года он подписал указ о выделении капитала для детей, который мог бы обеспечить их будущее. Как бы предчувствуя свою гибель, он, зная отношение сына и наследника Александра к княгине Юрьевской, просил его не оставлять жену и детей без защиты в случае его, императора, гибели. Вместе с тем известно, что Александр хотел передать трон наследнику Александру III и уехать вместе с Екатериной и детьми во Францию, купить виллу в Ницце и там, на свободе, встретить старость и смерть... Впрочем, в указе Сенату о присвоении Екатерине Юрьевской, а также детям от нее (Георгию, Ольге и Екатерине) титула светлейших сказано, что титул этот имеют право получить и те дети, «которые могут родиться впоследствии». Значит, царь думал о своем с Екатериной семейном будущем...
1 марта 1881 года государь, как гласит легенда, якобы пообещал жене, что после развода в Михайловском манеже он вернется во дворец и они отправятся гулять в Летний сад. Она ждала мужа, уже одетая для прогулки, как вдруг услышала вдали взрыв... Этот взрыв погубил императора и погубил их будущее, их жизнь.
Положение Юрьевской после смерти мужа было неясным, и неловкость с ее придворным статусом возникла уже в день похорон Александра II. Генерал Мосолов видел редкостную сцену 3 марта 1881 года, когда родственники собрались на похороны Александра II. У широкой лестницы Салтыковского подъезда Зимнего дворца справа стояли все великие князья и княгини, а слева — княгиня Юрьевская с тремя детьми. «Распахнулись двери, — пишет Мосолов, — вошли Их Величества (Александр III и Мария Федоровна. —
Юрьевская какое-то время жила в Петербурге, в Малом Мраморном дворце на Гагаринской улице, но была отрезанным ломтем в семействе Романовых. А потом она уехала за границу в ту самую Ниццу, о которой они так сладостно мечтали с Александром, и стала жить там, но уже в пустоте, без него... Ее жизнь тянулась еще долго-долго, до 1922 года, когда она умерла, забытая всеми женщина из давным-давно ушедшей эпохи.
Вера Фигнер: Верочка — Топни ножкой
Каждый раз, читая биографии революционеров, удивляешься: как же получалось, что во вполне благополучных дворянских и мещанских семьях, где царили любовь, уют, где на ночь детям читали добрые сказки, а в Рождество на елках сияли золотые шары, вырастали бесы революции, апологеты насилия, чудовища? Вспомним милую семью из уютного особнячка в Симбирске, и сад рядом, в котором дети так заботливо спасали весенней холодной ночью цветущую «папину вишню»...
В дворянском доме лесничего Николая Фигнера под Казанью бесы тоже похозяйничали, причем они почему-то овладели исключительно женской половиной семьи: все четыре дочери лесничего и его тихой жены — Вера, Лида, Женя и Ольга — «ушли в революцию». Но зато двое сыновей пошли другим путем: Петр был крупным инженером и руководил металлургическим заводом, а Николай стал певцом и с годами превратился в мировую знаменитость. Его выдающимся тенором восхищались Верди и Пуччини, он блистал на императорской сцене в то самое время, когда его сестра Верочка отбывала пожизненную каторгу в Шлиссельбургской крепости...
6 декабря 1876 года у Казанского собора состоялась первая революционная демонстрация. После выступления Плеханова участники ее под соловьиный посвист городовых с Невского разбегались в разные стороны. Среди демонстрантов филеры III Отделения заметили двух девушек «в серых шапочках» — те мешали им захватить одного из смутьянов. Это были сестры Вера и Женя Фигнер. Так началась для Веры карьера революционерки.
К этому времени двадцатичетырехлетняя Вера уже повидала жизнь. Она закончила закрытый женский институт в Казани первой ученицей — «с золотым шифром», потом вернулась к матери в небольшое поместье и затосковала от зрелища унылой провинциальной жизни. Вера была девушкой эффектной, красивой — не то что мымры русской революции вроде Стасовой, Землячки... К тому же она отличалась веселым нравом, была своевольна и капризна, а посему имела забавное прозвище «Верочка — Топни ножкой». Естественно, возле нее увивались женихи. В 1870 году она вышла замуж за почтенного судебного следователя Александра Филиппова, который был без ума от своей жены и согласился оставить службу и поехать с ней в Швейцарию, — Верочка была честолюбива и решила во что бы то ни стало выучиться на врача. В России же это было невозможно: власти считали, что высшее образование — не для женщин. В Цюрихе Вера с трепетом переступила порог медицинского факультета университета и со страстью взялась за учение. У четы Филипповых появилось множество знакомых из числа русских эмигрантов — Цюрих был местом, куда приезжали из России учиться сотни русских девушек. В уютных кафе Цюриха и на съемных квартирах (а русские студенты снимали там целый дом) горячо обсуждались самые разные проблемы, и Верочка, раньше далекая от политики, не знавшая — к удивлению новых приятелей — кто такой Лассаль, втянулась в эту жизнь, увлеклась феминизмом и социализмом и со свойственной ей безапелляционностью стала высказывать самые радикальные взгляды. Но тут встрепенулся до тех пор дремавший в Петербурге двуглавый орел и в своем грозном указе предписал, что все русские студентки Цюриха, которые занимаются там революцией и развратом, обязаны, как верноподданные, немедленно покинуть Цюрих. Многие девушки (в том числе учившаяся там же сестра Веры Лидия) подчинились грозному окрику власти и вернулись домой, не доучившись, но полные революционной злости и тираноборческого энтузиазма. Вера перебралась в Берн (который в указе упомянут не был), чтобы закончить медицинское образование. Но не тут-то было: бесы революции не дремали и в обличии знаменитого Николая Морозова начали идейно совращать честолюбивую Верочку. Конечно, при этом он отчаянно волочился за красивой соотечественницей, которая уже разошлась с мужем, оказавшимся страшным консерватором (впоследствии Филиппов сделал карьеру в Министерстве юстиции и даже интересовался материалами допросов своей бывшей супруги). Но Верочка какое-то время колебалась, выбирая между медициной и революцией, и, может быть, пошла по научной стезе, подобно Софье Ковалевской, но тут приехал другой революционер — Марк Натансон — и с порога объявил, что сестра Веры Лида арестована и сидит в крепости за революционную пропаганду. Это и решило судьбу Веры — не окончив курса, в 1875 году она вернулась в Россию и оказалась у Казанского собора...
Что же руководило в жизни всеми этими людьми? В первую очередь, огромное чувство вины перед народом: мы, такие удачливые, успешные, богатые, живем в довольстве, барствуем, все делает прислуга (кстати, однажды арестовали типографию народовольцев — они не тащили сами чемоданы со свинцовым набором, а наняли для этого носильщиков и дворников, которые, заметив страшную тяжесть ноши, бдительно стукнули в полицию), а народ страдает. Тут и появились идеи Земли и Воли. Смысл всего этого движения был прост: не нужно ничего выдумывать, нужно идти с народом, крестьянством, жить его чаяниями. Что для него важнее всего? Земля — кормилица и поилица. Реформа же 1861 года ограбила крестьян, и они жаждут получить землю. Далее, крестьяне мечтают о воле — это народники понимали как стремление к гражданским свободам. Нужно идти в народ в качестве учителей, землемеров, фельдшеров и вести пропаганду, толкать народ к революционной борьбе за землю и волю. Верочка с Женей уехали в глухую самарскую деревню. Женя стала учить детей, а Вера, получившая в Казани диплом фельдшера (свое цюрихское образование она, естественно, скрывала), стала лечить крестьян. За десять месяцев работы она, по ее воспоминаниям, приняла пять тысяч больных! Даже не верится, но ясно, что тут уж было не до социалистической агитации! Не прошло и года после начала хождения в народ, как почти все народники разочаровались в предпринятой акции: просвещение и лечение народа дело нужное, но долгое — так просидишь всю жизнь в деревне, не дождавшись всеобщего восстания. Юрий Трифонов очень точно назвал свой роман о народовольцах — «Нетерпение». Что уж нам этот национальный грех таить: мы даже прихода коммунизма больше двадцати лет ждать не могли! Нужно что-то такое сделать, так топнуть ножкой, чтобы мир разом перевернулся. А тут подвернулось техническое открытие по имени «Его величество Динамит». Нужно взорвать царя — обрушить тот стержень, на котором держится вся система, и тогда народ, как один человек, поднимется по всей стране. Словом, отколовшаяся от народников партия террористов «Народная воля» начала охоту за головой Александра II. Верочка, естественно, была вместе с нетерпеливыми.
Хотя все революционеры публично отрекались от Сергея Нечаева, убившего товарища, заподозренного в измене, тем не менее им восхищались и старались жить по его «Катехизису революционера»: «Революционер — человек обреченный. У него нет ни своих интересов, ни дел, ни чувств, ни привязанностей. Он знает только одну науку, науку разрушения. Он презирает общественное мнение... общественную нравственность. Все изнеживающие чувства родства, дружбы, любви, благодарности и даже самой чести должны быть задавлены единой холодной страстью революционного дела». Красиво сказано, но страшно и неисполнимо. Как христианам невозможно точно следовать Христовым заповедям, так и революционерам — жить по катехизису Нечаева. Вера так и не смогла вырвать из своей души любовь к матери — несчастной женщине, всю жизнь, во имя спасения своих четырех сидевших в тюрьмах и ссылках дочерей, обивавшей пороги судов, министерств. Была у Веры и любовь к товарищу по борьбе, и ревность к товарке, которая этого товарища сманивала к себе.
Нечаев разбивает «все это поганое общество» на несколько категорий. Первые две — «особо зверские злодеи», которых следует уничтожать по списку, с расчетом, исходя из пользы революционной партии. Третья категория — влиятельные «высокопоставленные скоты», которых нужно сбивать с толку и, проникая в их «грязные тайны», делать своими рабами. Такая же судьба должна была постичь чиновников-честолюбцев, либералов, болтунов и доктринеров. Наконец, отдельная группа — женщины. Из них большинство — пустые, бессмысленные, бездушные кокетки. Но есть в обществе также дамы «горячие, преданные», но без революционного понимания. Всеми ими можно пользоваться для нужд революции. И наконец, «женщины совсем наши, драгоценнейшее сокровище наше, без помощи которых нам обойтись невозможно», боевые подруги. Такой и была Вера Фигнер.
Действительно, без женщин невозможно представить подполье народовольцев. Только пары, выдававшие себя за супругов и снимавшие так называемые общественные квартиры (в них любой из бомбистов мог найти стол, кров, новый паспорт), не вызывали подозрения полиции и дворников. Вера не раз использовала свою красоту, обаяние, чтобы сбивать с толку «высокопоставленных скотов», вербовать в партию влюбленных в нее офицеров и гражданских. Она, писал Л. А. Тихомиров, «сама по себе была очень милая и до мозга костей убежденная террористка. Увлекала она людей много, больше своей искренностью и красотой... Она была незаменимая агитаторша. В полном смысле красавица, обворожительных, кокетливых манер, она увлекала всех, с кем сталкивалась». Другой современник, Н. Михайловский, отмечая ум и красоту Веры, подчеркивал, что «никаких специальных дарований у нее не было. Захватывала она своей цельностью, сквозившей в каждом ее слове, в каждом ее жесте: для нее не было колебаний и сомнений. Не было, однако, в ней и той аскетической суровости, которая часто бывает свойственна людям этого типа». Фигнер не была теоретиком, ее стихией была организационная, подпольная работа, хотя, как писал тот же Тихомиров, «в голове ее был большой сумбур... и как заговорщица она хороша была только в руках умных людей (как А. Михайлов или А. Желябов)».
Как бы то ни было, без ее участия вряд ли состоялось бы покушение на царя 1 марта 1881 года. Получив весть об убийстве Александра II, Вера вместе со своими товарищами плакала от радости. Она писала, что наконец-то все их страдания «искупала эта минута, эта пролитая нами царская кровь, тяжелое бремя снялось с наших плеч, реакция должна была кончиться, чтобы уступить обновлению России». Но нет! Крестьянская Россия не поднялась, она готовилась к весне, возила навоз на поля и не думала восставать. В день казни народовольцев, 3 апреля 1881 года, Фигнер ехала в конке по Петербургу, и вдруг вагон заполнила толпа, возвращавшаяся с Семеновского плаца, где только что казнили товарищей Веры. Она смотрела на этих шумящих людей и видела: «Многие лица были возбужденные, но не было ни раздумья, ни грусти». Наверное, теперь так возвращаются с футбола. Особенно ей запомнился один красавец мещанин, чье «прекрасное лицо было искажено страстью — настоящий опричник, готовый рубить головы», и ее тоже... Это был тот народ, ради которого боролась Фигнер. Перед лицом этой удручающей реальности нужно было продолжать свое дело. Фигнер металась по стране, собирала разрушенную репрессиями властей организацию. Порой Вера будто просыпалась, революционная пелена спадала с ее глаз, и она с завистью смотрела на своих попутчиков — молодоженов, которые нежно и трогательно угощали друг друга пирожками из дорожной корзинки...
Ее схватили в Харькове — Фигнер сдал новый лидер «Народной воли» Сергей Дегаев, завербованной охранкой. Вообще только с помощью предательства можно было взять Веру. Все время ее будто берегла судьба: не раз и не два Фигнер уходила от ареста буквально за день, за час до появления полиции. В Петербурге, ворвавшись в ее комнату, жандармы нашли самовар, из которого она пила чай на дорогу, еще горячим. И при этом, как пишет Тихомиров, у Фигнер было «полное отсутствие конспиративных способностей. Страстная, увлекающаяся, она не имела понятия об осторожности. Ее близким другом сделался Дегаев, который впоследствии выдал ее самым бессовестным образом». Действительно, приехав в Харьков, он встретился с ней и в разговоре выведал, что Фигнер выходит из дома в восемь утра и совсем не опасается ареста — здесь, мол, ее никто не знает, только разве вдруг ей навстречу попадется Меркулов — бывший член организации, запятнавший себя изменой еще в Петербурге. Дегаев уехал, прошло несколько месяцев, и как-то в восемь утра Вера вышла из дома и вдруг увидела, что ей навстречу идет Меркулов...
А дальше был арест, многомесячное сидение в Петропавловской крепости, в мертвой тишине, редкие свидания с матерью, суровый суд и с 1884 года — бессрочная каторга в Шлиссельбурге. Там Вера и ее товарищи продолжали свою борьбу. Раньше врагом было самодержавие, теперь — тюремщики. С годами узники все больше и больше расширяли свои права: прогулки, книги, общение, работа в мастерских, огороды, переписка. Все узники подчинялись Фигнер, ее называли «матерью-командиршей». Она казалась сделанной из стали — столь непреклонна была ее воля. Один из тюремных начальников писал о ней: «Арестантка № 11 составляет как бы культ для всей тюрьмы, арестанты относятся к ней с величайшим почтением и уважением, она, несомненно, руководит общественным мнением всей тюрьмы и ее приказаниям все подчиняются почти беспрекословно; с большой уверенностью можно сказать, что проявляющиеся в тюрьме протесты арестантов в виде общих голодовок, отказывания от гуляния, работ и т. п. делаются по ее камертону». Когда в 1889 году в тюрьме началась голодовка узников, все ее участники сдались спустя несколько дней, и только Фигнер голодала в одиночку, страшно разгневанная на своих слабых товарищей.
Немногие заключенные шлиссельбургской тюрьмы дожили до освобождения — тяжка была царская каторга. Но, сравнивая с тем, что было в советское время, убеждаешься, что Шлиссельбург, как и вся царская каторга, рядом с ГУЛАГом — курорт. Как-то раз охранники привезли кучу песка, воткнули в нее лопаты, чтобы господа заключенные от нечего делать, «для моциона», разбрасывали песок по двору крепости. Как тут не вспомнить несчастных узников Соловецкого лагеря, которых охранники заставляли целый день черпать воду в одной проруби и таскать ее в другую, да еще со смехом покрикивали, чтобы черпали море досуха, а уж о том, что такое лесоповал и Как быстро «стереть человека в лагерную пыль», я и не говорю. Как-то один из крупных народовольцев-узников жаловался в письме, что на Рождество ему дали на десерт очень мелкие фрукты, а рождественский гусь оказался пережарен. Ему бы Лаврентий Павлович показал жареного гуся! В 1904 году, после двадцати лет заключения, Фигнер выпустили на свободу. Ее мать, которой сказали, что она «узнает о своей дочери, когда она будет в гробу», сумела пробить глухую стену. Уже смертельно больная, в прошении на имя государя Николая II она умоляла его освободить дочь, чтобы попрощаться с ней навсегда. «Николай Кровавый», «внемля к мольбам» несчастной женщины, заменил Фигнер бессрочную каторгу на двадцатилетнюю, которая как раз вскоре и истекла. Вера не хотела получать от царя никакой милости, далее поначалу противилась освобождению, но любовь к матери пересилила гордость революционерки. Она вышла на свободу, но матери в живых уже не застала. После недолгой ссылки ее выпустили за границу, где она и засела за свои мемуары «Запечатленный труд»...
Вся эта история поражает нас своеобразным трагическим, роковым несогласованием. Бесспорно, Фигнер и ее товарищи были фанатиками, слепо идущими к своей цели — убийству царя. Но при этом они оставались честными, бескорыстными людьми: никто из народовольцев не мечтал о власти, не рвался к ней с бомбой в руках, да и партия их была создана только для организации терактов. И цели народовольцев были благородны и конкретны: введение парламентского строя и гарантии основных свобод. Так случилось, что в том же направлении — к свободам, конституции — двигался и Александр II. Убив его, народовольцы не достигли своей цели (народ безмолвствовал), но тем самым они и царю не дали довести до логического конца (конституция и парламент) политические реформы. Пришедший к власти сын убитого император Александр III резко повернул Россию от западнических преобразований в сторону националистического и тоталитарного «теплого народного самодержавия», а в революционном движении возобладали «Вовочки», которые «пошли своим путем»: партия как секта, демагогия, вранье о «гегемоне». И все ради захвата власти, а уж там как получится — все средства хороши, только чтобы удержаться наверху. Вернувшаяся в Россию в годы Первой мировой войны Фигнер это хорошо поняла. В сентябре 1917 году она писала: «Все утомлены фразой, бездействием и вязнем в трясине наших расхождений. Только большевики плавают, как щука в море, не сознавая, что своей необузданностью и неосуществимыми приманками темных масс постыдно предают родину немцам, а свободу — реакции». Словом, как аккуратно выражались в советские времена, Фигнер «не приняла ВОСР», вместе с другими старыми революционерами осуждала недостойную цивилизованных людей практику захвата заложников. И в советские времена она осталась такой же упрямой и несгибаемой, как и в Шлиссельбурге, хотя порой отчаянно бедствовала и голодала. Когда в 1932 году Е. М. Ярославский предложил Фигнер вступить в Общество бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев, находившееся в теплых объятиях партии, старуха была непреклонна: «Нет!» Как можно вступать в организацию, которая одобряет смертные приговоры? Она писала, что, «не зная современного метода политического расследования дел, в которых на карте стоит свобода и жизнь человека, не зная, чем вызываются признания подследственных виновности своей при полном отсутствии ее, Общество... ставится в необходимость давать резолюции, одобряющие деятельность ГПУ и, увы, дает одобрительную санкцию». И далее — обвинения большевиков в монополизации политической власти, слова о «подъяремном большинстве, именуемым беспартийным». За такие речи тогда можно было загреметь в лагерь или дальнюю ссылку... Но Веру Николаевну не тронули, и, дожив до девяноста лет, она умерла, всеми забытая, в 1942 году...
Ольга Палей: крестный путь Мамы Лели
В 1897 году в комнате банкетов при царской ложе Мариинского театра произошел скандал. После спектакля император Николай II и императрица Александра Федоровна собрались было сесть за стол, как вдруг в комнату вошла великая княгиня Мария Павловна в сопровождении невысокой, изящной женщины лет тридцати. При ее появлении царская чета тотчас встала и в гневе покинула театр...
«Моя жена и я считаем это совсем неприлично и надеемся, что такой случай не повторится», — так написал император своему дяде, великому князю Владимиру Александровичу, мужу Марии Павловны. В чем же дело? Почему Николай II и императрица жена так бурно реагировали на появление этой дамы и кто она такая? Ольга Валерьяновна Пистолькорс (урожденная Карнович) была женой гвардейского офицера, адъютанта Владимира Александровича, матерью троих детей. Конечно, в появлении ее, офицерской жены, у царского стола было явное нарушение этикета, но все-таки важнее другое: царь не мог сидеть за одним столом с любовницей великого князя Павла Александровича, еще одного своего дяди. К тому же Николай наверняка был немало смущен — он-то, будучи еще наследником престола, хорошо знал Ольгу Валерьяновну. «Милая Мама Леля! Очень прошу простить меня, но ввиду более раннего моего отъезда в Англию, я не буду иметь удовольствие завтракать у вас в городе, как было условлено раньше. Я тем более сожалею, что завтрак у вас мог бы служить продолжением того прекрасного вечера 8-го июня, который так весело прошел у вас в Красном», — так писал ей цесаревич Николай за пару лет до своего вступления на престол и происшествия в театре. Ведь он вместе с дядей Павлом наведывался в дом Пистолькорс. Это произошло в 1893 году, и как записал в дневнике великий князь Константин Константинович, он вместе с Николаем получил от Мамы Лели записку с приглашением. «Мы было смутились, Ники написал Павлу как быть. Павел просил приехать, говоря, что будет весело. И действительно, скучно не было, шампанское снова лилось рекой, и мой цесаревич опять кутнул». Так получилось, что Мама Леля имела близкие знакомства в царской семье, сумела сойтись с великой княгиней Марией Павловной, супругой великого князя Владимира Александровича, командира гвардии и, соответственно, начальника мужа Ольги. При этом отношения Ольги Валерьяновны с Владимиром были весьма игривые. Она писала ему: «Мой дорогой Главнокомандующий! Вы были так добры ко мне заехать, и я, избалованная Вами, смутно надеялась, что Вы повторите Вашу попытку. Но, увы! Оттого в жизни и бывают разочарования, что мы надеемся на слишком многое!!! Итак, неужели я Вас до моего отъезда не увижу? Сегодня я исповедуюсь, завтра приобщаюсь и потому — простите меня, грешную, во-первых, во всем (подчеркнуто Ольгой Валерьяновной. —
Для царского гнева была еще одна причина. Оказалось, что дядя Павел не просто волочился за очаровательной Мамой Лелей, а всерьез влюбился в нее, мужнину жену. Более того, как раз за год до скандала в Мариинском театре Ольга родила от Павла сына Владимира. Она появлялась с великим князем на балах, украшенная, как говорили в обществе, драгоценностями покойной императрицы Марии Александровны — матери Павла Александровича. Это был настоящий скандал, не один год сотрясавший царскую семью.
Как известно, во второй половине XIX века Романовы необыкновенно расплодились. У Николая II было двадцать девять родственников — великих князей, и управлять ими, особенно маловыразительному Николаю, было трудно. Увлечения Романовых балеринами и даже купчихами стали в обществе притчей во языцех. Из уст в уста передавались слова императора Александра III, у которого однажды великий князь Николай Николаевич просил разрешения на брак с купчихой: «Со многими дворами я состою в родстве, но с Гостиным двором еще не состоял». Это неслучайно — больше всего цари опасались морганатических браков, которые расшатывали династию, и категорически их запрещали под угрозой лишения чинов, наград, содержания. Еще свежа была в памяти попортившая немало крови Романовых история тайного брака императора Александра II и княжны Долгорукой (Юрьевской).
А тут такая история с дядей Павлом! Они всегда были дружны: Николай ценил теплую компанию дяди, который был старше его всего на восемь лет, — оригинала, кутилы, сноба. Говорят, он первым в России стал использовать «вечное перо» — авторучку, чем поражал многих, еще помнивших гусиные перья. Страсть дяди к Маме Леле царь тоже понимал. Великий князь Павел Александрович овдовел в тридцать один год: его жена, греческая принцесса Александра, родила ему в 1890 году дочь Марию (позже, в эмиграции, — знаменитую Мадам Китмир), а в 1891 году — сына Дмитрия (это он в 1916 году участвовал в убийстве Григория Распутина) и в двадцать лет умерла. Встреча с Ольгой Валерьяновной, такой уютной, прелестной, веселой, музыкальной, преобразила вдовца Павла — ведь он после смерти жены дал зарок более не смотреть на женщин. Словом, около 1893 года Павел Александрович без памяти влюбился в Ольгу, часто бывал у нее в доме, ездил к Пистолькорсам и на дачу в Красное Село. В конце концов эти чувства (а тем более рождение в декабре 1896 года сына Владимира от Павла) скрывать стало невозможно, и Павел Александрович добился у мужа Ольги разрешения на развод. При этом, как говорили злые языки, покинутый супруг Ольги не остался в накладе. В 1902 году любовники уехали за границу. Там, в Италии, они и обвенчались. Узнав об этом, Николай II был крайне огорчен. Он писал матери, императрице Марии Федоровне: «Я имел с ним крупный разговор, кончившийся тем, что его предупредил о всех последствиях, которые его ожидают, если он женится. К всеобщему огорчению, ничего не помогло... Как это все больно и тяжело и как совестно перед всем светом за наше семейство!» Последовали обещанные для нарушителей закона и установленные еще Александром III репрессии: лишение Павла должностей, чинов, офицерских званий, заказан был ему и путь в Россию. Отобрали у него и детей Марию и Дмитрия — главным опекуном их стал сам император, детей отдали на воспитание в семью его брата, великого князя Сергея Александровича и Елизаветы Федоровны — сестры императрицы. При этом дети любили отца — по характеру он был человеком добрым и веселым. Его дочь Мария Павловна вспоминала, что ему было присуще необычайное обаяние. «Каждое слово, движение, жест несли отпечаток индивидуальности. Он вызывал расположение всех, с кем доводилось общаться, и так было всегда; с возрастом он не утратил своей элегантности, жизнерадостности и мягкосердечия». Но известие о том, что он женится, потрясло детей, так любивших отца. Из-за границы Павел Александрович писал детям, что «очень страдал от одиночества и как велика его любовь к этой женщине, которая сделала его счастливой. Он уверял, что любит нас и надеется, что мы будем вместе. Он просил не питать злобы против его жены», что дочери сделать было весьма непросто.
А молодожены тем временем уютно устроились под Парижем, за Булонским лесом, в роскошном, обставленном шедеврами особняке — отправляясь за границу, Павел Александрович предусмотрительно вывез три миллиона рублей, которых хватало на безбедную жизнь. Как писал узнавший об этом Николай II, «из этого вполне видно, что дядя Павел заранее решил провести свое желание в исполнение и все приготовил, чтобы остаться надолго за границей». В парижском доме Ольга родила двух дочерей: Ирину и Наталью. Но запрет на въезд в Россию все-таки терзал Павла, и когда в начале 1905 года эсеры-террористы убили великого князя Сергея Александровича, Павел получил разрешение приехать на похороны брата. В тот раз он вполне дружелюбно встретился с племянником-императором, по-видимому, рассчитывая на полное прощение. Но царь, который хотя и сказал, что больше на дядю не сердится, находился под сильным влиянием своей жены. Он разрешил дядюшке приезжать в Россию для свидания с детьми, но Ольге въезд в страну был запрещен. Неуступчивость императора Николая понятна: дядя Павел требовал от него неисполнимого: официально узаконить его брак с Ольгой, даровать ей титул великой княгини, позволить ей участвовать в царских выходах на правах члена царской семьи. Мама Леля среди Романовых на царских выходах в Зимнем дворце?! — нет, это уж слишком, пусть сидит во Франции! Павел был оскорблен отказом племянника и вернулся во Францию. Только в 1914 году супругам удалось получить позволение государя вместе вернуться в Россию. Они построили обширный дворец в Царском Селе, перевезли туда детей, вещи, коллекции. К началу войны дворец их, который теперь находился в двух шагах от Александровского дворца — резиденции царя-племянника, был почти готов. Супруги весело зажили в нем, устраивая праздники и светские приемы — общество от Ольги Валерьяновны, ставшей за границей графиней Гогенфельзен, не отвернулось, а уж Павла Александровича и так любили все.
Но одно только огорчало Ольгу Валерьяновну — ее по-прежнему не принимали при дворе. Императрица Александра Федоровна, как и много лет назад, считала Ольгу женщиной сомнительной репутации, которая «окрутила бедного дядю Павла». Между тем Ольга, прожившая столько лет в изгнании, так рвалась ко двору, она жаждала признания в царской семье и поэтому искала дорогу или хотя бы лазейку во дворец. И вскоре такую лазейку она нашла. Ее сестра Любовь была близка к кругу поднявшегося на вершину своего влияния Григория Распутина, и через нее удалось устроить встречу Ольги с временщиком. Просительница потом записала в январе 1914 года в дневник: «Впечатление странное, но чарующее. Он меня целовал, прижимал к сердцу, “тяжко полюбил” и обещал, что все сделает “у мамы”, хотя она строптивая». Узнав об этом сомнительном свидании, Павел Александрович был вне себя от гнева — иметь дело с Распутиным для порядочных людей было неприлично!
Но Ольга не успокоилась. Она вновь встретилась со старцем, но уже в его спальне: «Григорий Ефимович заперся со мною в спальне. Говорил, что любит меня так, что ни о чем другом думать не может, целовал меня, обнимал и... взял у меня по секрету 200 рублей. Господи! Что за люди...» Но, видно, тогда деньги были единственным уловом «старца», охочего до прелестей светских дам: «Он с грустным и ласковым видом сообщил, — записала Ольга, — что ничего не добился! В глазах императрицы я все та же интриганка, желающая играть роль и одурачивающая даже его, Григория Ефимовича». Однако через несколько месяцев Ольга своего все-таки добилась (как — история умалчивает): в 1915 году ей был дарован титул княгини Палей, и ее приняла вначале вдовствующая императрица Мария Федоровна, а потом, сопя и хмурясь, и сама императрица Александра Федоровна.
Но пятидесятилетняя княгиня Палей так и не успела насладиться признанием, достигнутым с таким трудом. Началась революция, супруги никуда не уехали. Они сидели в Царском Селе — видно, жаль было покидать свое новое уютное гнездышко. В их дворце были собраны замечательные коллекции. Как вспоминала дочь Павла Александровича Мария, «привезенные из Парижа коллекции находились на своих местах, в застекленных шкафчиках стоял дорогой фарфор, китайские безделушки из камня, старинное серебро, сверкающий хрусталь. На стенах висели картины и портреты, комнаты были обставлены великолепной старинной мебелью. Отец с женой с любовью собирали эти коллекции, и каждый предмет навевал им приятные воспоминания». Оставлять все это не было никаких сил. Кроме того, поначалу революция не казалась великому князю Павлу Александровичу особенно страшной — ведь он был западником, человеком по тем временам передовых взглядов и не раз уговаривал племянника ввести конституцию. Поэтому начавшиеся после отречения Николая II перемены не пугали Павла. Наконец, как многие русские люди, они думали, что — ничего, все скоро утрясется, и мы еще потанцуем на балах!.. Не утряслось. В августе 1918 года в их дворец явились комиссары, конфисковали все продукты и спиртное, а затем арестовали великого князя, к тому времени тяжело больного, а также и их сына Владимира, посадили обоих в знаменитую тюрьму ЧК на Гороховой улице. Ордер на арест был подписан председателем петроградского ЧК М. Урицким.
И тут Ольга Палей, выгнанная на улицу (порой ей негде было ночевать), утратившая также все свои богатства (она передала семейный архив и ценности в австрийское посольство, но и в Австро-Венгрии в 1918 году началась революция, так что все состояние семьи пропало), проявила необыкновенное мужество. В ней, как в нескольких поколениях русских женщин, некогда шедших в Сибирь по Владимирке за своими опозоренными и униженными мужьями и сыновьями, пробудились самые прекрасные христианские черты: милосердие, сострадание, терпение. Она, раньше капризная и избалованная, переменилась. Как и сотни других жен и матерей, Ольга часами простаивала с передачами в очередях у тюрьмы. Она отважно и даже бешено защищала своих близких, в ней и раньше, — как писала в мемуарах Мария Павловна, — «под внешней светской беспечностью всегда бродило нечто необузданное, стихийное». Палей дважды удалось прорваться к самому Моисею Урицкому — главному палачу Петрограда. Он не предъявлял великому князю никаких обвинений, кроме того, что все Романовы, как «враги народа», понесут расплату за все триста лет его угнетения. Впрочем, Урицкий обещал, что дальше Сибири Павла Александровича не пошлют. Видно, что даже ему прямо отказать напористой Ольге Валерьяновне было трудно. А может быть, большевики еще не знали, что делать с членами свергнутой династии — «красный террор» только-только начинался, сам Урицкий был убит в сентябре. Первым в неизвестном направлении увезли с Гороховой ее сына Владимира. Чуть позже он погиб на дне заброшенной шахты в Алапаевске, куда его вместе с великой княгиней Елизаветой Федоровной и другими членами семьи Романовых толкнули палачи. Следствие показало, что, сбрасывая свои жертвы живыми, палачи бросали вниз бревна, камни и гранаты. И, несмотря на это, некоторые из Романовых прожили в шахте еще несколько дней. Но о страшной смерти любимого сына — доброго, умного, талантливого, Палей узнала только за границей. По отзывам многих людей, Владимир Палей был человеком исключительных способностей — поэт и художник (его сводная сестра Мария Павловна вообще считала, что это был гений, не успевший расцвести).
Но еще до известия о гибели сына Ольга 30 января 1919 года из городской газеты узнала, что Павла Александровича расстреляли вместе с другими тремя великим князьями. Вначале его, тяжело больного человека, перевели в тюремную больницу. Там Палей видела мужа в последний раз. А затем Павла перевезли в Петропавловскую крепость и расстреляли у ямы. Затем яму завалили дровами и так сожгли трупы казненных. Палей заказала панихиду по мужу (о чем было даже помещено объявление в газете) и потом бежала в Финляндию, куда она накануне отправила дочерей. Сила ее горя была так велика, что организм не выдержал — у нее обнаружился рак, и только срочная операция спасла ее жизнь, точнее, продлила ее существование на земле. «Она вышла на свет, — писала Мария Павловна, увидевшая Ольгу в Париже в 1920 году. — Смертельно бледное, прозрачное лицо, невероятно постаревшее, в морщинах. Она как-то стала меньше ростом, вся ссохлась... Горе совершенно изменило ее, сломленный, несчастный человек, она едва могла связать пару слов, додумать мысль до конца. Не осталось и следа былой выдержанности, самообладания; несчастья поселили в ней ужас, сокрушили ее; она безропотно, всем существом отдалась им». Годами, днем и ночью, до самой своей смерти в 1929 году, она терзалась мыслью, что в самом начале революции могла (с ее-то энергией, связями и расчетом!) вывезти мужа и сына из России — ведь парижское гнездо ждало их. Но почему-то этого она не сделала...
Кронпринцесса Шарлотта Христина София
Император Петр I
Екатерина I
Цесаревна Анна Петровна
Петр II
Княгиня Наталья Борисовна Долгорукая
Княжна Екатерина Алексеевна Долгорукая
Правительница Анна Леопольдовна
Император Иоанн VI Антонович
Императрица Анна Иоанновна
Великая княгиня Екатерина Алексеевна
Конный портрет императрицы Екатерины II
Императрица Екатерина II в дорожном костюме
Княжна Тараканова
Великий князь Петр Федорович
и великая княгиня Екатерина Алексеевна
Бегство Екатерины из Петергофа
Поделиться книгой: