Помоги проекту - поделись книгой:
Однако он слишком высоко стоял, слишком хорошо знал «вельмож и правителей», слишком был умён и культурен, чтобы не видеть того, чего не принято было видеть. Щербатов (мы точно знаем) в это самое время готовил, в форме кратких записей или пока что «в уме», совсем другую картину, другую историю того же царствования.
Таков Щербатов — «нелюбезный любимец» — на государственной службе.
Таков же и Никита Панин. После неудачи с манифестом 1762 года он тоже сохраняет высокие посты: в течение почти 20-ти лет, независимо от формально занимаемых должностей, он, в сущности, был тем, что позже назовут министром иностранных дел.
Панин ждал своего часа, двенадцать лет воспитывая наследника, немало преуспел во влиянии на Павла, но всегда осторожен, постоянно маскируется. При дворе он ленивый, сладострастный и остроумный обжора, который, по словам Екатерины II, «когда-нибудь умрёт оттого, что поторопится». На самом же деле Панин не теряет времени, ищет верных единомышленников. В 1769 году он берёт на службу и приближает к себе двадцатичетырёхлетнего Дениса Фонвизина, уже прославившегося комедией «Бригадир».
Шестьдесят лет спустя в сибирской ссылке декабрист Михаил Александрович Фонвизин, племянник писателя, генерал, герой 1812 года, записал свои интереснейшие воспоминания. Между прочим он ссылался на рассказы своего отца — родного брата автора «Недоросля»: «Мой покойный отец рассказывал мне, что в 1773 году или в 1774 году, когда цесаревич Павел достиг совершеннолетия и женился на дармштадтской принцессе, названной Натальей Алексеевной, граф Н. И. Панин, брат его, фельдмаршал П. И. Панин, княгиня Е. Р. Дашкова, князь Н. В. Репнин, кто-то из архиереев,чуть ли не митрополит Гавриил, и многие из тогдашних вельмож и гвардейских офицеров вступили в заговор с целью свергнуть с престола царствующую без права Екатерину II и вместо неё возвести совершеннолетнего её сына. Павел Петрович знал об этом, согласился принять предложенную ему Паниным конституцию, утвердил её своею подписью и дал присягу в том, что, воцарившись, не нарушит этого коренного государственного закона, ограничивающего самодержавие… При графе Панине были доверенными секретарями Д. И. Фонвизин, редактор конституционного акта, и Бакунин Пётр Васильевич, оба участника в заговоре. Бакунин из честолюбивых, своекорыстных видов решился быть предателем. Он открыл любовнику императрицы Г. Орлову все обстоятельства заговора и всех участников — стало быть, это сделалось известным и Екатерине. Она позвала к себе сына и гневно упрекала ему его участие в замыслах против неё. Павел испугался, принёс матери повинную и список всех заговорщиков. Она сидела у камина и, взяв список, не взглянув на него, бросила бумагу в камин и сказала: „Я не хочу знать, кто эти несчастные“. Она знала всех по доносу изменника Бакунина. Единственною жертвою заговора была великая княгиня (Наталья Алексеевна): полагали, что её отравили или извели другим способом… Из заговорщиков никто не погиб. Екатерина никого из них не преследовала. Граф Панин был удалён от Павла с благоволительным рескриптом, с пожалованием ему за воспитание цесаревича 5 тысяч душ и остался канцлером… Над прочими заговорщиками учреждён тайный надзор…»
Вот при каких обстоятельствах Никита Панин получил 29 сентября 1773 года тысячи душ, сотни тысяч рублей, «любой дом в Петербурге» и всё прочее.
А по рукам вскоре пойдёт трагедия молодого Якова Княжнина, где в речи одного действующего лица современники легко находили намёк на «одну политическую ситуацию»:
Некоторые исследователи отрицали существование такого заговора в 1773—1774 годах и справедливо находили в этом рассказе несколько ошибок. Однако литературовед профессор Г. П. Макогоненко пришёл к выводу, что сообщение М. А. Фонвизина о заговоре со всеми поправками в деталях «имеет огромную ценность. Оно зафиксировало реальный исторический факт участия Д. И. Фонвизина в заговоре против Екатерины…».
Действительно, имеются серьёзные доводы в пользу того, что заговор в самом деле был. В 1783—1784 годах Денис Фонвизин сочинил посмертную похвалу своему покровителю — «Жизнь графа Панина», где, между прочим, находились следующие строки (конечно, не попавшие в печать и читанные современниками в рукописях):
«Из девяти тысяч душ, ему пожалованных, подарил он четыре тысячи троим из своих подчинённых, сотруднившихся ему в отправлении дел политических. Один из сих облагодетельствованных им лиц умер при жизни графа Никиты Ивановича, имевшего в нём человека, привязанного к особе его истинным усердием и благодарностью. Другой был неотлучно при своём благодетеле до последней минуты его жизни, сохраняя к нему непоколебимую преданность и верность, удостоен был всегда полной во всём его доверенности. Третий заплатил ему за все благодеяния всею чернотою души, какая может возмутить душу людей честных. Снедаем будучи самолюбием, алчущим возвышения, вредил он положению своего благотворителя столько, сколько находил то нужным для выгоды своего положения. Всеобщее душевное к нему презрение есть достойное возмездие столь гнусной неблагодарности».
О ком идёт речь? Кто были эти трое? Первым из них был секретарь Панина Я. Я. Убри, вторым — сам Д. И. Фонвизин, а третьим — П. В. Бакунин, именно тот, кто, согласно Михаилу Фонвизину, выдал царице панинский заговор 1773 года. Денис Фонвизин, как видим, прямо намекает на подобный эпизод.
Другое смутное сведение о заговоре связано с авантюрой голштинского дипломата на русской службе Сальдерна: Сальдерн предложил Павлу помощь в свержении Екатерины II, но Павел будто бы отказался; позже наследник признался во всём матери, чем выдал и Панина, уже год осведомлённого о том плане, но ничего не сообщавшего императрице.
Очевидно, тогда же Панин и Фонвизин начали работу над каким-то новым документом, который лёг бы в основу конституции, ограничивающей власть будущего монарха.
Фонвизин-племянник пишет о дяде: «редактор конституционного акта»; «друг свободы» — назовёт его Пушкин. «Рассказывают,— заметит Вяземский
Снова обращаемся к запискам Фонвизина-декабриста: хотя он родился в 1788 году, уже после описываемых событий, но запомнил рассказы старшей родни. Вообще Михаил Фонвизин обладал замечательной памятью. Вспоминая в Сибири о том, что говорилось и делалось в дни его ранней юности, почти полвека назад, он очень точно называет имена и факты, его сведения выдерживают проверку по другим источникам, и поэтому рассказ о тайной конституции 1770-х годов заслуживает самого пристального внимания; вот этот рассказ:
«Граф Никита Иванович Панин предлагал основать политическую свободу сначала для одного дворянства, в учреждении Верховного сената которого часть несменяемых членов назначались бы от короны, а большинство состояли бы из избранных дворянством из своего сословия лиц. Синод также бы входил в состав общего собрания сената. Под ним <то есть под Верховным сенатом>, в иерархической постепенности были бы дворянские собрания, губернские или областные и уездные, которым предоставлялось право совещаться в общественных интересах и местных нуждах, представлять об них Сенату и предлагать ему новые законы.
Выбор как сенаторов, так и всех чиновников местных администраций производился бы в этих же собраниях. Сенат был бы облечён полною законодательною властью, а императорам оставалась бы власть исполнительная, с правом утверждать Сенатом обсуждённые и принятые законы и обнародовать их. В конституции упоминалось и о необходимости постепенного освобождения крепостных крестьян и дворовых людей. Проект был написан Д. И. Фонвизиным под руководством графа Панина. Введение или предисловие к этому акту, сколько припомню, начиналось так: „Верховная власть вверяется государю для единого блага его подданных. Сию истину тираны знают, добрые государи чувствуют…“ За этим следовала политическая картина России и исчисление всех зол, которые она терпит от самодержавия».
К счастью, предисловие Дениса Фонвизина — «Рассуждение о непременных государственных законах» — сохранилось. Это одно из замечательнейших сочинений писателя, давно включённое в его собрание сочинений. Первые строки по памяти племянник-декабрист приводит почти без ошибок. Его интерес к таким темам понятен! Именно-поэтому нужно внимательно присмотреться и к воспоминаниям Михаила Фонвизина о самой
Сопоставим с рассказом М. Фонвизина первый сохранившийся панинский проект 1762 года — и сразу увидим большие отличия, поймём, что декабрист говорит совсем о другом документе. Нескольких важных сюжетов, разбираемых М. Фонвизиным, у Панина просто нет — о том, что часть членов Верховного сената назначается от короны, а часть избирается дворянством; дворянский сенат, играющий роль парламента, а под ним губернские и уездные дворянские собрания, имеющие право «совещаться в общественных интересах и местных нуждах»; наконец, главное — о постепенном освобождении крестьян и дворовых. Мы не знаем, как и в течение какого срока это мыслилось сделать. Но всё же, если верить Фонвизину-декабристу, именно тогда в тайных проектах 1770-х годов были произнесены слова — «освобождение крестьян».
Мечты XVIII столетия, и какие!
Многое бы отдали учёные, чтобы отыскать фонвизинскую конституцию. Мы знаем, что декабрист Иван Пущин перед самым арестом сумел передать друзьям портфель, где рядом с лицейскими стихами Пушкина лежала
Пока что конституция XVIII века — среди разыскиваемых документов.
Никита Панин не дожил до столь ожидаемого воцарения своего воспитанника. Как установил недавно ленинградский учёный М. М. Сафонов, за два дня до своей кончины Панин опять убеждал наследника Павла дать будущей России конституцию, свободу…
Бумаги таких персон, как Панин, после смерти обычно просматривал специальный секретный чиновник. Однако именно Денис Фонвизин успел припрятать наиболее важные, опасные документы, и они не достались Екатерине. Автор «Недоросля» сохранил по меньшей мере два списка крамольного «Рассуждения»: один у себя, а другой (вместе с несколькими документами) — в семье верного человека, петербургского губернского прокурора Пузыревского.
До воцарения Павла оставалось всего 4 года, когда не стало и Дениса Фонвизина. Он успел распорядиться насчёт бумаг, и о дальнейшей их судьбе снова рассказывают воспоминания Фонвизина-декабриста: «Список с конституционного акта хранился у родного брата его редактора, Павла Ивановича Фонвизина. Когда в первую французскую революцию известный масон и содержатель типографии Новиков и московские масонские ложи были подозреваемы в революционных замыслах, генерал-губернатор, князь Прозоровский, преследуя масонов, считал сообщниками или единомышленниками их всех, служивших в то время в Московском университете, а П. И. Фонвизин был тогда его директором. Перед самым прибытием полиции для взятия его бумаг ему удалось истребить конституционный акт, который брат его ему вверил. Но третий брат, Александр Иванович, случившийся в то время у него, успел спасти Введение».
Вот как погибла конституция Фонвизина — Панина, но было спасено замечательное Введение к ней. Судя по рассказу декабриста, видно, что сама конституция была ещё опаснее Введения (недаром истребление бумаг началось с неё).
Денис Иванович Фонвизин, как и его «шефы», братья Панины, не дождался своего часа.
Хотя их планы отнюдь не были столь смелыми, как позже у Радищева, декабристов; хотя они собирались ограничить самодержца не столько в пользу народа, сколько в пользу аристократии,— но всё равно, в XVIII веке это было смело, тайно, крамольно…
«Уже и господин Фонвизин учит меня царствовать…»
Денис Фонвизин прятал конституцию, зато — выпустил в свет «Недоросля».
«Умри, Денис, лучше не напишешь!» — хохотал всемогущий фаворит Потёмкин, один из тех, кого Денис презирал, ограничивал, даже истреблял в своих тайных политических проектах…
«Крик ярости,— заметит много лет спустя Герцен,— притаился за личиной смеха, и вот из поколения в поколение стал раздаваться зловещий и исступлённый смех, который силился разорвать всякую связь с этим странным обществом, с этой нелепой средой, насмешники указывали на неё пальцем». Первым настоящим насмешником Герцен назвал именно Фонвизина: «Этот первый смех… далеко отозвался и разбудил фалангу насмешников, и их-то
Потаённая повесть, начавшаяся в свадебный день 29 сентября 1773 года (а по существу, раньше), как видим, растянулась на десятилетия — но где же конец истории?
Наступит день, когда на престоле окажется Павел; когда-то 19-летний принц жил мечтами в мире благородном, прекрасном, сентиментальном… Теперь 42-летний император вовсе не собирается ограничивать собственную власть…
Родственники Фонвизина, видно, не торопились представиться Павлу и в течение всего его царствования благоразумно сохраняли у себя подлинную рукопись Введения к конституции.
Вдова губернского прокурора Пузыревского подносит ему пакет конспиративных сочинений Фонвизина — Паниных вместе с «загробным» письмом к будущему императору (самой конституции у Пузыревской, очевидно, не было). Подробности эпизода нам неизвестны, но после этого Пузыревская получила пенсию, Никите Панину велено было соорудить памятник. И более ничего… «Рассуждение» Фонвизина и сопровождающие его документы были присоединены к секретным бумагам Павла, где лишь 35 лет спустя их обнаружили и представили Николаю I. От него рукопись поступила в Государственный архив с резолюцией: «Хранить, не распечатывая без собственноручного высочайшего повеления». Спустя ещё 70 лет именно этот писарский экземпляр «Рассуждения» был открыт и опубликован историком Е. С. Шумигорским… Но это уже XX век.
В Бронницах, подмосковном городке за полсотни километров от столицы, на главной площади у старого собора, сохранилось несколько могильных памятников. На одном из них имя «генерал-майора Михаила Александровича Фонвизина», умершего в имении Марьино, Бронницкого уезда, 30 апреля 1854 года. Надгробная надпись делалась с вызовом и, конечно, по заказу вдовы декабриста Натальи Дмитриевны: умерший был лишён чинов, звания, дворянства, наград за 1812-й и никак не мог именоваться генерал-майором, особенно пока ещё царствовал Николай I. Однако энергичная владелица Марьина, как видно, сумела добиться своего… рядом, за тою же оградой, памятник Ивану Александровичу Фонвизину. Брат декабриста и сам декабрист, он отделался двухмесячным заключением и двадцатилетним полицейским надзором; наконец, третий, за церковной оградой, Иван Иванович Пущин, «первый друг, друг бесценный» Пушкина, дождавшийся амнистии и закончивший дни здесь же, в Марьине (незадолго до кончины Пущин женился на Наталье Дмитриевне, вдове своего старого друга Михаила Фонвизина).
Среди «преступлений» Фонвизиных, Пущина и других декабристов было и оживление старинных бумаг XVIII века, которым приказано молчать, умереть.
В то время как один список «завещания» Фонвизина — Панина покоился в царских бумагах, другой, подлинный, из семьи Фонвизиных вышел наружу и сослужил службу членам тайных обществ. Советские учёные К. В. Пигарев и В. Г. Базанов обнаружили три копии, несколько изменённые по сравнению с подлинным текстом XVIII века и приспособленные ко временам пушкинско-рылеевским. На одной из таких копий редактор оставил подпись:
«Вьеварум» — именно так и назвал автор этой книги свою другую, более раннюю работу, посвящённую разным историческим тайнам XIX столетия…
К несчастью, как свидетельствуют современники, «подлинник конституционного „Рассуждения“ Дениса Фонвизина украл один букинист… и продал его П. П. Бекетову, который издавал в начале 1830-х годов сочинения Д.И. Фонвизина».
Так эта рукопись и не нашлась с тех пор…
В своих мемуарах, писавшихся в сибирской ссылке, Михаил Фонвизин, конечно, не забыл дядюшку Дениса Ивановича, чьи сочинения задевали к тому времени уже четвёртого императора.
Получив разрешение вернуться в Москву, старый, больной декабрист не рискнул взять рукопись с собой, ожидая обысков и проверок, но позаботился о её судьбе.
Было припрятано несколько списков, а первый подарен оставшемуся в Сибири И. И. Пущину. А затем пришли 1850-е годы, оживление страны перед крестьянской реформой, герценовская печать в Лондоне.
Именно из рук Пущина и его жены двинулись в путь записки Михаила Фонвизина, а от немногих счастливых обладателей — редкостное Введение в конституцию — «Рассуждение» Дениса Фонвизина.
В начале 1861 года в Лондоне появилась на свет вторая книжка «Исторического сборника Вольной русской типографии».
В небольшом томике, целиком посвящённом секретной истории, «встретились» разнообразные деятели прошлого: среди 16 материалов там появилось впервые славное «Рассуждение о непременных государственных законах» — Дениса Фонвизина, «друга свободы».
Герцен (как видно из его предисловия к «Историческому сборнику») понимал, от кого пришли почти все запретные тексты. «Не знаю,— можем ли мы, должны ли мы благодарить особ, приславших нам эти материалы, то есть имеем ли мы право на это. Во всяком случае, они должны принять нашу благодарность, как от читателей, за большее и большее обличение канцелярской тайны Зимнего дворца». Введение к утраченной русской конституции XVIII века и скудные сведения о ней самой — всё это не только отзвук того, «что быть могло, но стать не возмогло…». Это память об ожесточённой столетней борьбе: переворот 1762 года и первые замыслы Никиты Ивановича Панина; заговор 1773—1774 годов, «Рассуждение» Дениса Фонвизина и секретная сожжённая конституция; ещё через десятилетия — сибирские мемуары М. А. Фонвизина; публикация «Рассуждения» Герценом.
Как видим, 29 сентября 1773 года потянуло за собою целое столетие!
Но оказывается — это ещё не всё, что сцеплено с той свадьбой, теми поздравлениями и дарами…
В тот день, на свадьбе сына, вдруг возникает тень отца.
Глава шестая. 29 сентября 1773 года (продолжение)
В воспоминаниях поэта и государственного деятеля Гаврилы Романовича Державина, написанных, правда, много лет спустя, рисуется картина, напоминающая появление тени отца Гамлета… На свадебном пиру, где Екатерина II поздравляет нелюбимого сына, вдруг появляется, «садится за стол» оживший
Рассказ Державина не совсем точен, страшное известие достигло Петербурга несколько позже. Но дело не в этом… Важно, что именно такой представлялась современникам роковая связь событий.
В эти последние сентябрьские дни 1773 года, за 2000 вёрст от столицы, по уральским горам, степям, дорогам, крепостям разлетелись листки с неслыханными словами:
«Самодержавнаго амператора, нашего великаго государя, Петра Федаровича Всероссийскаго и прочая, и прочая, и прочая.
Во имянном моём указе изображено Яицкому войску: как вы, други мои, прежным царям служили до капли своей крови, дяды и отцы ваши, так и вы послужити за своё отечество мне, великому государю амператору Петру Федаравичу. Когда вы устоити за своё отечество, и ни истечёт ваша слава казачья от ныне и до веку и у детей ваших. Будити мною, великим государем, жалованы: казаки и калмыки и татары. И которые мне, государю императорскому величеству Петру Федаравичу, винныя были, и я, государь Пётр Федаравич, во всех виных прощаю и жаловаю я вас: рякою с вершын и до устья и землёю, и травами, и денежным жалованьям, и свиньцом, и порахам, и хлебным правиянтам.
Я, великий государь амператор, жалую вас, Пётр Федаравич».
Эти тексты 60 лет спустя прочитает великий ценитель, Александр Сергеевич Пушкин: «Первое возмутительное воззвание Пугачёва к яицким казакам есть удивительный образец народного красноречия, хотя и безграмотного. Оно тем более подействовало, что объявления, или публикации Рейнсдорпа, были писаны столь же вяло, как и правильно, длинными обиняками, с глаголами на конце периодов».
Иначе говоря, губернатор писал «германскими конструкциями» («немец ныряет в начале фразы, в конце же её выныривает с глаголом в зубах»).
Предыстория же великого бунта, приключения главного действующего лица, «великого государя амператора», стоят любого самого искусного, захватывающего повествования.
Итак, уходя и возвращаясь в наш день, 29 сентября 1773 года, припомним необыкновенную жизнь Емельяна Ивановича Пугачёва, а «на полях» той биографии кратко зафиксируем своё размышление и изумление.
На допросе в тайной экспедиции, 4 ноября 1774 года (то есть за 67 дней до казни), Пугачёв рассказал (а писарь за неграмотным записал), что родился он в донской станице Зимовейской «в доме деда своего»; «отец ево, Иван Михайлов, сын Пугачёв, был Донского ж войска Зимовейской станицы казак, от коего он слыхал, что ево отец, а ему, Емельке, дед Михайла… был Донского ж войска Зимовейской же станицы казак, а прозвище было ему Пугач. Мать ево, Емелькина, была Донского ж войска казака Михайлы дочь… и звали её Анна Михайловна…»
Емельян был четвёртым сыном и родился, как видно, в 1742 году, так как показал себе на допросе 32 года… Тут время поразмыслить.
Выходит, Пугачёв не прожил и 33-х лет; если и ошибался в возрасте (счёт времени у простых людей был приблизительный), то тогда, по другим сведениям, выходит, что лёг на плаху 34-летним. Так и так — немного: мало пожил, но «дел наделал», погулял…
Пушкин, который был ровесником Пугачёва, когда о нём писал,— Пушкин, кажется, был из числа немногих, кто заметил молодость, краткость жизни крестьянского вождя: «Однажды орёл спрашивал у ворона: скажи, ворон-птица, отчего живёшь ты на белом свете триста лет, а я всего-навсего только тридцать три года?»
Настоящий Пётр III был, правда, на 14 лет старше своего двойника, но кто же станет разбираться?
Задумаемся о другом. Как же сумел 30-летний неграмотный казак, небогатый, младший в семье, обыкновенной внешности («лицом смугловат, волосы стриженые, борода небольшая, обкладистая, чёрная; росту среднего…»), как сумел он зажечь пламя на пространстве более 600 тысяч квадратных километров (три Англии или две Италии!), как мог поднять, всколыхнуть, повлиять на жизнь нескольких миллионов человек, «поколебать государство от Сибири до Москвы и от Кубани до Муромских лесов» (Пушкин)?
В учебниках, научных и художественных сочинениях, разумеется, не раз писалось, что для того имелась почва, что крепостная Россия была подобна пороховому складу, готовому взорваться от искры… Но многим ли дано ту искру высечь? Пушкин знал о пяти самозванцах, действовавших до Пугачёва; сейчас известны уже десятки крестьянских «Петров III». Случалось, что удалой солдат, отчаянный мужик или мещанин вдруг объявляли себя настоящими императорами, сулили волю, поднимали сотни или десятки крестьян, но тут же пропадали — в кандалах, под кнутом; Пугачёв же, как видно, слово знал — был в своём роде одарён, талантлив необыкновенно. Иначе не сумел бы…
Снова перечитываем биографические сведения, с трудом и понемногу добытые в течение полутора веков из секретных допросов, донесений, приговоров екатерининского царствования.
В 14 лет Пугачёв теряет отца, делается самостоятельным казаком со своим участком земли; в 17 лет женится на казачьей дочери Софье Недюжевой, затем — призван и около 3 лет участвует во многих сражениях Семилетней войны, где взят полковником в ординарцы «за отличную проворность»…
Рано тогда выходили в люди: и казак, и дворянин в 14—17 лет уже обычно отвечали за себя, хозяйствовали, воевали, заводили семью… Между прочим, многое помогает нам понять в Пугачёве его земляк Григорий Мелехов: хозяйство, женитьба, военная служба в тех же летах; к тому же оба смуглы, сообразительны; посланные «воевать немца» — увидят, поймут, запомнят много больше, чем другие однополчане и одностаничники…
Пугачёв цел и невредим возвращается с Семилетней войны — ему нет и 20-ти. Потом пожил дома полтора года, дождался рождения сына, снова призван, на этот раз усмирять беглых раскольников; опять домой, затем — против турок, оставя в Зимовейской уже троих детей…
В турецкой кампании — два года и между прочим участвует в осаде Бендер под верховным началом того самого генерала Панина, который несколько лет спустя будет командовать подавлением пугачёвцев, а у пленного их вождя в ярости выдерет клок бороды.
Вернулся «из турок», и всё вроде бы у Пугача благополучно, «как у людей»: выжил, получил чин хорунжего…
Царская служба, однако, надоела — захотелось воли, да тут ещё «весьма заболел» — «гнили руки и ноги», чуть не помер.
Шёл 1771 год. До начала великой крестьянской войны остаётся два года с небольшим; но будущие участники и завтрашний вождь, конечно, и во сне не могли ничего подобного вообразить…
Если б одолела болезнь Пугачёва — как знать, нашёлся бы в ту же пору равный ему «зажигальщик»? А если б сразу не объявился, хотя бы несколькими годами позже,— неизвестно, что произошло бы за этот срок; возможно, многие пласты истории легли бы не так, в ином виде, и восстание тогда задержалось бы или совсем не началось.
Вот сколь важной была для судеб империи хворость малозаметного казака. Тем более что с этого как бы «всё и началось»!
1771 год. Пугачёв отправляется в Черкасск, просит у начальства отставки, но не получает. Между тем удачно лечится, узнаёт, что казачьи вольности поприжаты, что «ротмистры и полковники не так с казаками поступают».
Впервые приходит мысль бежать.
Скрылся один раз, недалеко — «шатался по Дону, по степям, две недели»; узнал, что из-за него арестовали мать,— поехал выручать, самого арестовали, второй раз бежал, «лежал в камышах и болотах», а затем вернулся домой. «В доме же ево не сыскивали, потому что не могли старшины думать, чтоб, наделав столько побегов, осмелился жить в доме же своём» (из допроса Пугачёва).
Повадка, удаль, талант уже видны хорошо — Пугачёв же ещё всей цены себе не знает…
1772 год. Предчувствуя, что всё же скоро арестуют, прощается с семьёй и бежит третий раз, на Терек. Там «старики согласно просили ево, Пугачёва, чтобы он взял на себя ходатайство за них»: ему собирают 20 рублей, вручают письма и отправляют в Петербург, просить об увеличении провианта и жалования.
Как быстро, выйдя из тех мест, где его размах не очень ценят (может быть, потому, что давно знают и мальчонкой, и юнцом),— как быстро он выходит в лидеры! Ещё понятно, если бы знал грамоту,— но нет, ему дают письма, которые он и прочесть не умеет…
Чем же брал? Как видно, умом, быстротою и, конечно, разговором: Пушкин заметил, что Пугачёв частенько говорил загадками, притчами. Уже пленённый и скованный, вот как отвечает на вопросы:
«Кто ты таков?» — спросил <Панин> у самозванца. «Емельян Иванов Пугачёв»,— отвечал тот. «Как же смел ты, вор, назваться государем?» — продолжал Панин. «Я не ворон (возразил Пугачёв, играя словами и изъясняясь, по своему обыкновению, иносказательно); я воронёнок, а ворон-то ещё летает».
Сцена очень характерная: из слова «вор» Пугачёв иронически извлекает «вóрона», складывает загадку-притчу, одновременно понятную и таинственную, сильно действующую на психологию простого казака, крестьянина, заводского рабочего. Пушкин точно знал, что притча о вороне «поразила народ, столпившийся у двора…».
Талант, повторим мы, и это свойство Пугача через толщу лет, сквозь туман предания и забвения, первым тонко чувствует Пушкин.
Осаждая крепость, где комендантом был отец будущего баснописца Крылова, Пугачёв, в случае успеха, конечно, расправился бы с семьёй этого офицера — и не было бы басен «дедушки Крылова», а пугачёвские отряды, заходившие в пушкинское Болдино, конечно, готовы были истребить и любого Пушкина… Но при том — разве Пугачёв в «Капитанской дочке» не вызывает симпатии, сочувствия? (Марина Цветаева находила, что «как Пугачёвым „Капитанской дочки“ нельзя не зачароваться, так от Пугачёва „Пугачёвского бунта“ нельзя не отвратиться».)
Разве Пушкин, хоть и шутил, не сохранил той симпатии, надписывая экземпляр своего «Пугачёва» другому поэту, знаменитому герою-партизану Денису Давыдову:
Поделиться книгой: