Помоги проекту - поделись книгой:
Он увидел на конверте имя академика Булатова.
— Как же это?.. Простите… но ведь вы говорили, что ничего общего не имеете с отцом.
Она удивилась.
— Но я и пишу не отцу, а дедушке. Это же мой дедушка! Ну, всего хорошего!
— Но мы еще увидимся?.. Ведь вы еще будете в городе? Я… Вы… может быть, вы позвоните мне?
— Вряд ли. Я проеду отсюда в Москву, не заезжая в город. Прощайте. — Она заметила его растерянное лицо и улыбнулась печально, слегка насмешливо: — Всего вам хорошего.
Грузовик становился все меньше, исчезая за облаком пыли, за холмами и увалами.
Синцов стоял на дороге.
Только что у него в руках был лотерейный билет с редким «огромным выигрышем», и вот этот билет сдуло ветром, он улетел, исчез, безнадежно затерялся в необъятной степи и в руках, в которых он лежал, нет ничего.
Ничего, кроме синего конверта с именем великого человека, который вчера еще мог стать его родственником, учителем, может быть, другом.
Он сидел у окна вагона, облокотившись на столик. «Слепец… слепец… Вчера я размышлял о мечте и действительности… В действительности она, Наталья Борисовна, Ната, Ташенька, в тысячу раз лучше и удивительнее, чем та конфетная женщина, в белой шляпе, которую я воображал. И вчера еще мне достаточно было протянуть руку, чтобы она… — И он сморщился и закачался как от боли. — Но что же, собственно, случилось? О чем мы говорили? О свекле, о засухе… Ничего не случилось… Нет, случилось… Случилось, и никуда не денешься от этого. Решилась моя судьба. В какой момент она решилась? Может быть, в ту минуту, когда я смотрел на таракана? И что же случилось со всей моей жизнью? Она катилась гладко и быстро, как шар по ровному месту. Почему все застопорило? Почему я, подававший блестящие надежды до войны, стал самым заурядным бойцом на войне и самым заурядным научным работником после войны? Но, может быть, еще не все потеряно? Я буду работать как одержимый. Я посвящу свою книгу ей. И может быть, мы встретимся когда-нибудь еще раз вот так, как встретились вчера в знойный полдень, на колхозном поле, и все будет так же, и все будет совсем иначе…»
Поезд вошел в лес. В окно ворвался лесной влажный воздух. Синцову показалось, что пахнуло тем самым мартовским, освежающим, чуть пахнущим арбузами воздухом, ее воздухом.
Валентину разбудил шум за окном вагона.
— Мацони! Мацони! Мацони! — пронзительно кричало мальчишечье сопрано.
— Варены яйца. Варены яйца, — вторило контральто с кавказским акцентом.
— Где варены яйца? Зачем варены яйца? — торопливо спрашивал женский голос.
Открыв глаза, Валентина увидела тисненую обивку двухместного купе, свою летную форму, аккуратно повешенную на крючок, и своего спутника — известного армянского пианиста. Он смотрел в окно, и на его красивом лице было выражение гнева, обиды и сухости.
Валентине захотелось, чтобы он заговорил с ней, и она попросила: «Купите мне винограда». Он немного подумал, потом открыл окно, купил виноград и молча подал ей, сохраняя то же обиженное и гневное выражение.
— Сердитесь? — спросила Валентина.
Он посмотрел на нее с ожесточением и сказал категорически:
— Вас надо избивать. Такой женщина самый вредный.
— Почему такой женщина самый вредный? — спросила она нежно.
Он нравился ей. Даже гнев и досада не изменили основного, благородно открытого выражения его лица.
— Надо говорить или «да», или «нет». Так поступают нечестно. У меня не было «пошлое отношени» к вам. Эльбрус можно было растоплить. Вы ненормальная женщина.
Он говорил с сильным армянским акцентом и с южной патетичностью, и у любого другого это было бы очень смешно и напоминало бы армянские анекдоты, но у него получалось необыкновенно привлекательно.
Валентина вздохнула. Должно быть, она таки в самом деле была «ненормальной женщиной». Она вспомнила, как вчера вечером она хотела уйти из купе, а он не пускал ее, опустившись на колени, обнимая ее ноги, и его сердце сильно билось о ее колени. Она вспомнила, что, несмотря на его полуневменяемое состояние, он ни разу за всю ночь не оскорбил ее ни одним грубым жестом. Его поведение было красивым, в нем чувствовалось и большое уважение к ней, и неподдельная нежность.
Ее охватило чувство благодарности к нему.
В порыве нежности она протянула ему раскрытую ладонь. И сейчас же на его лице появилось то мучительно-страстное выражение, которое чуть не победило ее вчера. Она испугалась, спрятала руку и повернулась лицом к стене.
Он сел рядом с ней и, целуя ее в ухо, говорил:
— Милая моя! О, любимая моя! Я сам не знаю почему, но никогда ни с кем так, как с тобой… Им трелис! Им арегакес! Скажи «да», и я стану ждать месяц, год, сколько захочешь. Ну, дай мене ладонь, ну погладь мене по лицу, умоляю тебе. — И снова в его голосе звучало негодование: — Ну о чем я умоляю тебе? Я умоляю тебе погладить мене по щеке! Какую еще женщину умоляли об этом? Это «нельзя»? Это «пошло»? Да ты не человек. — Завладев ее ладонью, он прижался к ней щекой и затих на минуту. Потом он снова заговорил: — Сколько счастья в таких пальчиках. Столько счастья в каждом твоем пальчике. Зачем такая скупая? Почему другая женщина никакой лаской не даст мне столько счастья, как ты, когда ты просто прикасаешься к моей щеке. О моя любимая, сладкая! Как сладко с тобой!
Валентина слабела от его слов. «Если искать любви, то в целом свете не найдешь лучшего возлюбленного, — думала она. — Должно быть, для такого сухаря, как я, нужен именно такой человек. Ни к кому не тянуло меня так сильно. Что будет, если я скажу «да»? Или если просто ничего не буду говорить? Милый, желанный».
ЕЙ хотелось обнять его. Она села на постели и сказала со скукой и равнодушием:
— Как мне надоела ваша лирика. Вам восемнадцать лет? Выйдите из купе, я буду одеваться.
Он посмотрел на нее бешеными глазами. Одно мгновение она думала, что он ударит ее, но он только вздрогнул всем телом, силой вдохнув в себя воздух, стиснул зубы и вышел из купе.
Очутившись одна, она зарылась лицом в подушку и сказала себе тем бабьим языком, на котором говорила только сама с собой: «Ох батюшки! Да ведь нужен он мне, нужен до зарезу. И что же мне теперь делать. Ведь обезумела я на четвертом десятке. Что, у меня муж есть? Нету мужа. Над чем я трясусь? Чем дорожу? Ох дура я, баба. Ведь такая я дура баба, что расскажи кому-нибудь, и не поверят, что не перевелись еще на свете такие дуры».
Лежа в постели можно было додуматься неведомо до чего. Она встала, протерлась одеколоном, надела летную форму, и, как всегда, последняя помогла ей вернуть то состояние холодка, ясности и строгости, которое она любила в себе.
Потом она пошла в вагон-ресторан, и никто не заподозрил бы «бабьих мыслей» в этой суховатой летчице с немолодым строгим лицом.
Она заказала бутылку легкого вина, села к окну и стала думать. Теперь к ней вернулась ее обычная ироническая ясность мысли. Она видела и старалась ярче увидеть дешевку того, к чему ее тянуло.
«Любовь с первого взгляда или дорожное приключение известной летчицы, — насмешливо думала она. — Приключение в кавказском стиле. У него есть жена. Если очень захотеть, то можно их развести. А может быть, и нельзя. Что-то очень осторожно он говорит на эту тему. И конечно, я не захочу этого. Интересно, часто ли в его жизни бывают такие ситуации и скольким женщинам он говорил и еще будет говорить то же? Как хорошо, что у меня все-таки хватило выдержки. Но видеться больше нельзя. Еще одна такая ночь, и я сама сдамся ему и стану такой же, как он. Он заражает меня. После Андрея это первый человек, к которому меня так тянет».
Ее любовь к Андрею начиналась тоже в поезде. Под шум колес хорошо вспоминалось.
Это было десять лет назад. Она, тогда еще студентка консерватории, хорошенькая, избалованная и беспечная, ехала из Москвы в мягком вагоне. Ночью в Москве она так хотела спать, что уснула, едва войдя в вагон. Утром она проснулась, пошла в умывальню, надела нарядное платье, намазала губы, взбила волосы и во всеоружии вернулась в купе.
— Ну вот, взяла и все испортила, — раздался сверху мужской голос.
На верхней полке она увидела красноватое, словно обветренное, лицо и серые острые глаза.
— То есть что я испортила? — спросила она.
— Себя испортила. Откровенно говоря, я на вас отсюда с рассвета смотрю. Смотрю, спит девушка: белая косыночка, две косы, и лицо такое… Наше рязанское лицо. А теперь и старше стала, и самая обыкновенная.
Другие соседи по купе вступились за Валентину.
Ее собеседник спрыгнул с полки и сел рядом. Это был сухой, жилистый немолодой человек, одетый в полувоенную гимнастерку и галифе. Когда он говорил, то обычно смотрел мимо собеседника и только иногда внезапно взглядывал на него очень прямым, острым и быстрым взглядом. У него было сухое, небольшое правильное лицо, быстрая, веселая и жесткая усмешка открывала плотные белые зубы. Весь его облик был не интеллигентный и не крестьянский, а фабричный. И Валентине он показался обыкновенным фабричным человеком.
Завелся в купе и обыкновенный разговор. Он говорил обо всем с добродушной иронией и, казалось, видел во всем одну смешную сторону.
Когда Валентина попросила его рассказать что-нибудь о гражданской войне, он смешно рассказал о том, как целую ночь просидел в степи, дрожа от страха, приняв дремавших баранов за белогвардейских разведчиков.
— Почему у вас полувоенная одежда? — спросила Валентина.
— Не могу в пиджаке ходить, — ответил он. — Как надену пиджак, так и хожу сам не свой. В Москве в прошлом месяце пришлось мне быть на одном официальном обеде. Ну, оделся я честь по чести, костюмчик надел такой «дипломатический». Сидеть пришлось мне рядом с англичанами. Я английский язык прилично знаю. Могу объясниться. А тут все слова разом позабыл. «Уес да уес», и больше ни звука, что ты будешь делать. Мне нарком говорит: «Что же это ты. Я на тебя надеялся». А я и слова позабыл, и соображать ничего не соображаю. Плюнул и домой уехал. А как приехал домой, влез в свою гимнастерку, так сразу опять человеком стал и по-английски заговорил.
Он был веселым собеседником и бывалым человеком, и слушать его было интересно. Он не ухаживал за Валентиной, не говорил ей комплиментов, но, когда они прощались, попросил разрешения прийти к ней. Он приехал к ней через сутки, поздно вечером. Он внимательно осмотрел ее комнату. Поинтересовался лежащим на столе комсомольским билетом. Задал ей несколько быстрых неожиданных вопросов и сказал:
— Вот тебе мои документы. Партбилет. Трудовой список. Работал я до сегодняшнего дня директором 101-го завода. Слышала о таком? Уяснила? А теперь, Валя, слушай меня. Сегодня с ночным поездом я уезжаю. Срочно еду на Дальний Восток принимать новый завод. По-другому познакомиться мы с тобой не успеем. Приходится так. Говори, пойдешь за меня замуж?
Она засмеялась. Глупо было принимать его слова всерьез, и она ответила шутя:
— Мне нужна квартира в три комнаты с ванной и своя машина.
— Квартира и машина будут, а ванну с первых дней не гарантирую, — сказал он серьезно.
— Ну если три комнаты и машина будет, то почему бы мне и не выйти за вас замуж.
— Договорились. Пойдем теперь к твоей маме.
Она повела его к маме, смеясь, и уже не совсем ясно понимала, где кончается шутка и начинается серьезное.
— Мама, — сказал он, — вы собирайтесь понемногу. Я скоро вашу Валю вместе с вами увезу на Дальний Восток.
Мать нагнула голову, поверх очков посмотрела на них непонимающими глазами и спросила:
— А вы кто же будете?
— Я вашей Вали жених.
Мать смотрела растерянно, потом обиженно сказала:
— Скажи мне, дочка, хоть как зовут-то твоего жениха.
— А я, мама, и сама не знаю, — смеясь, сказала Валентина.
— Меня зовут Андрей Матвеевич Семенов.
— Мама, не слушай нас, мы шутим, — сказала Валя.
— Нет, нет, мама. Разговор идет всерьез. Через месяц приеду.
Потом он повез Валентину ужинать в ресторан. По дороге он хотел обнять ее, она возмутилась и сказала шоферу:
— Остановите машину, я здесь вылезу.
— Поезжайте дальше, — сказал он.
— Остановите машину, я вам говорю.
— Поезжайте дальше. — Взяв ее за плечи, он сказал иронически и внушительно: — Ты мне на людях истерики не устраивай. Не забывай, что я человек ответственный. Дома, пожалуйста, если без этого не можешь.
Никто никогда не говорил с ней таким тоном. Ей вдруг стало весело, и она позволила обнять себя.
За ужином они говорили вяло и чувствовали себя неестественно, но, когда он привез ее домой, у дверей он обнял ее уже совсем по-хозяйски и сказал:
— Ну, Валя, жди. Через месяц приеду за тобой.
— Пишите мне письма.
— Вот уж не мастер письма писать. Что я тебе писать буду?
— Пишите, что любите меня, что жить без меня не можете и вообще, что люди пишут, — сказала она сердито.
— Не обещаюсь. Приехать — приеду, а писем я отроду не пишу.
Она поднялась к себе в комнату, села не раздеваясь на кровать. Мать вошла к ней, посмотрела на нее критически, неодобрительно пожевала губами и спросила:
— Это кто же будет?
— Директор одного большого завода.
— Директор. Не походит он на директора. — Она подумала, добавила предостерегающе и укоризненно: — Ох, Валентина… — и со вздохом вышла из комнаты.
«Забавно все-таки», — подумала Валентина и легла спать. Она проснулась рано, и ее начали мучить угрызения совести: «Позволила поцеловать себя с первой встречи. Фу, стыд какой». Она всегда и всей душой презирала девушек, способных на такое поведение. По ее понятию, уважающая себя девушка должна бы поводить человека за собой один-два года, помучить его как следует и, только склоняясь на его неустанные и долгие просьбы, позволить ему поцеловать себя.
«Как нехорошо, — думала Валентина, — вела себя, как доступная женщина. Неудобно на маму смотреть. И вспоминать о нем не хочу». Она пошла в консерваторию, и жизнь ее покатилась по обычному руслу. Казалось, вечер этот прошел бесследно, как сон. Но к концу месяца ею овладела странная скука. Все ее многочисленные друзья и знакомые стали казаться ей женоподобными.
«Им бы только юбки носить, — думала она, — гладкие все они какие-то. И не оттого гладкие, что натуры у них такие правильные, без сучка без задоринки, а оттого гладкие, что грубы. Прячут себя за разными культурными манерами, не хватает смелости быть перед всеми такими, как они есть на самом деле, не хватает смелости быть самими собой».
Она скучала со всеми, все были ей противны, и в последних числах месяца она уже прямо говорила себе: «Неужели он не приедет. Ведь он единственный настоящий мужчина из всех, кого я видела. Мне только с ним интересно и больше ни с кем».
Прошел месяц. Прошло еще полмесяца. Ею овладела настоящая тоска.
«Так тебе и надо, — говорила она себе. — Вешаться на шею первому встречному. Ведешь себя, как развратная женщина. А потом места себе не находишь. А он о тебе и думать забыл. И поделом тебе. Получай по заслугам».
Когда тоска ее стала нестерпимой, она решила: «Буду ждать до двадцатого. Если до двадцатого не будет ни его, ни писем, значит, все».
Наступило двадцатое. У нее было уменье управлять собой. Под вечер она немного поплакала в подушку, потом надела свое лучшее платье и пошла на танцы. Она заставила себя забыть его полностью. Воспоминание было болезненно и мучительно, она уже инстинктивно избегала вспоминать и забыла так крепко, что это чуть-чуть не изменило всей ее судьбы.
Месяцев через пять после его отъезда во время экзаменов в консерватории ее позвали к телефону.
Она была поглощена предстоящими испытаниями, ей было не до телефонных звонков, и она с досадой сказала:
— Я слушаю.
— Валя, здравствуйте. — Прозвучал неясный в трубке голос. — Это говорит Семенов.
Вето, наложенное на воспоминание о неудачном «женихе», было таким крепким, что ни на минуту ей в голову не пришел его образ. Объяснялось это также и тем, что его фамилию она слышала только раз. Поэтому она вспомнила другого Семенова, хорошо известного ей Юлечку Семенова, молодого инженера, которого она не переносила и который донимал ее ухаживаниями год назад.
— Что вам надо? — резко сказала она, обращаясь к Юлечке.
Поделиться книгой: