Помоги проекту - поделись книгой:
Подошли Андрей и Максим и уселись на валун по сторонам от Аглаи.
Аглая всхлипнула, плечи ее задрожали. Андрей неловко приобнял девушку:
— Ты ни в чём не виновата… Ну же…
— Это ты во всем виноват, — сказала Аглая. — Ты все затеял… нет, чтобы дождаться, как человек… пришли бы эти проклятые модули… так нет же… тебе победные реляции… даешь Великую Марсианскую Цивилизацию! И вот… даешь… — она с трудом сдерживала слезы, ибо плакать в кислородной маске и защитных очках категорически не рекомендовалось.
— И аварийную рацию утопили, — подлил масла в костер отчаяния Максим. — Придется обратно пешком топать.
Андрей оттопырил рукав дохи и взглянул на датчик запаса кислорода.
— Как мы далеко от базы? — спросил он Аглаю. — Помнишь последние показатели курсографа?
Аглая помолчала, тоже посмотрела на датчик. Плечи ее затряслись пуще прежнего.
— Не успеем дойти, — прорыдала она. — Не успеем… дойти… кислород…
Максим вскочил с валуна и зашагал вокруг, заложив руки за спину. На каждом круге он останавливался перед Аглаей и повторял единственную фразу:
— Перестань реветь, мы что-нибудь придумаем, — и возобновлял ходьбу.
— Пойдем в другую сторону, — предложил Андрей.
— В Теплый Сырт? — поинтересовался Максим. — О, да, он гораздо ближе! Может, лучше в каверну нырнем? Авось краулер вытащим? Ты не прочь стать первым человеком, которому довелось моржевать в открытом водоеме на Марсе? Раз не вышло из нас первооткрывателей Великой Марсианской…
— Не паясничай, — строго прервал его Андрей. — Можно попытаться догнать краулер с беглецами… где-то они должны остановиться?
— Можем — раз, попытаться — два, где-то — три, должны, да не обязаны — четыре, — Максим показал кулак с торчащим большим пальцем. — И заметь, это вовсе не выражение одобрения твоей блестящей идеи.
— У тебя есть лучше?
— Ага. Мы отдаем полные баллоны Аглае. Аглая возвращается на базу и вызывает помощь. А мы… а мы пытаемся совершить эволюционный скачок и приспособиться дышать марсианской атмосферой. Будем превращаться в марсиан.
Аглая замотала головой.
— Без вас я никуда не пойду, — предложение Максима оказало на нее странно успокаивающее действие. Слезы высохли, лишь щеки немного пощипывало. Ей стало стыдно за допущенную слабость. — Вместе будем выбираться…
— Вместе будем задыхаться, — уточнил Максим.
Андрей тоже встал с валуна. Несмотря на доху с электроподогревом от камня ощутимо веяло стужей. Маленькое холодное солнце клонилось к закату, и если переключить очки на инфракрасный диапазон, то можно увидеть стремительно сжимающиеся пятна тепла на поверхности безбрежной пустыни. Близилась ночь, а вместе с ней и еще более жестокий мороз. К нехватке кислорода добавится истощение батарей, снабжающих дохи теплом. Куда не кинь — всюду клин.
— Пошли, — сказал он.
И они пошли.
Туда, куда вели следы сбежавшей на краулере бытовой кибертехники.
Идти оказалось даже легко. Песок пружинил под подошвами унтов, а пониженная гравитация не позволяла в полной мере ощутить тяжесть систем жизнеобеспечения, встроенных в дохи. Но сколько предстоит пройти, прежде чем они догонят краулер? Из Ахилла, преследующего черепаху, они превратились в черепаху, преследующую Ахилла. Что на этот счет утверждал Зенон со своими апориями? Имелись у черепахи хоть какие-то шансы?
— Вечерние прогулки на свежем воздухе весьма благотворны для здоровья, — светским тоном сообщил Максим, который не мог заставить себя идти размеренным походным шагом и норовил забежать вперед, отстать, разглядывая торчащую из песка вершину плоского камня, или пытаясь пнуть откатившийся от колонии кактус, чтобы тот выпустил из себя накопленную влагу и взвился в воздух колючей ракетой.
Аглая понуро шла рядом с Андреем, и тот почти физически ощущал, как с каждым шагом из нее по капле уходят душевные силы, которые она с таким трудом собрала, превозмогая отчаяние.
«Мы — не первопроходцы», — подумал Андрей с горечью. — «Мы всего лишь ученые. Археологи. Мы не готовы к таким испытаниям. Мы неспособны на подвиги, кроме научных. Хотя, если честно, то и научные подвиги нам не по плечу. Ситуация с проклятыми модулями это доказала. Засосал быт. Мы чересчур привыкли к земным удобствам, а здесь, в космосе, удобств нет. И не должно быть. Здесь место подвигу. Самоотречению. Самопожертвованию. Без этого — никак. Нужно было заставить Аглаю взять баллоны. Один спасшийся лучше, чем трое погибших. Или я бы не смог? Не смог отдать баллон?» — Эта мысль так его поразила, что Андрей остановился, прислушался к своим ощущениям. — «Я не трус… но я боюсь… боюсь умирать безо всякой надежды на спасение. А она есть? Надежда? Идем вслед за сбежавшей посудой и утварью… Смелые археологи погибли в пустыне, пытаясь догнать сбежавший от них кофеварочный автомат. Такое в газете писать стыдно… отдали жизнь за чашечку эспрессо…»
— Буря, — вдруг сказал Максим, и Андрей не сразу понял — к чему. — Надвигается пылевая буря.
Глава двенадцатая. Буря и помощь
Они успели сцепиться страховочными фалами, чтобы не потерять друг друга, как песок под ногами заходил ходуном. На поверхности возникли волны, сначала мелкие, похожие на рябь, а затем все выше и выше, достигая человеческого роста. Марсианский прибой — извечный предвестник марсианской пылевой бури.
Волны песка обрушились на археологов.
Андрею казалось, будто он попал в настоящий морской прибой и не может выбраться на берег, потому как волна, выбрасывая его на песок, не дает зацепиться и увлекает за собой, с каждым разом оттаскивая все дальше в беснующийся океан.
Аглая больше всего боялась потерять дыхательную маску, и одной рукой прижимала ее крепче к лицу, а другой ухватилась за страховочный фал, с обреченностью ожидая — вот сейчас одна из песочных волн подхватит ее, вознесет на гребень и со всего маху размажет о шхеры.
«Надо было согласиться на баллон», — единственная фраза болталась в опустевшей от иных мыслей голове, вызывая наряду со страхом жгучий стыд. Но иных, более подобающих героической гибели, слов Аглая при всем желании вспомнить не могла. Не могла и всё тут!
И лишь Максим, пользуясь своими габаритами, еще как-то противостоял марсианскому прибою, двумя руками удерживая фалы, похожий на могучего рыбака, который тащит из громадных волн сети с попавшими в них рыбинами. Сам себе он представлялся Портосом в пору заката мушкетера-великана, когда тот, преодолевая немочь в ногах, держал на себе обрушенный взрывом свод в подземелье, спасая лучших друзей. Вот и Максим ощущал как постепенно и неумолимо силы покидают его, ноги подгибаются и нет мочи стискивать страховочный фал, удерживая друзей на месте, не давая им мотаться под ударами волн, угрожающих содрать с попавших в ловушку людей дохи, унты, кислородные маски, размозжить о камни.
Он скрежетал зубами, но держал. А когда ощутил, что напор марсианского прибоя стихает, и хотел было вздохнуть с облегчением, набрать в судорожно сжимающиеся легкие больше воздуха, что-то ударило с такой силой, будто на него и впрямь рухнул свод пещеры. Максим опрокинулся, баллоны впились в ребра, дыхание не могло вернуться, и почти теряя сознание он увидел как с почерневшего неба обрушился водопад черных лоскутов, словно над ним кромсали ножницами бесконечную непроглядную тьму.
Портос истощил свои силы и пал.
Андрей пытался высвободиться из под горы песка и никак не мог это сделать. Буря воздвигала огромную пирамиду, которая вот-вот его раздавит.
И только Аглая невозможным чудом осталась на ногах, наклонившись глубоко под неистовый ветер, крепко ухватив страховочный фал, сама не понимая — зачем и ради чего она выдерживает удары бури, которая молотила стальными кулаками, а она продолжала стоять и шептать всплывшие из далекого детства стишки, очень древние, очень непонятные стишки:
— Надо бы вернуться, — шептала Аглая как волшебное заклятье, — надо бы вернуться… я почищу вас песочком… надо бы вернуться…
И когда последний мощный удар обрушился на Аглаю, который ни она, ни Максим, да и никто из людей никогда бы не выдержал, вдруг что-то крепко обхватило ее, дернуло, затащило на твердое, теплое, ужасно знакомое, а она, теряя сознание, продолжала шептать:
— Ой вы, бедные сиротки мои…
Эпилог. Помощь и дознание
— Это был… — дознаватель помолчал, но все же со вздохом продолжил: — Понимаю, неуместно прозвучит, но это был своего рода эксперимент.
Сидящие напротив археологи даже не пошевелились, словно не расслышали. Прибывший из Теплого Сырта дознаватель с жалостью их разглядывал — буря жестко потрепала людей. Опухшие от синяков лица. Перебинтованные руки. Странные позы, которые им пришлось принять, чтобы хоть как-то ослабить боль в избитых телах. Улетевшие недавно врачи уверили дознавателя — с археологами все будет в порядке. Переломов и внутренних повреждений, к счастью, ни у кого не оказалось. А синяки и царапины пройдут.
— Эксперимент? — спросил тот, что сидел в середине, тощий, длинный, с редкой бородкой. Начальник экспедиционной партии. Андрей. — И в чем… позвольте… он заключался? — Лицо при каждом слове морщилось. Чувствовалось, что и дышать ему непросто.
— Полевые испытания нового поколения бытовой кибертехники, предназначенной для космических экспедиций. Кроме интеллекта техника снабжена так называемым эмпатийным модулем, который позволял ей… — дознаватель слегка запнулся, но продолжил, менее официозно, — в общем, они обладали теми же эмоциями, что и люди.
— Зачем? — Крупный парень, скорее даже увалень, повернулся к дознавателю и недобро прищурился единственным глазом. Второй основательно заплыл и был заклеен. Максим. — Зачем тостеру интересоваться футболом?
— Тостеру незачем, конечно же. Бытовая кибертехника подстраивалась под ваши интересы, пытаясь организовать для вас идеальный уют. Понимаете? Если бы вы собирали марки, Максим…
— Я не собираю марки, — набычился увалень.
— Я для примера, — мягко сказал дознаватель. — Так вот, в этом случае ваш… гм… тостер оказался бы заядлым филателистом.
— А если бы у меня имелись подружки, то стиральная машина повела себя как научный руководитель, — со странным выражением сказала девушка. Аглая.
Дознаватель взглянул на нее и тут же отвел глаза. Пожалуй, ей досталось больше всех. Даже странно. Будто похожее на серую мышку существо приняло на себя главный удар марсианской стихии. Хотя, конечно, это не могло быть так. Да и вряд ли было.
— Вы, наверное, знаете, — продолжил дознаватель, — что поддержание бытовой неустроенности на внеземных базах и в поселениях, это… гм… не случайность… Еще в начале освоения Солнечной системы выяснилось — чем лучше бытовые условия космонавтов, тем ниже их рабочая и творческая продуктивность… Гипотез, объясняющих данный парадокс, придумано много, но ни одна не подтвердилась. Мы имеем дело с твердо установленным эмпирическим фактом. Поэтому быт тех, кто работает вне Земли, столь…. Аскетичен. Для тех, кто впервые оказывается в космосе, это становится своего рода шоком. Многие весьма достойные специалисты не могут адаптироваться. А потребность в них растет по экспоненте. Поэтому…
— Поэтому вы решили устроить наш быт на свой вкус, — сказал Андрей. — Понятно.
— Не предупредив нас, — сказал увалень. Стиснул кулачища со сбитыми костяшками, будто молотил ими о стальную переборку.
— Это бы нарушило чистоту эксперимента, — сказал дознаватель. — Эмпатический блок в кибертехнике должен был стимулировать вас, давать отдушину, отдых, но одновременно… не расхолаживать, что ли… возможно, наши расчеты оказались недостаточно верны, это первый… хм… такой эксперимент.
— Значит, будут другие? — вскинулась Аглая. — Еще кого-то превратите в подопытных мышей?
Дознаватель развел руками, улыбнулся, но промолчал. Материала накоплено достаточно. Эмпатическая бытовая кибертехника требует серьёзной доработки. Случай, когда вот этот увалень солгал товарищам, чтобы остаться на базе и послушать вместе с тостером футбольный матч, особенно настораживал. От него веяло знакомым синдромом, который в их кругах именовался не иначе, чем «бытзаел». Быт заел здоровяка. Но дознаватель ничего ему не скажет. И товарищам его не раскроет столь постыдного обмана.
— Почему они сбежали от нас? — спросил Андрей.
— Обиделись. Испугались, — пожал плечами дознаватель. — У тектотона сработали старые контуры поведения. Вы хотели разобрать некоторых из его подопечных… кстати, это тоже являлось одной из составляющих эксперимента, простите еще раз. В бытовой кибертехнике не было нужных вам модулей, а те, которые вы заказали… в общем, мы их немного подзадержали.
— Федорино горе, — сказала Аглая.
— Что?
— Есть очень старое стихотворение, — ответила девушка. — «Федорино горе». Это как раз про нас… Бытовая кибертехника оказалась человечнее, чем нам этого хотелось.
— Ее можно восстановить? — Андрей посмотрел на дознавателя, но тот скорбно покачал головой.
— Боюсь, нет. Удивительно как вообще их ресурсов хватило пробиться к вам и втащить в краулер… Последним из строя вышел тектотон… он до последнего вел краулер на базу… и, к счастью, успел не только доехать, но и внести вас внутрь.
Когда дознаватель улетел, предупредив, что через час сюда явится эвакуационная команда, Андрей кряхтя пошевелился, полез в карман комбинезона, что-то вытащил и со стуком поставил на стол.
— Вот… это было зажато в манипуляторе у тектотона… эта… штука…
Аглая и Максим поначалу без особого интереса наклонились, потом Аглая вскрикнула, зажала ладошкой рот, а Максим протянул руку, чтобы взять вещицу, но тут же отдернул ее.
— Что это? — прошептал он, хотя и сам уже догадался — что.
Нет, он и представить себе не мог для чего предназначалась эта невообразимая штуковина, составленная из сотен, если не тысяч мелких зубчатых колесиков, которые одновременно двигались, вращались. Но это было долгожданное то, что они столько месяцев безуспешно искали.
Артефакт.
Зримое доказательство.
Великой Марсианской Цивилизации.
Под счастливой звездой
Как меня прозвали Почемучкиной
Федя сказал, что в начале нужно рассказать о себе.
Меня зовут Софья Почемучкина. То есть, зовут по-настоящему Софья. Почемучкиной меня прозвала мама. Когда я была совсем маленькой, постоянно спрашивала:
— Почему?
Мама говорила, это первое слово, которое я сказала. Другие дети говорят «мама», а я — «почему». А когда я научилась ползать, а потом ходить, то задавала этот вопрос всем, кого встречу. Маме говорят:
— Ой, какая у вас хорошая девочка! Как ее зовут?
А я говорю:
— Почему?
Мама говорит:
— Ее зовут Софья.
А я говорю:
— Почему?
Мама мне отвечает:
— Тебя папа так назвал. В честь знаменитой учёной.
А я опять:
— Почему?
И мама начинает снова и снова рассказывать об учёной, в честь которой меня назвали. А я твержу:
— Почему?
Других слов ведь пока не выучила.
И только когда выросла, стала большой и мне исполнилось пять лет, мне подарили Федю. На все «почему?» у него есть ответ. Почти на все. Поэтому когда он чего-то не знает, я все равно спрашиваю:
— Почему ты не знаешь?
Такая вот я Почемучкина.
Поделиться книгой: