Звёздная Река

– Я играю пока неуклюже, я только учусь, – смиренно ответил магистрат Тигр. – Однако изо всех сил стараюсь, чтобы в моей игре отразились мои самые благородные порывы.

И, не тратя больше слов, магистрат Тигр тронул струны своего циня. Услышав знакомые звуки, рыбки тотчас начали выпрыгивать из воды, надеясь, что мелодия, как обычно, будет сопровождаться рисом. Они прыгали и прыгали, словно танцуя под музыку, сверкали и переливались на солнце, ныряли и взлетали, вспыхивая золотыми радугами. Это было прекрасное зрелище.

Магистрат Тигр играл всё медленнее, и рыбы тоже прыгали всё реже и ниже. Когда цинь умолк, вода в пруду была абсолютно спокойной и гладкой. Герцог Чжэ, изумлённый, не находил слов. Он лишь низко поклонился магистрату Тигру.

– Я никогда ещё не видел и не слышал ничего подобного, – сказал герцог Чжэ, обретя наконец дар речи. – Вы вроде бы играете совсем просто и безыскусно, однако в вашей музыке, должно быть, есть особая гармония, которую дано услышать только рыбам. Они услышали и возрадовались. Вы, магистрат, – человек удивительных достоинств и поразительной мудрости.

– О, вы мне льстите, – промурлыкал магистрат Тигр. – Я просто старался играть как можно лучше.

– Я всего лишь пару раз слышал ваше имя при императорском дворе, – продолжал герцог Чжэ. – Теперь я приложу все усилия, чтобы вам было оказано внимание, какого вы заслуживаете.

– Благодарю вас, господин мой герцог Чжэ, – поклонился магистрат Тигр. – Вы чрезвычайно добры.

Герцог повернулся и направился к дому. Магистрат Тигр двинулся было за ним, но прежде чем он повернулся, чтобы идти, мальчик успел заметить на его лице коварную ликующую усмешку, – и вздрогнул, словно от удара. Значит, всё это было подстроено! Он понял: отец всё рассчитал заранее. Все эти музыкальные упражнения у пруда с ежедневным бросанием риса – это была дрессировка: рыбки учились выпрыгивать из воды при звуках циня. Всё это делалось только ради того, чтобы впечатлить герцога Чжэ.

Когда магистрат и герцог скрылись в доме, мальчик спрыгнул с дерева и пустым взглядом уставился на гладь пруда. Конечно, его отец придумал отличную хитрость и здорово одурачил герцога. Но мальчик так и видел перед собой лицо герцога, на котором было написано искреннее восхищение. А потом перевёл взгляд на своё отражение в пруду. На его собственном лице был написан стыд.

Закончив свой рассказ, Жэньди окинул взглядом слушателей, молча пожиравших его глазами.

– Вы сказали, история не обязательно должна быть хорошая, – с вызовом сказал он.

– Ну что ты, – ответила госпожа Чан. – Это была хорошая история. Очень интересная!

– Да, – подтвердила Пэйи. – Я даже удивилась.

Жэньди не сдержал улыбки. И тут настала его очередь удивляться – потому что все улыбнулись ему в ответ.

Глава 14

Когда Жэньди закончил свою историю, уже почти стемнело и маленькую гостиницу поглотила вечерняя мгла. Даже когда хозяин Чао зажёг большой фонарь над входом, тьма всё ещё была разлита по дому, словно чернила.

– Как темно… – проговорил господин Шань, обращаясь в пространство.

Рассказав свою историю, Жэньди вдруг сделался разговорчив. Мысли, которые он обычно держал при себе, рвались наружу.

– Это потому что луны нет, – сказал он. – Луна куда-то подевалась. А небо…

Жэньди осёкся. Неужели он чуть не сказал про плачущее небо? Да они все решат, что он рехнулся!

– Ерунда, – отрезал хозяин Чао. – Что значит – «луна куда-то подевалась»? Просто обычная безлунная ночь.

– Но Жэньди прав, – вступилась за него Пэйи. – Луна пропала.

– Ну, мы её не теряли, – ответил хозяин Чао. – Кто потерял, тот пусть и ищет, а у нас и своих дел по горло.

Жэньди опустил глаза, чтобы не выдать своего разочарования. Луна никого не интересует, да и ночные стоны неба, наверное, слышны ему одному. Словно соглашаясь, небо немедля всхлипнуло – печально, жалобно. Жэньди поднял голову и увидел перед собой госпожу Чан, глядящую в окно. Взгляд её был печален, и причин этой печали Жэньди не знал.

– Лучше зажечь фонарь, чем жаловаться на тьму, – тихо проговорила госпожа Чан сама себе, словно во сне.

Но Пэйи расслышала её.

– Так давайте зажжём ещё фонари! – воодушевлённо предложила она. – Раз уж луна нам не светит…

– Ещё фонари? – на лице хозяина Чао мелькнула тревога. Он погладил свои ярко-красные, крашенные киноварью бусы, свисавшие с пояса, тем же рассеянным движением, каким перебирал костяшки на счётах, – и Жэньди внезапно понял, что гордости у хозяина гостиницы гораздо больше, чем денег. – Пэйи, но это будет просто напрасная трата масла!

Госпожа Чан медленно обернулась.

– Лунный свет ничем не заменишь, – сказала она, обращаясь к Пэйи. – Но мы можем добыть немного света, не тратя масла.

Она вышла за дверь, тонкая и прозрачная, как завиток дыма. Жэньди и остальные заворожённо смотрели, как она сорвала пучок длинной сухой травы, что росла перед входом. Серебристый силуэт госпожи Чан как будто парил на фоне ночного неба, отчего она напоминала фею. И когда она подожгла концы травинок, Жэньди, Пэйи, господин Шань и хозяин Чао потянулись к ней, словно мотыльки.

Она улыбнулась им, держа букет горящей травы, точно палочки благовоний. Кончики травинок пылали, как крошечные красные угольки, озаряя лицо. Потом госпожа Чан взмахнула рукой – и угольки разлетелись, превратившись в тысячи крошечных алмазов, ослепительно сверкающих на чёрном шёлке ночи.

Госпожа Чан скинула с плеч тончайший платок и одним лёгким движением набросила ткань на сияющие искорки, как будто пленила их прозрачным облаком.

Она и вправду взяла их в плен: завязала ткань в узелок – и получился шар, полный мягкого, нежного света. Жэньди, Пэйи, господин Шань и хозяин Чао остолбенели, на лицах их застыла смесь испуга и восхищения. Что за волшебство сотворилось у них на глазах? Госпожа Чан тем временем протянула светящийся шар Пэйи, и та, поколебавшись, взяла его в руку.

Пэйи вгляделась в прозрачную ткань, и испуг на её лице сменился радостью.

– Светлячки! – прошептала она зачарованно. – Это фонарь из светлячков!

Остальные подбежали к ней. Все страхи рассеялись. Шар был полон светлячков, и когда Жэньди посмотрел наверх, оказалось, что в воздухе их вьётся великое множество – сотни, а может, и тысячи. Госпожа Чан загадочным образом призвала их к себе. Они мерцали и мигали, и Жэньди на миг показалось, что он попал в Звёздную Реку.

Господин Шань захлопал в ладоши и засмеялся, точно маленький мальчик.

– Фонарь из светлячков! – радовался он. – Под ним даже читать можно!

Бодро, с проворством, какого Жэньди вовсе от него не ожидал, господин Шань бросил наземь свой посох, вприпрыжку побежал во двор, вскидывая ноги, как олень, и принялся ловить светлячков рукавом, а борода его развевалась на ветру.

– Идём, Жэньди! – позвала Пэйи, передавая светлячковый фонарь отцу. – Тут столько светляков – можно наделать фонарей для всей гостиницы!

Жэньди не мог устоять против такого приглашения. Минута – и они с Пэйи уже бегали вместе с господином Шанем, собирая светлячков, и Жэньди, ушам своим не веря, вновь услышал собственный смех. Госпожа Чан подавала им прозрачную ткань и бумагу, а хозяин Чао перевязывал фонари верёвочкой. Свет, шум и радостный смех привлекли соседей, которые вышли из своих домов и тоже, по приглашению Пэйи и господина Шаня, бросились собирать светлячков. Вскоре уже все жители Деревни Ясного Неба собирали светлячков перед гостиницей, веселясь так, как не веселились давным-давно. Лица людей были озарены не только светом светлячков, но и чистой радостью, и даже вдова Янь и Мэйлань, не замеченные хозяином Чао, с улыбками смотрели на них поверх садовой стенки.

Но когда госпожа Чан вручала Жэньди очередной светящийся узелок, небо издало громкий, жалобный стон, а за ним эхом раздался ещё один – как будто небо обиделось, что никто не бросается его жалеть. Жэньди, как обычно, зажал уши.

– Жэньди, – окликнула его госпожа Чан, – что случилось?

– Небо плачет! – выпалил Жэньди, не в силах сдерживаться. – Неужели вы не слышите? Так громко!

Но ни вдова Янь, ни Мэйлань, ни люди, резвившиеся в саду, явно ничего не замечали. Пэйи передавала отцу один светлячковый фонарь за другим и, судя по всему, слышала вокруг только смех и веселье. Господин Шань, словно зачарованный, неотрывно глядел на свой фонарь. Слышал ли он? Госпожа Чан смотрела на Жэньди, замерев. Вой раздался снова.

– Вы не слышите? – спросил Жэньди почти умоляюще. Неужели всё это ему только кажется? Неужели он сошёл с ума? Он не хочет быть сумасшедшим, не хочет! – Вот и Пэйи не слышит, и хозяин Чао, и вообще никто!

– Я слышу, Жэньди, – сказала госпожа Чан и ласково положила руку ему на плечо. – Слышу, но очень слабо. С тобой всё в порядке. Просто ты слышишь это острее всех.

– Но почему? Почему я?

Небо издало ещё один плаксивый стон. Жэньди в смятении смотрел на госпожу Чан.

– Вспомни свою историю, – сказала она. – Герцог верил, что тот, кто умеет слушать по-настоящему чутко, слышит то, чего не различают другие. Должно быть, и тебе дана особая чуткость.

– Но это же всё было враньё, – упирался Жэньди. – Герцога просто одурачили!

– Да, он был обманут, – согласилась госпожа Чан. – Но это не значит, что он был неправ.

Светлячковые фонари мерцали, по нахмуренному лицу Жэньди плавали тени. Ну что ж, подумал он, по крайней мере я не сошёл с ума. Он посмотрел снизу вверх на госпожу Чан, и ему захотелось спросить её обо всём сразу, задать сотни вопросов, но тут ветер в ночном небе снова взвыл, и Жэньди спросил только:

– А Тиу узнал секрет обретения мира?

Госпожа Чан легонько сжала его плечо и улыбнулась.

– А ты как думаешь? – спросила она – и ушла, оставив Жэньди наедине с его мыслями.

Глава 15

Ни луны, ни дождя, ни отдыха, проворчал про себя Жэньди. Конечно, ему полегчало, когда он узнал, что ночные стенания ему не мерещатся, но крепче спать он от этого не стал – разве что под утро удалось забыться беспокойным сном. Днём тоже не было покоя. Солнце пекло, словно печь для обжига, и Жэньди, трудясь под его раскалёнными лучами, чувствовал себя глиняным горшком в этой печи. Досада и раздражение, его верные спутники, вернулись, и он опять со злостью считал дни, проведённые в этой дыре.

Но увидев, как госпожа Чан спускается к обеду, Жэньди вдруг подумал: «Ах, какой же я дурак! Ведь госпожа Чан пришла сюда пешком! Мне вовсе незачем ждать повозку или карету. Я могу просто собрать свои вещички и преспокойно уйти!» Жэньди чуть не рассмеялся в голос, радуясь этой простой мысли. На душе у него сразу посветлело. Сегодня, подумал он. Может быть, сегодня же и уйду.

Остальные тоже были в прекрасном расположении духа. Даже жаба – она сидела напротив господина Шаня, возле его миски с рисом. Господин Шань тряс перед ней цепочкой с медными монетками, и широкий жабий рот изгибался в подобии улыбки. Монетки звенели, точно крошечные колокольчики, и жаба начала подпрыгивать в такт.

– Кролик! – весело окликнул жабу господин Шань. – Кроличек!

– Это не кролик. Это жаба, – сообщил ему Жэньди. Бедняга этот господин Шань, вечно всё забывает и путает.

– Жаба-то жаба, а прыгает как кролик, – ответил господин Шань, поглядев прямо в глаза Жэньди.

От этого взгляда Жэньди смешался – он вдруг понял, что никогда раньше не смотрел в глаза господину Шаню. А глаза эти были тёмными и глубокими, точно колодец, из которого Жэньди носил воду. Только взгляд был слегка заблудившимся, как будто господин Шань следил за слабым светом фонаря, горящего где-то вдалеке.

– А может, в глубине души она кролик, – сказала госпожа Чан. – Ведь когда жена Ван И превратилась в жабу, в душе-то она оставалась собой!

– Жена Ван И? – переспросила Пэйи. – Того самого, из вашей истории? Который сбил с неба пять солнц?

Госпожа Чан с улыбкой кивнула ей, и Пэйи с наслаждением зажмурилась, словно нежась под лучами этой улыбки.

– Расскажите! – взмолилась она.

– Всё зависит от Жэньди, – сказала госпожа Чан, глядя на него. – Если я расскажу ещё одну историю, то и он должен рассказать ещё одну.

Жэньди покраснел – и вовсе не от жары. Он почувствовал, что все взгляды опять устремлены на него, и пожал плечами:

– Ладно.

А сам подумал: какая разница? Я всё равно уйду отсюда раньше, чем мне придёт время рассказывать историю.

Госпожа Чан просияла и повела свой рассказ.

После того как Ван И сбил с неба пять солнц, все принялись восхвалять его как великого героя. Славное имя его эхом разносилось по земле, морю и небесам, люди воздавали ему всевозможные почести и даже провозгласили его императором.

Но была у него награда и выше земной. Небесная Царица-Мать, впечатлившись его подвигами, велела ему предстать перед нею. Когда Ван И прибыл в Небесный Дворец, то, поражённый его великолепием и золотым блеском, благоговейно распростёрся перед Небесной Царицей-Матерью. Довольная его смирением и почтительностью, Небесная Царица-Мать решила одарить его невероятным подарком. Это была пилюля бессмертия.

– Но только она ещё не созрела, – сказала ему Царица-Мать, когда он открыл затейливо украшенную резную шкатулочку из золотой персиковой косточки. В шкатулке был гладкий, скользкий шарик размером с крупную лягушачью икринку.

– Пока что она ещё мягкая и прозрачная, – продолжала Царица-Мать. – Но вскоре она сделается твёрдой как нефрит и белой как луна, а после – золотой как солнце. Когда пилюля станет золотой, она готова. Ты проглотишь её – и никогда не умрёшь. Ты обретёшь бессмертие.

Боясь поверить своему счастью, Ван И горячо поблагодарил Царицу-Мать и вернулся на землю. Пилюлю он спрятал в колчан и рассказал о ней одному-единственному человеку – своей жене.

Ван И стал правителем, и народ восхищался им. Но шли годы, и почёт и слава испортили его. Он сам не заметил, как стал считать всех людей своими рабами, чьё единственное предназначение – служить ему. В ожидании бессмертия Ван И окончательно уверовал, что подданные должны поклоняться ему как богу. Он возгордился и ожесточился и требовал, чтобы любые его прихоти мгновенно выполнялись. Всякого, кто вызывал его неудовольствие, он жестоко карал и вмиг забывал об этом. Люди для него значили не больше, чем муравьи; растоптал – и вся недолга.

Все эти годы жена Ван И с горечью в сердце наблюдала, как любимый муж превращается в жестокого и себялюбивого тирана. Снова и снова она молила его не карать неугодных, вступалась за наказанных и пыталась утихомирить мужнин гнев. Но вскоре он перестал обращать внимание на её ласковые речи.

До чего несчастной стала её жизнь! Как она отчаивалась, сколько пролила слёз! Сияние золотого дворца ничуть не умаляло её грусти, и ей было тяжко, пусть даже одежды на ней были из тончайшего паутинного шёлка. Она запиралась в своих покоях, не в силах выносить горе и страдания, которые сеял повсюду Ван И.

Однажды ближе к вечеру, тоскуя и печалясь, жена Ван И достала из сундука старые хлопковые одежды, которые носила, когда Ван И ещё не был императором, и принялась перебирать их, роняя крупные слёзы. И вдруг она нашла стрелу, ту самую, которую тайком вынула из колчана мужа и спрятала в своём рукаве – давным-давно, когда Ван И сбил с неба пять солнц. Она тихонько пошла возвращать стрелу на место.

Но когда она опускала стрелу в колчан, в нём что-то сверкнуло, точно пламя. Это была золотая шкатулочка.

Жена Ван И почти сразу поняла, что в ней. Что ещё могло быть в такой чудесной золотой шкатулочке, на которой были вырезаны девять лепестков хризантемы и которая светилась так ярко, что наверняка была сделана из косточки персика долголетия? Дрожащими руками жена Ван И открыла шкатулочку – и уставилась на сияющую белоснежную пилюлю бессмертия.

Пилюля вибрировала в её руках, и жена Ван И ощущала её силу. Если Ван И сделается бессмертным, думала она, он навеки останется императором. Она содрогнулась, думая о том, каким тщеславным и безжалостным стал муж. Пилюля принадлежала ему, а не ей, однако если пилюля останется у него, то его жестокость воцарится навечно! Он никогда не простит её, если она так поступит, но… «Нельзя, чтобы пилюля досталась ему!» – вскричала она.

Жена Ван И бросила пилюлю на землю и попыталась растоптать. Потом стала колотить по ней нефритовой вазой. Потом бросила в миску с водой. Но пилюля оставалась всё такой же круглой, гладкой и целёхонькой и излучала сияние, словно жемчужина. И уничтожить её было невозможно.

Однако и надёжно спрятать её тоже невозможно, поняла вдруг жена Ван И! Если её спрятать, муж станет искать и искать, пока не найдёт, и кто знает, сколько ещё невинных людей сокрушит он на своём пути?

Настала ночь, и жена Ван И услышала тяжёлые шаги мужа, искавшего её. Она заметалась по комнате, точно бабочка, пойманная в сачок, – но яркое сияние жемчужины вдруг подсказало ей, что делать. И когда Ван И открыл дверь, она стояла и ждала его с сияющей пилюлей в руке.

Ван И замер, потрясённый, – и, воспользовавшись его замешательством, жена положила пилюлю в рот и проглотила.

Всё нутро её пронзила острая боль – как будто она выпила яд. Кожа натянулась, дышать стало трудно, в глазах потемнело, и она упала на пол, ловя ртом воздух. Опершись руками о пол, чтобы встать, она в ужасе увидела, что руки её сделались пятнистыми, сморщенными… и перепончатыми! Это были лапки жабы!