Помоги проекту - поделись книгой:
Далее с этой же точки зрения рассмотрим показания Ф. Оксмэна. По его словам, сцену на пересечении улиц Маркет-стрит и Стюарт-стрит он наблюдал около 13 час. 40 мин. А в 13 час. 58 мин., согласно первому фотоснимку У. Гамильтона, Томас и Рена Муни уже находились на крыше своего дома и спокойно наблюдали шествие. Следовательно, в этом интервале времени — 18 минут — они должны были успеть вернуться с места преступления и подняться на крышу высотного дома. Расстояние между этими двумя пунктами составляет около двух километров. В принципе за указанное время здоровый человек в состоянии его преодолеть, если будет двигаться достаточно быстрым шагом. Но это-то как раз и было невозможно. Ведь 22 июля вся Маркет-стрит была буквально забита народом. Не только быстрым шагом, но и весьма медленным темпом можно было передвигаться не иначе как вместе с густой толпой.
С этим аргументом защиты обвинение вынуждено было согласиться, но тут же предложило суду свою интерпретацию событий. По утверждению Ч. Фиккерта со ссылкой на показания Ф. Оксмэна, подсудимый Т. Муни вместе со своими соучастниками отбыл с места преступления на автомобиле И. Вейнберга по свободной от толп народа Стюарт-стрит. Это путь был несколько длиннее, но с учетом скоростных возможностей машины преодоление такого расстояния в пределах указанного интервала времени для опытного водителя, каким был И. Вейнберг, не составляло труда.
Однако дальнейшее исследование этого вопроса позволило установить, что в интересующий суд промежуток времени на Стюарт-стрит полиция перекрыла движение транспорта. Там патрулировали только полицейские машины. Правда, у обвинения нашлись свидетели (как потом выяснилось: два сифилитика, проститутка, психопат и женщина, страдающая спиритическими галлюцинациями)[67], которые охотно засвидетельствовали, что 22 июля около 14 час. на Стюарт-стрит видели машину, по приметам совпадающую с автомобилем И. Вейнберга. Но 18 служащих полиции, которые обеспечивали дорожное движение и патрулирование улицы, категорически заявили, что это совершенно исключено: ни одна машина не могла проскочить незамеченной. Тем самым версия обвинителя Чарльза Фиккерта рушилась.
Кроме того, несколько свидетелей защиты подтвердили алиби подсудимого. Они показали, что 22 июля с утра Томас Муни с супругой находились в обществе своих многочисленных друзей, которых они пригласили в гости. Около 14 часов некоторые из них вместе с хозяевами поднялись на крышу дома, откуда наблюдали «парад готовности».
Таковы факты, ставшие известными во время судебного следствия, и предположения, их сопровождавшие. Когда же суд перешел к прениям сторон, помощник окружного атторнея Эдвард Канхи в своей обвинительной речи, процитировав опубликованные антивоенные выступления Томаса Муни, заявил присяжным, что данное дело нельзя рассматривать исключительно в уголовном аспекте. Оно имеет и важнейшее политическое значение. Обвинитель так воспарил в своем красноречии, что связал преступление 22 июля с наличием «заговора с целью вызвать восстание», которое-де не остановится даже перед убийством президента.
Далее с пространной обвинительной речью выступил Чарльз Фиккерт:
— Мы приближаемся к концу, быть может, самого важного процесса из всех, которые когда-либо слушались в американском суде со времен процесса над теми, кто убил бессмертного Линкольна. Там, как известно, рассматривалось дело Бута и его единомышленников, отнявших на заключительном этапе жестокой и кровавой борьбы жизнь у самого достойного политического лидера из всех, кого знал мир. Что же касается подсудимого на нашем процессе и его друзей — анархистов, то они совершили убийство десятерых человек в мирное время только потому, что ставили перед собой цель уничтожить ту самую власть, которую защищал Линкольн[68].
Напрасно обвинитель тревожил память Авраама Линкольна. Власть, которую в свое время он представлял, боролась за равноправие граждан вне зависимости от цвета кожи и материального положения. С тех пор в Соединенных Штатах многое изменилось. Видимо, поэтому обвинитель все поставил с ног на голову: президента, отдавшего жизнь за интересы трудового народа, он пытался привлечь в качестве союзника в борьбе против признанного представителя трудящихся Томаса Муни. Такова логика буржуазной юстиции, которая тем самым еще раз подтвердила политический характер этого процесса.
Дело близилось к завершению. Судья Франклин Гриффин в своем напутственном слове к членам жюри призвал их тщательно и без предубеждения оценить представленные доказательства. Присяжные удалились на совещание. Теперь судьба подсудимого была в руках двенадцати престарелых людей, подбор которых контролировал атторней Ч. Фиккерт. Подавляющее большинство из них составляли завсегдатаи судов, многие исполняли обязанности присяжных долгие годы, за что им платили по два доллара в день. Восемь из двенадцати членов жюри вообще не имели другого занятия. Шесть часов совещались присяжные. Наконец, 24 февраля 1917 года исполненный чувства собственного значения старшина жюри У. Макневин огласил вердикт: виновен. Прозвучали суровые слова приговора: «Мерой наказания определить смертную казнь». По тогдашним законам Калифорнии она должна была быть приведена в исполнение через повешение.
Для того чтобы в столь трагический момент жизни не утратить достоинства и мужества, нужна несокрушимая вера в справедливость дела, которому служишь. Она у Томаса Муни была. Из камеры смертников калифорнийской тюрьмы сквозь стены и стальные решетки прорвался на волю голос осужденного на мучительную казнь, но духовно несломленного человека:
«Суд, рассматривавший мое дело, — достойное олицетворение нашей юстиции, приспособленной гнусными жрецами эгоистических интересов к тому, чтобы положить конец деятельности, которая, как бы ни была она скромна и незаметна, отдана справедливому делу… Я хотел крикнуть этому суду, что смерть одного человека или пятерых, или даже всех жертв борьбы не убьет движения, которому мы отдавали без остатка нашу энергию и нашу преданность. У меня вызывает лишь презрение надежды тех, кто думает заткнуть рот сторонникам справедливости тюремными стенами или веревкой»[69].
Когда Томас Муни произносил эти слова, он знал, что время казни уже назначено. День 17 мая 1917 года должен был стать последним в его жизни. Зловещая дата приближалась. Спасти осужденного от петли могла лишь рабочая солидарность. И, как всегда в дни тяжелых испытаний, она заявила о себе с такой мощью, что была услышана во всем мире. Белый дом на этот раз вынужден был встрепенуться.
С решительным протестом против необоснованного приговора публично выступили Уильям Хейвуд, Джон Рид, Уильям Фостер, Элизабет Герли Флинн. С воззванием к американским рабочим обратился Юджин Дебс:
«Монополии объявили войну рабочему движению и хладнокровно с помощью сыщиков, штрейкбрехеров и проституток женского и мужского пола стремятся истребить профсоюзное и социалистическое движение на Тихоокеанском побережье. В этом реальная подоплека дела Томаса Муни. Он не ползал на брюхе как собака по команде тупых и надменных гангстеров. Он держался по-мужски и боролся с открытым забралом со своими врагами… Он не думал о себе. Он вел себя так, как должен вести человек в критическую минуту. Такие люди необходимы, и если бы они были среди нас в достаточном количестве, вся эта жадная и грязная свора, которая пытается уничтожить Муни, давно бы исчезла с лица Земли. Арест Муни — поругание гражданских прав, суд над ним — фарс с начала до конца, а приговор — преступление столь чудовищное и невероятное, что рабочие Америки должны восстать против него… Я знаю Тома Муни и знаю его прекрасно. Мы дневали и ночевали вместе. Все знающие Тома лично любят его. Для меня он был и остается младшим братом. Он невиновен. Я готов поклясться в этом. Его казнь оставила бы грязное, несмываемое пятно на всем нашем движении и заставила бы нас презирать самих себя. Так не допустим же ее. Я с вами в этой борьбе до самого конца»[70].
Судьба Томаса Муни, интернационалиста и патриота, видного деятеля международного рабочего движения и известного борца за мир, взволновала не только американских рабочих. Со всех концов планеты стали поступать сообщения о многочисленных акциях протеста трудящихся против судебной расправы в Калифорнии. В голодной и холодной России 22 апреля 1917 г. у здания американского посольства в Петрограде состоялась многолюдная демонстрация в защиту Т. Муни. Обратим внимание на дату: Россия только что свергла самодержавие, партия большевиков готовилась к социалистической революции, страна лежала в разрухе, тысячи больших и малых проблем — от борьбы с тифом до будущего государственного устройства — волновали общество. И в это драматическое для страны время, когда собственные нелегкие проблемы, а подчас мучительные трудности, казалось бы, должны полностью поглотить все внимание, в России не осталась незамеченной беда, постигшая рабочего человека за океаном, в далекой Америке.
Демонстрация у американского посольства в Петрограде гулдим эхом отозвалась в Вашингтоне. Белый дом, стремясь удержать Россию в рамках политики Антанты, отнюдь не был заинтересован в такого рода акциях протеста. Антиамериканские настроения в государстве, занимающем одну шестую часть суши на земном шаре, никак не входили в планы вашингтонской администрации. В результате за шесть дней до казни Т. Муни из Белого дома за подписью президента США Вудро Вильсона в адрес губернатора Калифорнии Д. Стефенса отправляется неофициальное послание характерного содержания.
«Принимая во внимание определенные международные аспекты дела Т. Муни, я надеюсь, что Вы не сочтете мое обращение неуместным или превышающим мои полномочия, если я дружески и доверительно обращу Ваше внимание на разумность и желательность смягчения приговора или по крайней мере приостановления казни…
Такие действия с Вашей стороны, смею заверить Вас, имели бы своими последствиями важные и благотворные результаты и в самой большой степени содействовали бы смягчению критической ситуации, возникшей за пределами Соединенных Штатов»[71].
Получив это послание, губернатор Калифорнии решил ограничиться полумерами. Он не стал предпринимать шаги по смягчению приговора и тем более по его отмене, а предпочел лишь отсрочить казнь до конца 1917 года. Но в тех условиях и эта маленькая победа значила многое. Ведь это был первый успех в борьбе за жизнь Томаса Муни. Отсрочка давала защите некоторый резерв времени для всесторонней аргументации своей позиции с целью продолжения борьбы за отмену приговора в рамках апелляционной процедуры.
Первоначально реальное развитие событий не давало оснований рассчитывать на успех апелляции. Верховный суд штата Калифорния не нашел юридических ошибок в деятельности суда первой инстанции под председательством Франклина Гриффина. В Верховном суде США заявили, что дело Т. Муни находится вне федеральной юрисдикции, и отказались принять его к своему производству.
Однако спустя непродолжительное время события стали приобретать несколько неожиданный характер. Защите удалось установить, что свидетель обвинения Д. Макдональд, лицо определенных занятий, вплоть до осуждения Т. Муни состоял на содержании полиции. За это время ему было выплачено от 1500 до 2000 долларов[72].
Еще более сенсационными оказались новые данные в отношении главного свидетеля обвинения Фрэнка Оксмэна. Выяснилось, что в поле зрения атторнея Ч. Фиккерта он попал благодаря ловкой операции некоего Ф. Вудса. Этот пронырливый служащий одной из калифорнийских компаний в самый напряженный момент расследования, когда обвинение испытывало острый дефицит достоверных доказательств, прислал на имя атторнея письмо. В нем содержалось недвусмысленное предложение совершить весьма необычную сделку. Ф. Вудс собирался продать службе обвинения… свидетеля. Именно продать. За изрядную сумму, разумеется. Представляя свой товар, ловкий делец писал:
«Он рассказал мне, что лично наблюдал, как ставили чемодан с бомбой… Если такого рода показания покажутся Вам полезными, я помогу связаться с ним. Стоимость моих услуг я оцениваю в 2500 долларов, которые должны быть выплачены после осуждения виновных»[73].
Речь шла об Оксмэне. Условия сделки Ч. Фиккерт нашел приемлемыми и дал согласие. Ударили по рукам, и новоявленный свидетель — «очевидец» предстал перед атторнеем. Началась тщательная подготовка к его выступлению в суде. Ему показали автомобиль И. Вейнберга, номер и внешний вид которого он должен был запомнить. Далее для усиления воздействия показаний Оксмэна на жюри возникло решение подкрепить их другими доказательствами по делу. С этой целью свидетель попросил своего приятеля Э. Ригэлла подтвердить факт их встречи на Стюарт-стрит за полчаса до взрыва. Э. Ригэлл проживал в штате Иллинойс, никогда не бывал в Сан-Франциско, но, не зная о подлинных причинах обращения к нему, согласился оказать приятелю эту дружескую услугу, тем более что тот обещал ему приятное путешествие за чужой счет. Впоследствии, по мере того, как становилась понятной уготованная ему роль, Э. Ригэлл начал колебаться и в конечном счете отказался от лжесвидетельства, в которое его чуть было не втянули. Более того, он передал адвокатам Т. Муни письма Оксмэна к нему.
Разразился крупный скандал. Демократическая общественность потребовала немедленного отстранения Ч. Фиккерта от должности окружного атторнея за фальсификацию доказательств и другие должностные злоупотребления. Его имя было столь скомпрометировано, что, казалось, атторнею не уйти от расплаты за содеянное. Но в самый драматический момент этой истории у него оказался могущественный покровитель. Чарльз Фиккерт поспешил предать гласности текст телеграммы, полученной им от бывшего президента США Теодора Рузвельта:
«Как мне стало известно, имеются попытки уволить Вас в отставку в связи с тем, что Вы добились осуждения анархистов, погубивших десять человек и ранивших шестьдесят. Если информация, которой я располагаю, соответствует действительности, то я понимаю Ваш конфликт с оппонентами как борьбу между патриотизмом и анархией. Убежден, что все, кто прямо или косвенно преследует Вас, руководствуясь подобными соображениями, недостойны гражданства США»[74].
Эта поддержка сыграла свою роль. Прикрываясь авторитетом экс-президента и пользуясь несомненным расположением боссов большого бизнеса Калифорнии, Чарльз Фиккерт не только сам удержался в кресле окружного атторнея, но и фактически сорвал возбужденное защитой уголовное преследование Ф. Оксмэна за лжесвидетельство. Сначала по ордеру судьи Брейди тот был арестован, затем отпущен под залог, сумму которого внесли в депозит суда некие анонимные доброжелатели, а в дальнейшем большое жюри и вовсе не усмотрело состава преступления в его действиях. Из-за этого защите не удалось добиться пересмотра дела Томаса Муни по вновь открывшимся обстоятельствам.
И тогда международная солидарность трудящихся снова продемонстрировала свою силу. В Петрограде послу США Фрэнсису от имени Советского правительства было сделано официальное представление по делу Томаса Муни. Многолюдные митинги и демонстрации у американского посольства приобрели такой размах, что сэр Фрэнсис вынужден был в спешном порядке обратиться к своему правительству. Из-за неотложности вопроса посол не стал прибегать к хотя и гарантирующей тайну, но несколько медлительной дипломатической почте, а воспользовался обычным телеграфом. Он настоятельно рекомендовал Белому дому принять все возможные меры для устранения «ошибочного мнения», которое существует у русских о Соединенных Штатах. Получив такую телеграмму, президент Вудро Вильсон создал специальную комиссию авторитетных юристов для рассмотрения юридических вопросов, связанных с делом Т. Муни. Комиссию возглавил профессор права Феликс Франкфуртер. Всесторонне изучив дело, юристы пришли к выводу, что дискредитация Ф. Оксмэна и других свидетелей в этом процессе не дает оснований для уверенности в справедливости вердикта. Когда об этом доложили президенту, тот снова обратился к губернатору Калифорнии Д. Стефенсу с просьбой принять необходимые для успокоения международного общественного мнения шаги по делу Т. Муни. Результатом этого демарша было решение губернатора об очередной отсрочке казни до 23 августа 1918 г. Затем ее перенесли на 13 декабря.
Все это время заключенному в камере смертников Томасу Муни неоднократно предлагали своего рода компромисс. Если он обратится к президенту страны с ходатайством о помиловании, убеждали его, то В. Вильсон наверняка спасет его от смерти. Но для этого необходимо признать свою вину.
Томас Муни сделал свой выбор. На все провокационные попытки такого рода, он ответил категорическим отказом, предпочтя смерть бесчестью[75]. Убедившись в том, что сломить осужденного не удастся, исполнительная власть пошла на попятную. За две недели до казни губернатор штата Калифорния принял решение о замене высшей меры наказания пожизненным тюремным заключением.
Чем был вызван этот шаг? Осознанием несправедливости, которая была допущена в суде? Солидарностью с борьбой против гонки вооружений и войны, которую олицетворял Томас Муни? А быть может, высокими соображениями гуманности и благородства души? «Действия русских… заставили остановить руку палача», — ответил на эти вопросы сам осужденный[76].
Историческая хроника сохранила нам свидетельство того, что в 1918 году посетивший Россию как представитель американского пролетариата Роберт Майнор при встрече с В. И. Лениным передал ему благодарность рабочим Петрограда за выступления в защиту Томаса Муни, которые спасли ему жизнь[77].
В условиях нарастающей угрозы всеобщей стачки калифорнийских трудящихся власти не решились расправиться и с «соучастниками» Т. Муни. Судебные процессы над Израилем Вейнбергом и Реной Муни завершились оправданием подсудимых. А в отношении Эдварда Нолана, которому, по официальной версии, приписывалось изготовление взрывного устройства, атторнетура вообще предпочла прекратить дело. И лишь Уоррен Биллингс разделил участь Томаса Муни: его приговорили к пожизненному тюремному заключению.
Успехи рабочей солидарности в борьбе за жизнь и доброе имя своих товарищей были очевидны. Однако путь к окончательной победе оказался невероятно долгим и трудным. В январе 1919 года Международная лига защиты рабочих созвала в Чикаго свой внеочередной конгресс. На повестке дня один вопрос — об усилении борьбы за освобождение Т. Муни и У. Биллингса. На этом крупнейшем форуме трудящихся присутствовало около тысячи делегатов от семи межнациональных союзов рабочих и большинства штатов США. Конгресс потребовал амнистии всем политзаключенным и объявил о подготовке всеобщей стачки в защиту Т. Муни и У. Биллингса. Забастовка началась 4 июля. Несмотря на противодействие некоторых ренегатствующих руководителей профсоюзов страны, которые помешали распространению стачки на все отрасли промышленности, в ней приняло участие около одного миллиона американских рабочих[78].
С этой силой нельзя было не считаться. Рабочая солидарность смела с поста окружного атторнея Чарльза Фиккерта: его не избрали на очередной срок. На этот раз ему не помогли ни поддержка калифорнийских монополий, ни вмешательство экс-президента США Теодора Рузвельта. Уход со сцены одного из главных фальсификаторов дела о взрыве 22 июня 1916 г. серьезно поколебал уверенность его сотрудников в своей безнаказанности. Один из них Дрейпер Хэнд, которому в ходе расследования была поручена работа со свидетелями обвинения, счел за лучшее добровольно рассказать о некоторых закулисных подробностях досудебного производства. Осенью 1920 года он поведал мэру Сан-Франциско Ролфу о том, что свидетель Оксмэн впервые увидел автомобиль И. Вейнберга лишь в полицейском участке, после чего помощник атторнея Э. Канхи тут же предложил ему запомнить его регистрационный номер и внешний вид. Д. Хэнд сообщил также, что свидетели Мелье и Сэди Идо первоначально не могли дать каких-либо интересующих обвинение показаний в силу собственной неосведомленности. Что же касается показаний свидетеля Д. Макдональда, то, по словам Д. Хэнда, тот неоднократно порывался признаться в лжесвидетельстве, и лишь крупные материальные затруднения удержали его от этого шага.
Такого рода сообщение одного из членов следственной группы по делу о взрыве 22 июля не могло, разумеется, оставить безучастными должностных лиц, которых оно дискредитировало. Полиция поспешила объяснить заявление Д. Хэнда его напряженными личными отношениями со своим руководством и желанием в этой связи причинить ему неприятности, а быть может, и добиться отстранения кое-кого от должности. Какие методы воздействия на строптивого служащего при этом применялись, вряд ли когда-либо станет известным. Достоверно лишь одно: повторить свое заявление под присягой в суде Дрейпер Хэнд отказался.
Однако плотина, удерживающая фальсификаторов в едином русле обвинения, с уходом Ч. Фиккерта была прорвана. В начале 1921 года свидетель Д. Макдональд дал письменные показания под присягой о том, что впервые в жизни увидел Т. Муни и У. Биллингса лишь в момент их опознания в тюрьме. По словам Д. Макдональда, атторней Ч. Фиккерт и его помощник Э. Канхи инструктировали его перед выступлением в суде, обещая в случае осуждения подсудимых крупное вознаграждение[79].
Аффидевит[80] Д. Макдональда явился бесспорным процессуальном основанием для пересмотра дела по вновь открывшимся обстоятельствам. Однако при производстве в большом жюри свидетелю было отказано в иммунитете от уголовного преследования за дачу ложных показаний в 1917 году. Это означало угрозу привлечения к уголовной ответственности по данному составу с перспективой последующего осуждения к тюремному заключению на срок до 14 лет. В этих условиях Д. Макдональд предпочел сделку с собственной совестью на свободе очищению от лжи в тюрьме и отказался подтвердить инкриминирующие его показания.
Но поток данных, разоблачающих методы обвинения, сдержать уже было невозможно. В мае 1921 года скотопромышленник из Вудденда некий Эрл Хэтчер показал, что первую половину дня 22 июля 1916 г. свидетель Ф. Оксмэн провел у него в гостях за 100 с лишним миль от Сан-Франциско. Ближайший поезд в Сан-Франциско отправлялся в 14 часов. Простейший расчет времени позволяет сделать вывод, что в городе Ф. Оксмэн мог оказаться не ранее 17 часов, а на месте происшествия и того позднее.
Спустя некоторое время в тюрьму Сан-Франциско на имя Т. Муни пришло письмо от капитана полиции Д. Мэтьюсона:
…По указанию покойного шефа полиции Сан-Франциско Д. А. Уайта я принимал участие в расследовании взрыва во время «парада готовности».
Сегодня вопрос стоит так: было ли Ваше дело рассмотрено справедливым и беспристрастным судом, что гарантировано Конституцией и законами нашей страны? И не были ли Вы ущемлены в Ваших правах вследствие лишения возможности предстать перед новым судом, поскольку с течением времени выявились новые данные в отношении свидетельских показаний?..
Фрэнк Оксмэн бы одним из основных свидетелей обвинения, и нет никакого сомнения, что его показания оказали решающее влияние на суд и присяжных. Сейчас многое выяснилось в отношении его поведения, чему в немалой степени способствовали данные о его попытке втянуть в это дело Э. Ригэлла. Я убедился в том, что Ф.Оксмэн никогда не был надежным свидетелем; он представляет собой законченный тип искателя приключений… Я твердо убежден в том, что Оксмэн подлежит уголовной ответственности за подстрекательство к даче ложных показаний посредством подкупа. Невзирая на то, что большое жюри не нашло состава преступления в его действиях, я и сейчас продолжаю считать его виновным.
Другой свидетель Джон Макдональд во время расследования также играл важную роль и тоже выступил с обвинительными показаниями. Но затем он признал, что сделал это под давлением, принудившим его к лжесвидетельству.
Хочу заверить Вас, что я полностью убежден в нарушении Ваших прав, а также в том, что Вы имеете все основания потребовать нового судебного разбирательства.
С уважением
По мере того как разворачивались эти события, несправедливость обвинительного вердикта становилась очевидной и для судьи Франклина Гриффина, председательствовавшего на процессе Томаса Муни. Он оказался, быть может, не очень сильным юристом, но, несомненно, честным человеком и не мог простить себе судебной ошибки. 14 января 1928 г. Ф. Гриффин обратился с посланием к тогдашнему губернатору Калифорнии Янгу:
«… Ознакомившись с протоколами судебного заседания по делу Муни и Биллингса, любой беспристрастный человек сочтет подсудимых виновными. И действительно, если бы показания свидетелей обвинения были достоверными, виновность подсудимых не вызывала бы ни малейшего сомнения. Но новые данные, открывшиеся после суда, разоблачают каждого свидетеля обвинения. Они либо лжесвидетельствовали, либо заблуждались. Показания Э. Смит были дисквалифицированы. Мать и дочь Идо ни у кого не вызывают доверия. Ф. Оксмэн полностью изобличен в лжесвидетельстве. К тому же, как выяснилось, он пытался склонить к даче ложных показаний и другого человека. Д. Макдональд под присягой признал, что не видел подсудимых на месте преступления. Таким образом, доказательств, на основе которых были осуждены Муни и Биллингс, просто не существует. Вот почему я как судья, жюри присяжных в полном составе, нынешний окружной атторней Сан-Франциско, капитан полиции Д. Мэтьюсон, который расследовал это преступление, и все другие причастные к делу официальные лица (за исключением бывшего атторнея Ч. Фиккерта) ныне убеждены в невиновности осужденных. Мы искренне выступаем за их освобождение и полную реабилитацию»[82].
К требованию юристов присоединили свои голоса всемирно известные деятели науки и культуры Альберт Эйнштейн, Чарли Чаплин, Теодор Драйзер, Бернард Шоу, Синклер Льюис, Эптон Синклер и другие[83]. Но ни мнение людей, высочайший моральный авторитет которых общепризнан, ни бесспорные аргументы юристов не показались губернатору Калифорнии Янгу достаточными для восстановления нарушенной справедливости. Все требования об освобождении заключенных были отклонены «до появления дополнительных данных».
Не больше понимания существа дела (или желания понять?) обнаружил и преемник Янга на посту губернатора Калифорнии — Ролф. Тот вообще не стал вникать в юридические тонкости и с прямотой армейского капрала отрубил: «Муни осужден справедливо, поскольку он разделяет взгляды революционеров, которые враждебно относятся к нашему государственному строю, самому совершенному в мире»[84].
Здесь уже ни слова собственно о деле Томаса Муни. Губернатора не интересует достоверность доказательств, обоснованность обвинения, доказанность виновности и тому подобные категории, с которыми в уголовном процессе принято связывать судьбу подсудимого. Т. Муни осужден не за преступное деяние, а за «взгляды революционеров». Мысль губернатора довольно точно отражает действительное положение дел.
Между тем шли годы… Все это время заключенный № 31921 тюрьмы Сан-Франциско Томас Муни проводит в одиночной камере, 2 м 40 см в длину и 1 м 20 см в ширину — вот и все его жизненное пространство. Сюда никогда не заглядывало солнце, поскольку нет даже маленького окна. Тусклая электрическая лампочка освещает узкую железную койку с тощим матрацем, шаткий стол с колченогим стулом, бачок с водой. Казенный тюремный интерьер оживляют лишь две книжные полки на стене да старенькая пишущая машинка, которую после немалого сопротивления тюремной администрации удалось доставить сюда. В крохотной камере не хватает воздуха, зимой же вдобавок к этому лютый холод, так как помещение не отапливается.
И здесь предстояло провести жизнь…
Прошло еще несколько лет. В июне 1935 года в результате усилий адвокатов Т. Муни и выступлений общественности удалось добиться согласия Верховного суда штата Калифорния истребовать дело. Решение вопроса о наличии или отсутствии юридических оснований для пересмотра дела по существу было поручено судье Эддисону Шоу. Спустя полтора года (!) он представил свой доклад. В нем утверждалось, что служба обвинения в процессе по делу Т. Муни действовала в строгом соответствии с нормами уголовного, уголовно-процессуального и доказательственного права. По мнению судьи, показания свидетеля Ф. Оксмэна не дают достаточных оснований для сомнений в их достоверности; а свидетель Д. Макдональд действительно дал ложные показания, но не на процессе, где он сообщил суду подлинные факты, которые лично наблюдал, а после него, когда был оформлен аффидевит. Таким образом, констатировал судья, юридических оснований для пересмотра дела Т. Муни по существу не имеется. Доклад Э. Шоу был положен в основу решения Верховного суда штата Калифорния, который в октябре 1937 года пятью голосами против одного в пересмотре дела Т. Муни отказал. При этом еще раз была подчеркнута «изобличающая виновность политическая неблагонадежность осужденного»[85]. Знакомый мотив — снова виновность связывается не с преступным деянием, а с особенностями личности обвиняемого. В этой формуле высшая судебная инстанция штата бесцеремонно подменила на все лады прославленный американской юриспруденцией принцип презумпции невиновности принципом противоположного содержания.
В 1938 году в условиях нарастающего рабочего движения вопрос о судьбе политзаключенных Томаса Муни и Уоррена Биллингса приобрел значение одного из решающих факторов избирательной кампании по выборам нового губернатора Калифорнии. Стараясь заручиться голосами избирателей, кандидат на пост губернатора — представитель демократической партии Олсон — заверил общественность штата, что в случае его избрания вопрос об освобождении Т. Муни и У. Биллингса будет решен незамедлительно. Такое заявление обеспечило Г. Олсону поддержку профсоюзов, всех демократических сил Калифорнии. Результатом этого явилась его внушительная победа на выборах.
В день вступления нового губернатора в должность его поздравила делегация от профсоюзов, вручив ему обращение с требованием освободить политзаключенных. Настало время отвечать по своим обязательствам, и, к чести Г. Олсона, он предпочел не уклоняться от выполнения обещаний.
Солнечным январским утром 1939 года из ворот тюрьмы Сан-Квентин выехала автомашина. В ней везли политзаключенного № 31921, которого потребовал к себе губернатор. В столице Калифорнии Сакраменто машина подъехала к зданию легислатуры штата. Томаса Муни пригласили подняться в зал заседаний. Здесь навстречу ему вышел губернатор Г. Олсон. Обращаясь к собравшимся, он сказал:
— Муни невиновен. Он был осужден исключительно потому, что стал ненавистен власть имущим по причине своих радикальных убеждений… Если у кого-нибудь есть возражения, пусть он выйдет вперед и изложит мне все, что сочтет нужным сообщить по этому делу.
Зал безмолвствовал.
— Томас Муни, — продолжал губернатор, — прошу Вас встать. Я подписал и сейчас вручаю Вам акт о полном и безусловном освобождении[86].
Так закончилась продолжавшаяся около 23 лет трагическая тюремная эпопея человека, имя которого навсегда вошло в историю борьбы рабочего класса США против произвола монополий, милитаризма и войны[87].
«Штат Джорджия против Анджело Хэрндона»
В жаркий июньский полдень в помещение фултонской федеральной почты вошел высокий негр с дорожной сумкой в руке. Подойдя к окну выдачи корреспонденции, он предъявил документ на имя Анджело Хэрндона, 19 лет, безработного. Такие данные, видимо, не произвели сильного впечатления на почтового служащего, во всяком случае он не торопился обслужить клиента. В это время в зале появились еще несколько посетителей. Они направились к конторкам и стали сосредоточенно заполнять бланки почтовых отправлений. Между тем служащий, проверив личность молодого негра, выложил на стойку пачки корреспонденции. Здесь были книги, брошюры, номера газеты «Дейли уоркер». Молодой человек погрузил все это в свою сумку и направился к выходу. И в этот момент его плотно обступили люди, которые только что сосредоточенно склонялись над своими бумагами. Представившись сотрудниками полиции штата, они отработанным профессиональным жестом надели на запястья Хэрндона стальные наручники и предложили арестованному следовать с ними в машину.
С этого события лета 1932 года начинается судебная эпопея Анджело Хэрндона, одного из руководителей отделения Коммунистической партии и Совета безработных в Атланте (штат Джорджия). Его не по годам развитый, пытливый ум и огромная энергия поражали товарищей по борьбе. И не случайно он стал одним из их лидеров. Под его руководством безработные объединились в единую организацию, наладили сбор средств для осуществления своей деятельности, выпускали листовки и обращения к единомышленникам. Многочисленные демонстрации и митинги безработных стали приметой города Фултона.
Все это не могло не привлечь внимания властей к молодому руководителю массового движения за право на труд. Расправа готовилась тщательно и методично. После ареста большое жюри, в котором не оказалось ни одного негра, предъявило ему в соответствии с Законом штата Джорджия о мятежах, принятым еще в 1867 году, обвинение в подстрекательстве к мятежу. Обвинение поддерживали заместитель генерального атторнея штата Джон Хадсон и его помощник Джон Уолтер Ле Кро.
Организацию защиты Анджело Хэрндона взяла на себя Международная лига защиты рабочих (МЛЗР), национальная штаб-квартира которой находилась в Нью-Йорке. Непосредственно в суде защиту возглавил молодой адвокат Бенджамин Дэвис, ставший впоследствии одним из выдающихся деятелей Коммунистической партии США. Буквально перед судом он получил два подметных письма от местного отделения ку-клукс-клана. Под угрозой смерти расисты требовали отказаться от защиты. Но это не сломило мужественного адвоката. Одним из первых его судебных демаршей по данному делу явилось заявление о незаконности ареста Хэрндона. В соответствии с действующим законодательством полномочия полиции штата не распространяются на федеральные учреждения, расположенные на его территории. А поскольку почта относится именно к федеральным учреждениям, то вывод защиты о незаконности ареста в ее помещении с юридической стороны оказался бесспорным. Суд вынужден был освободить арестованного и возвратить ему изъятую во время ареста и личного обыска корреспонденцию.
Первый успех защиты явился, однако, лишь преамбулой к последующему длительному и трудному судебному процессу. Обвинительная власть тоже располагала квалифицированными юристами. На этот раз она не повторила прежней ошибки: Анджело Хэрндона арестовывают теперь у него на квартире. Во время обыска изымаются все те же книги, брошюры, газеты. Помимо этого обнаруживаются марксистская литература, публикации Коммунистической партии США, документы Совета безработных.
В деле Хэрндона, как считал его адвокат Б. Дэвис, существовали две альтернативные линии действий защиты. «Реформистская линия» состояла в том, чтобы защищать Хэрндона как отдельного индивидуума, подвергающегося преследованию в результате эксцессов буржуазной юстиции, которая в целом достаточно справедлива и демократична. Такой подход, по мнению адвоката, мог иметь разные варианты — от примитивного приспособленчества, отдающего подзащитного на милость суда, до решительных атак на существенные, но все же второстепенные факторы, такие, например, как дискриминационный характер судопроизводства. При этом подразумевалось, что привлечение обвиняемого к уголовной ответственности само по себе имеет рациональные основания, однако суд должен быть справедливым. Такой подход, по мнению Б. Дэвиса, строился на отрицании классово-политической природы правосудия. В результате суду подвергался обвиняемый в общеуголовном преступлении, а социальная система, в условиях которой проходил суд, находилась вне критики. «Если бы политическая подоплека дела Хэрндона игнорировалась или отрицалась, то и участию трудящихся в защите Хэрндона также, вероятно, не придавалось бы значения, — не без основания полагал адвокат. — Таким образом, при реформистском подходе к защите судьба обвиняемого зависит в основном от профессиональных качеств его адвокатов, выступающих против объединенных усилий представителей обвинения, поддерживаемых всеми средствами давления, находящимися в распоряжении государства. Классовый смысл юридической борьбы в судах при таком подходе игнорируется вообще или по крайней мере затушевывается. Нельзя, конечно, отрицать, что именно с помощью таких реформистских методов достигаются победы в судах и что такого рода успехи нередко имеют положительные социальные последствия. Однако. чаще подобные победы являются в лучшем случае неполными, а зачастую и просто эфемерными»[88].
Другая альтернативная линия защиты, которой и решил в конечном счете придерживаться адвокат Б. Дэвис, заключалась в том, чтобы представить дело Хэрндона как полностью сфабрикованное. Предстояло доказать следующее: дело вообще не подлежит судебному разбирательству, а выдвинутое против Хэрндона обвинение само по себе находится в вопиющем противоречии с основными правами и свободами, гарантированными Биллем о правах. Дело Хэрндона защита рассматривала с учетом необходимости распространения классовой борьбы и на судебную сферу; цель этой политики состояла в «разоблачении изуверского характера расизма во всех его проявлениях». Подлинными преступниками, которых, по мнению защиты, следовало посадить на скамью подсудимых, «являлись руководители системы, основанной на принципе превосходства одной расы над другой». Защита стремилась ясно показать, что жертвами этой системы были не только черные, но и белые бедняки, посредством сегрегации не допускавшиеся к объединению в борьбе за свои классовые интересы. Это давало возможность правящему классу эксплуатировать и тех и других, подвергая негров дополнительному гнету расистских преследований. «Поскольку Хэрндон являлся жертвой власть имущих, то только рабочий класс мог спасти его, проводя массовое контрнаступление объединенными силами и используя при этом все демократические формы борьбы. И в этой борьбе защитник выступал как трибун угнетенного класса и мог добиться наибольших успехов тогда, когда он в юридических формах выражал политику рабочего класса». Именно таким путем, по мнению Бенджамина Дэвиса, можно было обеспечить обвиняемому самую действенную и эффективную защиту[89].
16 января 1933 г. в городе Фултоне началось судебное разбирательство. В кресле председательствующего — судья Ли Б. Уайет. «Как для боя быков отбирают самых свирепых животных, так и для этого судебного процесса выбрали самого свирепого судью, чтобы контраст между господством белых и раболепием черных был наиболее впечатляющим», — писал адвокат Бенджамин Дэвис в своих воспоминаниях. Интересны его характеристики и тех, кто занял места напротив представителей обвинения.
«Джон Хадсон походил на персонаж сатирической пьесы. Он сочетал в себе свойства, которые считались необходимыми атторнею. Периодически он жертвовал каторжникам или осужденным к смертной казни немного жареного мяса. По воскресеньям он играл роль духовного пастыря, и у него хватало таланта, чтобы вернуть какого-нибудь безбожника в лоно церкви. Если вам не нравился один его талант, у него наготове был другой. Хадсон отличался потрясающим лицемерием. Комплекция у него была солидная.
Ле Кро был крохотным, белым как мел, иссохшим человеком, жалким и по внешности и по поведению»[90].
Первый вопрос, который вызвал на суде дискуссию сторон, касался системы избрания членов большого жюри.
Защита обратилась с ходатайством об отмене обвинительного акта по делу Хэрндона как не имеющего юридической силы вследствие умышленного исключения представителей негритянской общины из состава жюри. Судья отказал в его удовлетворении. Тогда защитник Б. Дэвис попросил разрешения аргументировать свое ходатайство и выслушать по данному вопросу свидетелей. В ответ на это судья Ли Уайет произнес:
— Я же только что отказал в ходатайстве. Ничто из того, что вы скажете, не будет иметь никакого значения.
Столь явное игнорирование позиции защиты заведомо давало апелляционное основание для последующей отмены приговора в связи с существенным нарушением уголовнопроцессуальных норм. Это сразу почувствовал обвинитель Хадсон и тут же заявил, что обвинение штата не возражает против заслушивания свидетельских показаний о системе отбора присяжных для большого жюри.
В данной ситуации судья поспешил исправить свою процессуальную ошибку и разрешил допрос свидетелей защиты.
В зал судебного заседания вызывается свидетель Дэвид Т. Говард, состоятельный предприниматель негритянского происхождения из Атланты. Он показал, что в полной мере отвечает всем цензовым' условиям для участия в судопроизводстве в составе жюри: владеет недвижимым имуществом, исправно платит налоги, имеет необходимый образовательный уровень, не имеет судимости и т. д.[91]. Но тем не менее за несколько десятилетий постоянного проживания в штате Джорджия его ни разу не включили в состав большого жюри, не предложили ему выступить в суде в качестве присяжного заседателя. Подобные показания были получены и от других свидетелей из представителей негритянской общины штата.
Вызывается свидетель Стив Нэнс, член комиссии по формированию жюри присяжных штата Джорджия. Из его показаний следует, что все граждане, удовлетворявшие требованиям, предъявляемым к присяжным заседателям, условно разделены на две категории. На бланки белого цвета заносятся фамилии белых, негры же регистрируются на розовых бланках. При подборе кандидатов в присяжные для каждого конкретного судебного процесса использовалась лишь первая категория учетных документов. Не было исключением и дело Хэрндона. Такие же показания дали и другие члены комиссии по формированию жюри присяжных.
Перекрестный допрос свидетелей не выявил противоречий в их показаниях. Тогда слово взял обвинитель Хадсон.
— Система суда присяжных в округе Фултон, — заявил он, — существует без значительных перемен более полустолетия. Она соответствует судебной истории и обычаям великого штата Джорджия и в равной мере обеспечивает беспристрастное правосудие как в отношении негров, так и в отношении белых…За всю мою юридическую практику в этом почтенном суде это первый случай, когда кто-то осмелился бросить вызов нашей освещенной временем и традициями системе суда присяжных.
Такого рода аргументация была скорее эмоциональной, чем юридической. Позиция же защиты основывалась на нормах Конституции США, и прежде всего Шестой поправке, которая гласит: «Во всех случаях уголовного преследования обвиняемый имеет право на скорый и публичный суд беспристрастных присяжных того штата и округа, где было совершено преступление…» Это принципиальное положение применительно к судопроизводству отдельных штатов дополняется Четырнадцатой поправкой: «…Ни один штат не должен лишать кого-либо жизни, свободы или собственности без законного судебного разбирательства и не может отказать лицу, подчиненному его власти, в равной для всех защите закона». В американской юриспруденции Шестая поправка, гарантирующая каждому обвиняемому право на суд «беспристрастных присяжных», интерпретируется на основании содержащейся в Четырнадцатой поправке оговорки о «равной для всех защите закона» в трех смысловых значениях. Нормы, понимаемые в узком смысле, позволяют объявить обвинительный акт большого жюри или обвинительный вердикт малого жюри неконституционным, если обвиняемый сможет доказать, что при отборе присяжных была допущена дискриминация по признаку расы, национальности, цвета кожи, пола, возраста, материального положения или социального происхождения. В более широком смысловом значении такого права указанные нормы означают возможность потребовать правосудия с участием присяжных, представляющих все слои американского общества. И, наконец, в самом широком смысле они означают возможность потребовать суда присяжных, являющихся равными подсудимому. В результате последнего требования обвиняемый из негритянского гетто должен быть судим присяжными того же происхождения[92]. Все это, но более подробно и обстоятельно изложил в своей речи защитник Б. Дэвис, не претендующий на какое-либо необычное толкование конституционных положений. Он просто «предъявил свой аргумент в соответствии с тем, что изучил в Гарвардской юридической школе»[93]. И очевидность правовой аргументации, подкрепленная незыблемостью свидетельских показаний, была безусловно убедительной для всех, собравшихся в зале судебного заседания, но только не для судьи Ли Уайета.
— Для меня все ваши факты и другие аргументы отнюдь не очевидны, — заявил он.
— … Если на основании неопровержимых фактов и соответствующего закона вы не удовлетворите ходатайство об отмене обвинения нашего подзащитного, я обращусь в Верховный суд США, и он отменит ваше решение, — предупредил Б. Дэвис.
— Это все, что вы можете сказать? — спросил Ли Уайет.
— Да, — последовал ответ.
— Отказано! — принял решение судья.
На следующий день судебное разбирательство было продолжено. Предстояло избрать присяжных заседателей малого жюри, которое должно вынести вердикт о виновности. По каждой кандидатуре между обвинением и защитой возникали продолжительные дискуссии. В некоторых же случаях оппонентом защиты фактически выступал судья, хотя действующее американское уголовно-процессуальное законодательство ограничивает его роль в процессе функцией разрешения судебного спора по существу, а отнюдь не предполагает участия в таком споре в качестве одной из сторон.
Вот характерный фрагмент из этой части судебного разбирательства[94]. Идет допрос кандидата в присяжные заседатели.
Итак, судья пытался поддержать совершенно бесперспективную затею. Если бы он не удовлетворил заявленного защитником ходатайства, то вышестоящая судебная инстанция вынуждена была бы отменить приговор. Хотя в Америке член ку-клукс-клана в составе жюри не такая уж редкость, афишировать свою принадлежность к клану в подобной ситуации не принято, ее тщательно скрывают. В данном же случае публичное заявление кандидата в присяжные о своем членстве в одной из наиболее скандальных и террористических организаций означало вызов общественному мнению. Это сразу уловил обвинитель Хадсон. Он оказался дальновиднее судьи Уайета. Предвидя неблагоприятную оценку со стороны вышестоящих судебных инстанций факта включения заведомого члена ку-клукс-клана в состав жюри присяжных, он поспешил согласиться с ходатайством защиты. Только после этого судья осознал особенность создавшейся ситуации. Кандидат был отведен.
Подготовительная часть судебного разбирательства позади, присяжные заняли свои места, начинается судебное следствие.
Свой тезис о подстрекательстве к мятежу обвинение обосновывало, представляя в качестве доказательств изъятые у Анджело Хэрндона во время обыска публикации Коммунистической партии США. Одной из главных улик служила подготовленная им листовка:
«Рабочие Атланты! Имеющие работу и безработные, негры и белые, мужчины и женщины! Внимание!
Мы, насчитывающие тысячи человек, вместе с семьями сейчас голодаем и живем в нищете, нас в любой момент могут выбросить на улицу, потому что прекращена выдача той мизерной благотворительной подачки, которую некоторые из нас получали. С рабочих нашего города были собраны сотни тысяч долларов в фонд помощи безработным, однако большая часть этих денег была разбазарена на высокие оклады директорам агентств по выдаче пособий.
Так, мистер Т. Глен, президент организации «Community Chest», говорят, получает оклад в 10 000 долларов в год. Мистер Ф. Нили, ее исполнительный директор, заявил в субботу перед окружной комиссией, что ему выплачивают 6500 долларов в год. В то же время ни один рабочий, какой бы большой у него ни была семья, не получает на проживание более 2,5 долларов в неделю. Если мы подсчитаем оклады, выплачиваемые секретарям и другим служащим, работающим в 38 отделениях по выдаче пособий в нашем городе, то не следует удивляться, что деньги, предназначенные для пособий, израсходованы. Не осталось ни цента, чтобы спасти нас от голода. Если мы допустим, чтобы нас уморили голодом, в то время как эти мошенники будут жиреть на нашем горе, то виноваты в этом будем мы сами.
Совершенно очевидно, что предприниматели хотят сэкономить деньги, нажитые на наших поте и крови. Мы должны заставить их продолжить выдачу пособий и увеличить размер помощи. Мы не можем позволить им продолжать волокиту, давая пустые обещания. Городские и окружные власти должны позаботиться о каждой безработной семье в Атланте, используя деньги, собранные с нас в виде налогов, и доходы банкиров, и других капиталистов-богачей. Надо заставить их сделать это.
В прошлую субботу на собрании членов окружной комиссии мистер Уолтер Макнил-младший предложил, чтобы полиция собрала всех безработных с семьями, отправила их на фермы и заставила работать за одно пропитание без заработной платы, а ведь всего лишь несколько месяцев назад эти лицемеры разглагольствовали о принудительном труде в Советской России, в стране, где нет голода и где правят рабочие! Допустим ли мы, чтобы нас силой обратили в рабство?!
На этом же собрании мистер Хендрикс сказал, что в Атланте нет голодающих семей, что если таковые и есть, то он не видел их. Давайте же все вместе, белые и негры, с женами и детьми, придем к его канцелярии в окружном суде на пересечении улиц Прайор и Хантер в четверг в 10 часов утра, и покажем этому мошеннику, как много горя в городе Атланте, потребуем оказать нам немедленную помощь.
Боритесь за страхование по безработице за счет правительства и владельцев предприятий! Требуйте немедленной выплаты федерального пособия бывшим военнослужащим. Не забудьте: утром в четверг у здания окружного суда.
Другие документы, изъятые во время обыска у Анджело Хэрндона, касались фактов репрессий против национальных меньшинств, позиции коммунистов по национальному и расовому вопросам, критики антикоммунистической истерии, организации борьбы рабочего класса за свои политические права и экономические интересы. Показания об аресте Хэрндона и о содержании изъятой у него литературы давал помощник атторнея округа Стивенс. При этом он неизменно называл подсудимого «ниггером»[96].
Поделиться книгой: