Помоги проекту - поделись книгой:
Иными словами, можно Пугачёва разбить, но причины, но «почва», на которой поднялся бунт,— всё останется в силе, пока не будут проведены важные реформы, которые улучшат жизнь народа. Об этих реформах, мы знаем, мечтали придворные заговорщики, составлявшие тайные конституционные планы…
Пугачёв желает вольности по-своему, по-крестьянски… Партия Фонвизина — Панина — Бибикова строит свои планы освобождения; и Пугачёв, и придворные заговорщики клянутся именем Павла… Но нет и не может быть меж ними никакого общего языка.
Бибиков разбивает Пугачёва; после него правительственные войска приказано возглавить — кому же? Генералу Петру Панину! А ведь младший брат Никиты Панина был человек, который столь ненавидел Екатерину, что, случалось, отпускал в её адрес почти что «пугачёвские» дерзости. Царица же в начале восстания велела московскому главнокомандующему М. Н. Волконскому «приглядывать за Паниным»: она явно опасалась, что тот использует события в своих целях (как прежде подозревала панинское подстрекательство во время московского бунта 1771 года!). Выходило, что Панин (и косвенно Павел!) должен был, подавляя восстание Пугачёва, доказывать тем самым свою благонадёжность. И Пётр Панин, мы знаем, очень старался!
Мы не можем не считаться с последствиями «пребывания Павла» в лагере Пугачёва. Прежде всего — усилилась популярность имени наследника в народе. Распространение образа Лжепетра III рождало, естественно, определённые фантастические надежды на его сына. Крайне любопытно, что, перечисляя прегрешения Павла, знаменитый Л. Л. Беннигсен (генерал, один из лидеров будущего дворцового заговора против Павла I), между прочим, сообщал в 1801 году:
«Павел подозревал даже Екатерину II в злом умысле на свою особу. Он платил шпионам, с целью знать, что говорили и думали о нём и чтобы проникнуть в намерения своей матери относительно себя. Трудно поверить следующему факту, который, однако, действительно имел место. Однажды он пожаловался на боль в горле. Екатерина II сказала ему на это: „Я пришлю вам своего медика, который хорошо меня лечил“. Павел, боявшийся отравы, не мог скрыть своего смущения, услышав имя медика своей матери. Императрица, заметив это, успокоила сына, заверив его, что лекарство — самое безвредное и что он сам решит, принимать его или нет. Когда императрица проживала в Царском Селе в течение летнего сезона, Павел обыкновенно жил в Гатчине, где у него находился большой отряд войска. Он окружил себя стражей и пикетами, патрули постоянно охраняли дорогу в Царское Село, особенно ночью, чтобы воспрепятствовать какому-либо неожиданному предприятию. Он даже заранее определял маршрут, по которому он удалился бы с войсками своими в случае необходимости: дороги по этому маршруту, по его приказанию, заранее были изучены доверенными офицерами. Маршрут этот вёл в землю уральских казаков, откуда появился известный бунтовщик Пугачёв. В 1772 и 1773 годах он сумел составить себе значительную партию, сначала среди самих казаков, уверив их, что он был Пётр III, убежавший из тюрьмы, где его держали, ложно объявив о его смерти. Павел очень рассчитывал на добрый приём и преданность этих казаков. Его матери известны были его безрассудные поступки».
Ещё интереснее (и свободнее), чем в 1801 году, Беннигсен развивал свою версию много лет спустя перед племянником фон Веделем. Повторив, что Павел собирался бежать к Пугачёву, мемуарист добавляет: «Он для этой цели производил рекогносцировку путей сообщения. Он намеревался выдать себя за Петра III, а себя объявить умершим».
Строки о «бегстве за Урал», даже если это полная легенда, весьма примечательны как достаточно распространённая версия. Беннигсен (который, кстати, в нашей книге ещё появится) в 1773 году только поступил офицером на русскую службу и, по всей видимости, узнал подробности о Павле и Пугачёве много позже. Заметим, что в этом рассказе довольно правдиво представлена причудливая логика самозванчества, когда сын решается назваться отцом, чтобы добиться успеха (иначе он, по той же логике, должен подчиниться «Петру III — Пугачёву»).
Так или иначе, но Павел, боясь и ненавидя крестьянский бунт, хотел найти в народе сочувствие к единственному законному претенденту на российский престол; особенно в годы, когда окончательно рассеялись его надежды, будто мать уступит трон, в годы различных тайных замыслов, лелеемых друзьями наследника.
«Ну, я не знаю ещё, насколько народ желает меня,— с большой осторожностью говорил Павел прусскому посланнику Келлеру в начале 1787 года.— Многие ловят рыбу в мутной воде и пользуются беспорядками в нынешней администрации, принципы которой, как многим без сомнения известно, совершенно расходятся с моими».
Как видно, Павел связывает свою популярность в народе с разногласиями, разделяющими его и Екатерину II.
«Павел — кумир своего народа»,— докладывает в 1775 году австрийский посол Лобковиц.
Видя, как во время посещения Москвы царским двором народ радуется наследнику, влиятельный придворный Андрей Разумовский шепчет Павлу: «Ах! Если бы вы только захотели» (то есть стоит кинуть клич, и легко можно скинуть Екатерину и завладеть троном). Павел промолчал, но не остановил крамольных речей.
Вскоре после этого, в 1782 году, появляется солдат Николай Шляпников, а в 1784 — сын пономаря Григорий Зайцев, и каждый — в образе великого князя Павла Петровича. «Легенда о Павле-избавителе» имела широкое распространение на Урале и в Сибири.
Слухи о новых «Петрах III», как и о новых «Павлах», вероятно, доходили к сыну Петра III постоянно. Так или иначе, но стихия самозванчества не унималась, не затихала вокруг него годами и десятилетиями.
«Важно общее негодование…»
Но мы ещё не простились с Пугачёвым…
Огромное восстание было, в сущности, недолгим, его темпы не очень характерны для того медленного века.
За полгода до взрыва сам Пугачёв ещё не видел в себе Петра III.
17 сентября 1773 года у него 70 человек; 18-го к вечеру уже 200 сторонников, на другой день 400.
5 октября он начинает осаду Оренбурга с двумя с половиной тысячами.
Зима с 1773-го на 1774-й: разгром нескольких правительственных армий; Пугачёв во главе десяти тысяч.
22 марта 1774 года — первое поражение под Татищевой; в Петербурге торжествуют — конец самозванцу!
Весна — начало лета 1774-го: «Пётр III» снова в силе, на уральских заводах.
Июль 1774 года — разгром Казани.
Июль — август: переход на правый берег Волги, устрашающий рейд от Казани до Царицына, через главные закрепощённые области.
Сентябрь 1774-го: спасаясь от наседающих правительственных войск, поредевшие отряды Пугачёва возвращаются туда, откуда начали,— на Южный Урал.
14 сентября 1774 года сообщники решают его выдать. Пугачёв кричит: «Кого вы вяжете? Ведь если я вам ничего не сделаю, то сын мой, Павел Петрович, ни одного человека из вас живым не оставит».
При этих словах изменники испугались, замешкались: они вроде бы хорошо понимают, что настоящий Павел Петрович не будет мстить за Пугачёва; понимают, но всё-таки допускают: а вдруг Пугачёв царское слово знает!..
Потом они всё же схватили своего царя: пятый и уж последний арест в жизни. А всего, от того дня, как объявил себя Петром III, до последнего дня на воле — 362 дня.
Пока шли победы, вера в крестьянского царя укреплялась, с поражениями слабела, но, как известно, совсем никогда не выветрилась. Правительственные объявления сообщали, что пойман «злодей Пугачёв», и крестьяне, радостно крестясь, переговаривались, что, слава богу, какого-то Пугача поймали, а государь Пётр Федорович где-то на воле («ворон, не воронёнок»).
Прежде чем мы простимся с рассуждением о вере или неверии народа в своего Петра III, припомним, что столь знавший, понимавший своих людей Пугачёв допустил всё же большую ошибку, сразу ослабившую доверие к нему очень многих: поскольку царственная супруга Екатерина II — изменница и «желала убить мужа», с нею «Пётр III» уж не считал себя связанным (в его лагере обсуждался вопрос, не казнить ли её, но «супруг» снисходителен и согласен на заточение в монастыре). И вот, высмотрев прекрасную казачку, Устинью Кузнецову, император устраивает пышную, по всем царским правилам, свадьбу.
Через пять месяцев после женитьбы сына Павла женится «во второй раз» его отец Пётр.
Родители невесты не очень-то радовались, но испугались перечить подобной милости.
Однако провозглашение императрицы Устиньи Петровны в глазах народа оказалось нецарским поступком — тут Пугачёв изменил своей роли.
Во-первых, царь Пётр Фёдорович всё же не разведён с женой-императрицей Екатериной: слишком торопится и нарушает церковный закон, обычай.
А во-вторых, кто же не знает, что царям не пристало жениться на простых девицах; и напрасно Пугачёв думает, будто народу лестно, что на престол посажена неграмотная казачка.
Царь, несомненно, больше выиграл бы в глазах мужиков, если бы взял за себя графиню или княгиню… А тут ещё во время штурма Казани в руки Пугачёва попала его настоящая первая жена, Софья Недюжева, с тремя его детьми. Пугачёв, впрочем, здесь «сыграл» уверенно и восклицал в казачьем кругу: «Вот какое злодейство! Сказывают мне, что это жена моя, однако же, это неправда. Она подлинно жена, да друга моего, Емельяна Пугачёва, который замучен за меня в тюрьме под розыском. Однако ж я, помня мужа её, Пугачёва, к себе одолжение, не оставлю и возьму с собою».
С тех пор до конца возил он жену с тремя детьми за собою — и они плакали, видя, как хватали и связывали их мужа, отца, не велевшего признавать себя мужем и отцом; и все они, один за другим, окончили свои дни в заточении (последняя дочь Пугачёва умерла как раз тогда, когда Пушкин отыскивал следы её отца, и об этом сообщил поэту сам царь, Николай I). Вместе с законной первой семьёй Пугачёва, в одной камере, зачахла в крепости и «императрица Устинья», которую перед тем держал в наложницах один из царских генералов, Павел Потёмкин.
Уж коли мы взялись перечислять трагические личные обстоятельства, следует сказать, что и пышная столичная свадьба 29 сентября 1773 года также не принесла счастья сыну Петра III: царевна через три года погибнет в родах; Екатерина II убедит сына в неверности невестки…
Меж двух несчастных свадеб замкнута вся народная война, тот пир, где «кровавого вина не достало».
Всё быстро, стремительно. Всё вдруг, как лавина, началось — стоило умному удальцу сказать нужные слова.
И так же, вдруг, всё гибнет, оканчивается, Пугачёв схвачен, его в клетке везут в Москву. И так же, вдруг, может начаться снова…
Недавно художница Татьяна Назаренко выставила интересную картину: Пугачёва, запертого в клетке, везут равнодушные, на одно лицо, солдатики, а во главе их — спокойный Суворов.
Некоторым зрителям, рецензентам ситуация не понравилась: как же так, восклицали они, славный герой Суворов везёт в клетке вождя крестьянской войны Емельяна Пугачёва!
Увы, наше недовольство не может переменить задним числом того, что сбылось,— скажем, заставить Суворова перейти в мужицкую армию. Да, действительно, 44-летний генерал Суворов, срочно отозванный с турецкого театра войны, хоть и не был главнокомандующим против Пугачёва, но участвовал в последнем этапе правительственных операций; да, солдаты, служивые — они пока что не рассуждают: велено поймать «злодея» — ловят, не думая, не желая помнить, что он сулил им всем волю.
И в отношении Суворова мы обязаны рассуждать исторически, а не опрокидывать чувства XX века в позапрошлое столетие. Прогрессивность, народность полководца — не в том, что он вдруг освободит Пугача, но в том, что эти вот его солдатики всё же у него легче живут, лучше едят, чем у других генералов. Суворов им больше доверяет, не смотрит на них как на механизм, как на крепостных — и оттого с ними всегда побеждает.
Прогрессивная линия дворянской культуры и народного сопротивления: им очень непросто пересечься, слиться.
Через 16 лет страданиями народа будет «уязвлена» душа Радищева; позже — декабристов, Пушкина…
Нет, великий поэт не принимал «бунта бессмысленного, беспощадного», но пытался понять, глубоко чувствовал, что у мужицкого бунта своя правда, мечтал о сближении, соединении двух столь разнородных начал, может быть, в дальнем будущем.
Пугачёва везут в Москву — судить, казнить. Он не малодушничает, но и не геройствует: подробно отвечает на вопросы, признаётся во всех делах — «умел грешить, умей ответ держать».
Отчего же забыл прежнюю роль, не отстаивал своего «царского достоинства»?
Да оттого, во-первых, что был умным, талантливым и не хотел быть смешным.
Во-вторых, прежде была война, была вера в него крестьян, желание верить… Зачем же теперь играть без нужды, только для себя, при недоброжелательном зрителе?
Поэтому, «низложив» Петра III в самом себе, он снова стал беглым хорунжим Емельяном Пугачёвым и ведёт себя сообразно: например, просит прощения у Петра Панина, когда тот начинает его избивать, но, с другой стороны, и на цепи острословит так, что московские дворяне «между обедом и вечером заезжали на него поглядеть, подхватить какое-нибудь от него слово, которое спешили потом развозить по городу»: мы цитируем рассказ престарелого писателя и государственного деятеля И. И. Дмитриева, записанный Пушкиным 6 октября 1834 года; в той же записи сообщается об уродливом, безносом симбирском дворянине, который ругал запертого в клетке Пугачёва; «Пугачёв, на него посмотрев, сказал: „Правда, много перевешал я вашей братии, но такой гнусной образины, признаюсь, не видывал“…»
По стране идут казни, расправы. В современных наших учебниках, научных трудах мы читаем, что крестьянские восстания не могли победить, ибо во главе их не было пролетариата или буржуазии, «классов, способных в разных исторических обстоятельствах возглавить крестьянское сопротивление».
Восстание не могло победить, было обречено. Всё так… Но разве не было в мире народных мятежей, восстаний рабов и крепостных, которые побеждали хоть на время, сами, одни?
Да, были такие. Восставшие рабы в 138 году до н. э. очистили Сицилию от римских рабовладельцев и создали своё царство.
Великая крестьянская война 1630—1640-х годов в Китае привела к полному поражению императорских войск: вождь повстанцев Ли Цзычэн вступил в столицу, то есть добился того, что было бы равносильно в России занятию Петербурга или Москвы Пугачёвым.
Есть ещё примеры, в разных частях мира, подобных уникальных успехов угнетённого большинства.
Но что же дальше?
Держаться не могли.
Сицилийские рабы избрали себя царя, раба Эвна, который быстро завёл двор, собственных слуг и рабов. Смуты между разными группами освободившихся, разочарование во многих плодах успеха — всё это привело к расколу, распаду, и через шесть лет после начала восстания Рим вернул Сицилию, раздавил царство Эвна.
Китайские же крестьяне-победители быстро выделили из своей среды новых феодалов, отчего ослабло единство и подняли голову прежние хозяева; гражданская война разгорелась сызнова, но тогда в страну вторглись манчжуры и подавили всех…
Если бы Пугачёв не застрял у Оренбурга и вдруг смело двинулся бы к Москве, где его ждали,— мало ли как мог повернуться великий бунт? Но всё равно бы не удержались. Уже в ходе восстания крестьянские министры, как известно, враждовали, случались кровавые расправы со своими.
Недолго бы продержалась крестьянская вольница, даже если бы скинула с престола Романовых…
Так что же — Пугачёву не следовало восставать? Выходит, бунт действительно был бессмысленным?
Нет, не выходит; да, впрочем, к чему рассуждения «следовало — не следовало», когда — последовало! Когда на огромном пространстве поднялись миллионы людей…
Восстание страшное, жестокое, взявшее много крови, бунт, своего не достигший; однако «заработная плата на уральских заводах выросла вдвое после восстания»: это вывод историков и экономистов.
Казалось бы, мелочь, но приглядимся получше: пугачёвцев победили, переказнили, но победители испугались и всё же умерили свой аппетит. Если бы не 1773—1774 годы, то, конечно, не стали бы уступать… Скажем иначе: вообще в России с крестьян «драли три шкуры», но если бы не Болотников, Разин, Булавин, Пугачёв,— содрали бы все десять…
И мог бы наступить момент, когда чрезмерное высасывание соков загубило бы всё дерево; когда в конце концов не нашлось бы ни «прибавочного продукта», ни сил, ни духа у огромной страны, чтобы развиваться и идти вперёд, накапливать средства для капитализма. Так бывало в мире: некоторые древнейшие цивилизации замирали, засыхали, истощённые ненасытным, безграничным аппетитом землевладельцев и государства; засыхали настолько, что, по замечанию Герцена, «принадлежали уже не столько истории, сколько географии».
Географии, огромного пространства России хватало, но страна, народ желали истории! Они двигались вперёд как огромными дворянскими реформами Петра, так и «ядерными вспышками» народных войн.
«Низы» ограничивали всевластие и гнёт «верхов», не давая им съесть народ и в конце концов — самих себя!
Так что восстание дало плоды.
К тому же великая, страшная энергия неграмотного бунта эхом отзовётся в России грамотной, стране Радищева и Пушкина… Пугачёв, ненавидевший, уничтожавший островки дворянской цивилизации, парадоксальным образом помогал появлению высочайших форм культуры, гуманизма. Он ускорял освобождение России — пусть и не так, как мыслил крестьянский «амператор», и не так, как мечтали дворянские мудрецы…
Вспомним недавние стихи Давида Самойлова:
10 января 1775 года в Москве была отрублена голова Емельяну Ивановичу Пугачёву. Пушкинский вымышленный герой, Петруша Гринёв, «присутствовал при казни Пугачёва, который узнал его в толпе и кивнул ему головою, которая через минуту, мёртвая и окровавленная, показана была народу».
В правительственном манифесте было приказано предать это дело, то есть крестьянскую войну, «вечному забвению»!
Но можно ли забыть?
Так заканчивается и не оканчивается наше повествование о «29 сентября 1773 года»: две главы, где — столицы и Урал, свадьбы и заговор, конституция и великий мятеж, настоящие и самозваные цари, великие писатели…
Глава седьмая. 30 июня 1780 года
Белой ночью с 29 на 30 июня, в 2 часа пополуночи, из Новодвинской крепости выходит корабль «Полярная звезда». Тайна столь велика, что даже местный губернатор не посвящён, куда везут его бывших подопечных. Со всех свидетелей взята подписка. «И я,— заключает ответственный за всю „операцию“ генерал-губернатор огромного края Алексей Мельгунов,— провожал их глазами до тех пор, пока судно самое от зрения скрылось».
40 лет без малого провела в заключении Брауншвейгская фамилия; третий правитель на русском троне. После визита Бибикова и гибели в Шлиссельбурге Ивана Антоновича принцев надолго оставили в покое.
В мире происходили разнообразные события: французское Просвещение — Руссо, Вольтер, Дидро; американская революция; открытия Бугенвиля, Кука в Тихом океане… Однако принц Антон и его дети не имеют права всего этого знать. Меняются коменданты, охрана пьянствует, ворует, архангельский губернатор Головцын докладывает, что «каменные покои тесны и нечисты».
1767 год: ревизия губернатора, явно жалеющего узников. Принцесса Елизавета высказалась при нём «с живостью и страстью» и, «заплакав на их несчастную, продолжаемую и поныне судьбину, не переставая проливать слёзы, произносила жалобу, упоминая в разговорах и то, будто бы они, кроме их произведения на свет, никакой над собой винности не знают, и могла бы она и с сестрою своею за великое счастье почитать, если б они удостоены были в высочайшую вашего императорского величества службу хотя взяты быть в камер-юнгферы» (придворный чин). Головцын «их утешал, и они повеселели».
Позже мягкосердечный губернатор изыщет оригинальный способ воздействия на Екатерину, Никиту Панина и других советников: передавая разговоры, якобы подслушанные его агентами от принцев, в форме доноса, он сообщает разные их лестные высказывания в адрес царицы! Головцын верно рассчитал, что донос, секретная информация будут прочтены наверху быстрее всего; однако никаких облегчений не последовало…
25 мая 1768 года: принц Антон обращается к Екатерине II. Он просится с детьми за границу и клянётся «именем бога, пресвятой троицей и святым евангелием в сохранении верности вашему величеству до конца жизни»; при этом он вспоминает милостивое письмо Екатерины в 1762 году, «и в особенности уверения в вашей милости генерала Бибикова, чем мы все эти годы утешали и подкрепляли себя»; 15 декабря того же года Антон-Ульрих заклинает царицу «кровавыми ранами и милосердием Христа»; через два месяца ещё одно письмо — никакого ответа не последовало.
Вряд ли Бибиков узнал шесть лет спустя, почему вдруг снова возникло его имя в секретной переписке. Вряд ли добрался до этих сведений и Пушкин, хотя ситуация была ему хорошо понятна: Бибиков от имени императрицы обещал, обнадёживал, сам искренне сочувствовал узникам.
Но заточение продолжается.
Конец 1767 — начало 1768 года: в секретной переписке, в доносах обсуждаются дела, совершенно необычные для такого рода бумаг: «принцесса Елисавета, превосходящая всех красотой и умом», влюбилась в одного из сержантов холмогорской команды. Её предмет — Иван Трифонов, 27 лет, из дворян, крив на один глаз, рыж, «нрава весёлого, склонный танцевать, играя на скрипке, и всех забавлять». В донесениях много печальных, лирических подробностей: сержант подарил принцессе собачку, а «она её целует»; Трифонов «ходит наверх в чёрных или белых шёлковых чулках и ведёт себя, точно будто принадлежит к верху»; наконец, принцесса «кидает в сержанта калёными орехами, после чего они друг друга драли за уши, били друг друга скрученными платками». Не сообщая сперва обо всём этом в Петербург, комендант и губернатор всё-таки удаляют Трифонова из внутреннего караула, после чего «младшая дочь известной персоны была точно помешанная, а при этом необыкновенно задумчивая. Глаза у ней совсем остановились во лбу, щёки совсем ввалились, притом она почернела в лице, на голове у ней был чёрный платок, и из-под него висели волосы, совершенно распущенные по щекам»; после того сам принц Антон напрасно молит коменданта, чтобы сержанта Трифонова пускали наверх — «для скрипки и поиграть в марьяж», а сам сержант падает в ноги коменданту, майору Мячкову, умоляя: «Не погубите меня!»
И вот последняя попытка Елисаветы: из окошка в «отхожем месте», оказывается, можно видеть окно сержанта. Однако уловка разгадана, и меры приняты…
Больше принцесса никогда не увидит сержанта Трифонова: он вскоре образумится, станет офицером, там же, в Холмогорах, и женится. А принцесса тяжело заболевает: восемь месяцев «жестокой рвоты», «истерии». У её отца всё усиливается цинга. Лекарь лечит первобытно — в основном пусканием крови.
Новый «самозваный призрак» — Пугачёв. Страхи в Зимнем дворце усиливаются, и уж Никита Панин предостерегает: как бы не нагрянул в Архангельск «азартный проходимец» Мориц Беневский, который недавно взбунтовал Камчатку и ушёл в океан на захваченном судне с русско-польским вольным экипажем. «Во время заарестования его в Петербурге,— пишет Панин,— я видел его таким человеком, которому жить или умереть всё едино — то из сего не без основания и подозревать можно, что не может ли он забраться и к порту Архангельскому, где ежели не силою отнять известных арестантов».
Опасения насчёт Беневского оказались напрасными: его сферой действия стал не Архангельск, а Мадагаскар. Меж тем «Пётр III — Пугачёв» весомо напомнил о слабых правах Екатерины II на российский трон.
Пушкин отлично знал, что параллельно с народной войной продолжается бесконечное холмогорское заточение, и не зря вспомнил о принцах в своих «Замечаниях о бунте»; иных сведений у него, однако, не было.
А холмогорский мирок всё продолжал беспокоить хозяев Зимнего дворца. Узнав о бракосочетании наследника Павла, принцесса Елисавета от имени больного отца, братьев и сестёр обращается к графу Н. И. Панину: «Осмеливаемся утруждать ваше превосходительство, нашего надёжнейшего попечителя, о испрошении нам, в заключении рождённым, хоша для сей толь великой радости у её императорского величества малыя свободы».
«Малыя свободы», однако, не последовали: царица нашла, что прогулки за пределами тюрьмы могут вызвать «неприличное в жителях тамошних любопытство». Панин же 3 декабря 1773 года выговаривает губернатору Головцыну, что письмо принцессы писано слишком уж хорошим слогом и умно, в то время как «я по сей день всегда того мнения был, что они все безграмотны и никакого о том понятия не имеют, чтоб сии дети свободу, а паче способности имели куда-либо писать своею рукою письма». Панин опасается, чтобы принцы не писали таким слогом и «в другие места»; запрашивает, откуда такое умение, и получает поразительный ответ принца Антона-Ульриха, достойный того, чтоб его знал Пушкин. Все четверо детей учились русской грамоте по нескольким церковным книгам и молитвам, а кроме того, «по указам, челобитным и ордерам». Канцелярско-полицейские документы, относящиеся к аресту и заключению Брауншвейгской фамилии, оказывается, могут быть источником грамотности и хорошего слога!
Поделиться книгой: