Помоги проекту - поделись книгой:
Однажды к нему в дом вошли двое военных. Радищев решил, что это кто-то из охраны, постоянно за ним следящей. Не успел, однако, разглядеть гостей, как они тихо позвали: «Отец!» Александр Николаевич, оказывается, не узнал старших сыновей. За то время, что они не виделись, мальчики превратились в офицеров.
Прошло ещё четыре года, и Радищеву вдруг передали, что он может вернуться в Петербург. На трон вступил новый царь Александр I, внук Екатерины II.
Радищева попросили вернуться на службу, участвовать в подготовляемых реформах.
Александр Николаевич был уже болен, волосы седые, говорить и писать ему нелегко…
К тому же он скоро узнал, что одним из его начальников назначен бывший фаворит Екатерины II граф Завадовский, который в 1790 году участвовал в суде над Радищевым.
Разве сам Радищев не написал когда-то в своей книге, что ни «помещик жестокосердый», ни один царь добровольно не уступит и малой части своей власти?
Помнил всё, но не смог удержаться, не смог отказаться — и начал опять давать советы о том, как улучшить жизнь крестьян, обновить государственное управление,— в общем, как «осчастливить Россию».
— Эх, Александр Николаевич,— сказал ему граф Завадовский,— никак не уймёшься, опять за своё!
Радищев расстроился. Он решил, что его, возможно, снова посадят в тюрьму за смелые идеи. Но второй раз идти в ссылку у него уже не было сил.
Дома Радищев спросил своих близких:
— Ну, что вы скажете, детушки, если меня опять сошлют в Сибирь?
Потом, говорят, прибавил:
— Потомство за меня отомстит.
Оставшись один, он принял яду.
Дети прибежали, вызвали придворного врача, но было уже поздно. Вскоре Радищева не стало.
Так окончилась жизнь Александра Николаевича Радищева. Врач, который пытался его спасти, печально произнёс: «Видно, что этот человек был очень несчастлив».
Меж тем копии с запрещённой книги Радищева продолжали расходиться по стране.
Рукопись же князя Щербатова «О повреждении нравов…» сохранялась у детей, потом у внуков князя-историка.
Жизнь потомков складывалась так, что сочинению, задевавшему восемь царей, лучше было не выходить наружу… Сначала — 1812 год, когда в московском пожаре сгорели тысячи драгоценных книг и манускриптов — в том числе «Слово о полку Игореве»: бумаги Щербатова уцелели чудом, на некоторых всё же — следы огня… Затем суровые гонения двух царей: как видим, вольный дух в этом семействе был силён и неистребим… Один внук, умный, весёлый Иван Щербатов, арестован и сослан на Кавказ; он был близок к декабристам, пытался заступиться за униженных, несчастных солдат. С Кавказа Щербатов-внук не вернётся… Его родная сестра, Наталья Щербатова, выйдет замуж за молодого, пылкого офицера-декабриста Фёдора Шаховского; несколько лет счастливой жизни, двое детей — а затем арест, ссылка мужа, его душевная болезнь, гибель…
Третий внук, сын одной из дочерей М. М. Щербатова, Михаил Спиридов, тоже декабрист, приговорённый к смерти, помилованный каторгой и умерший в Сибири…
Наконец, четвёртый внук (сын другой дочери князя-историка) — знаменитый деятель русской мысли, Пётр Яковлевич Чаадаев, которого Николай I велел объявить сумасшедшим за опасный образ мыслей…
Дети Радищева побаивались говорить о запретном сочинении отца, об его ссылке и самоубийстве. Внуки Щербатова молчали об архиве деда.
Только через 68 с лишним лет после смерти Щербатова историк М. П. Заболоцкий-Десятовский обнаруживает в архиве семьи Шаховских (прямых потомков Щербатова) важные неопубликованные бумаги предка.
17 мая 1858 года он писал Наталье Шаховской, вдове декабриста и внучке историка: «Вы приводите слова Гегеля, что мысль не пропадает. Да, как это справедливо, и надо признать, есть что-то таинственное в этой непропаже мысли, высказанной с убеждением, сердцем честным и правдивым… Отчего, например, не пропали, не сгнили (к чему они были уже так готовы) произведения Вашего деда, и отчего судьба натолкнула именно меня,— человека, так горячо сочувствующего ему в самых лучших, благородных его стремлениях, страждущего тем же, чем страдает он,— горячим сознанием нашего ничтожества, дисгармонии нашего механизма; болезненным раздражением при виде всякого насилия? Неужели всё это случай, простой, капризный, слепой случай!»
В результате ряд никогда не публиковавшихся работ Щербатова появляется в российской легальной печати — всё больше статьи по экономическим, финансовым делам; разумеется, главный труд — «О повреждении нравов…» — под запретом.
Но вот 15 апреля 1858 года вольная газета Герцена и Огарёва «Колокол» извещает из Лондона: «Печатается Князь М. М. Щербатов и А. Радищев (из Екатерининского века) с предисловием Искандера» (то есть Герцена). 15 июля того же года сообщалось о поступлении книги в продажу.
Итак, через 68 лет после ареста, запрета «Путешествия из Петербурга в Москву» книга ожила, вышла на свободу.
Через 68 лет после кончины Щербатова, печалившегося о «повреждении нравов», его потаённая рукопись (кем-то присланная из России) превращалась в книгу…
Идея соединить в одном томе двух столь разных деятелей — горячего революционера Радищева и благородного ценителя старины Щербатова,— идея, конечно, принадлежала самому Герцену. И вот какими словами «Искандер» приветствовал две тени далёкого XVIII столетия:
«
А. Радищев — смотрит вперёд, на него пахнуло сильным веянием последних лет XVIII века… Радищев гораздо ближе к нам, чем князь Щербатов; разумеется, его идеалы были так же высоко в небе, как идеалы Щербатова — глубоко в могиле; но это наши мечты, мечты декабристов».
В книге о прошлых веках легко переноситься через 20, 50, 68 лет… Но как долго, как бесконечно долго было в жизни. Радостно глядит 1858-й на далёкий 1790-й…
В том, 1790-м, медленно везут в Сибирь Радищева; глубоко прячутся тетради Щербатова…
Глава десятая. 1793-го года апреля 28 дня
«Тамбовского наместничества в Кирсановской округе в селе Никольском. Его высокородию господину бригадиру милостивому государю моему Сергею Михайловичу Лунину от тайного советника Никиты Артамоновича Муравьёва и гвардии капитана Михаила Никитича Муравьёва из Петербурга.
Dearest child! You did afford me the greatest pleasure by addressing me some lines in a language in which you can be by far my master[8].
Я вижу в этом доказательство твоей дружбы ко мне… Благоволящий к тебе дедушка Никита Артамонович заверяет тебя, равно как и твоих брата и сестру, в своих самых тёплых чувствах. Мишенька доказывает, что он любит Папиньку и помнит Маминьку, исполняя должность свою и стараясь сделаться добрым и способным человеком. Никитушка со временем будет догонять своего большого братца, а Катинька вырастет велика, чтоб иметь в них двух друзей, нежных и постоянных…»
Автор письма — один из просвещённейших людей своего времени, писатель, историк Михаил Никитич Муравьёв. Из Петербурга его послание будет недели через две доставлено в Тамбовскую глушь, где живут его четыре близких родственника: двое младших (Никитушка, Катинька) за малолетством ещё не сумеют прочитать, зато как обрадуются двое старших: тридцатипятилетний отставной бригадир Сергей Лунин и пятилетний Михаил Сергеевич, уже пишущий по-английски, но ещё нуждающийся в русском букваре.
Письмо петербургского дядюшки, можно сказать, «переполнено» роднёю, да какою! Упоминаются Иван Матвеевич и Захар Матвеевич Муравьёвы — друг другу родные братья, автору же письма — двоюродные… Там, в столице, они, оказывается, все съехались на семейное событие, и престарелый Никита Артамонович Муравьёв (отец Михайлы Никитича и дедушка пятилетнего «английского дворянина») крестит ещё одного Муравьёва, пополняющего славный «муравейник»,— Матвея Ивановича.
А через пять с небольшим месяцев из столицы в «Тамбовское наместничество» прибудет ещё одно
«Дни три назад у Захара Матвеевича родился сын и назван по имени дедушки Артамоном, который дядюшке и братцам и сестрицам рекомендуется. Батюшка изволил крестить…»
Итак, в письмах много — о младенцах.
1. О
2. Об
3. О
Через два года у Ивана Матвеевича родится ещё сын
Все — будущие декабристы! Семеро из одного «муравейника»; не считая более отдалённой родни.
Эти замечательные мальчишки появляются на последних листках в огромной пачке писем, исполненных свободным «екатерининским» почерком Михаила Никитича Муравьёва и старинной скорописью папаши Никиты Артамоновича, писем, что хранятся теперь в Отделе письменных источников Исторического музея в Москве.
Однако не будем торопиться… Не станем спешить к границе XIX столетия — того века, где этим мальчикам суждено совершать главные свои подвиги…
По давней уже нашей привычке вернёмся к началу той переписки, чтобы не торопясь снова достигнуть нашей даты, апреля 1793 года…
Отступим назад лет на 16—17, когда гвардии капитан Муравьёв был ещё сержантом; когда ещё здравствовали некоторые любезные ему люди, которые до 1793-го не доживут…
«Милостивому государю батюшке, действительному статскому советнику и Тверского наместничества Палаты гражданских дел Председателю Никите Артамоновичу Его превосходительству Муравьёву в Твери от сержанта Михайлы Муравьёва из Петербурга.
Милостивый государь батюшка Никита Артамонович! Получил письмо Ваше через Ивана Петровича Чаадаева, к Вам же в Тверь отправляется Николай Михайлович Лунин. Сейчас иду я к нему с письмами, прельщён случаем моего знакомства…
Матушка сестрица Федосья Никитишна! Где ты? Я вить право не знаю — здравствуй же, Фешинька, где ты ни есть — письмо без „здравствуй“ всё равно, что ученье ружейное без „слушай!“. Желаю тебе здоровья, это пуще всего, а после — веселья, что с здоровьем всегда не худо. У нас, сударыня, были веселья, маскерады. Съезжались в театре в харях и сарафанах и представили французские актёры трёх султанш… То-то хорошо, сестрица. В городе намедни и великолепные балеты: один предлинный новый дансер господин Лефевр выступает как журавль. В академии прошли диоптрику…
Eh bien. Comment са va?.. Et mon cher vieillard ce nouveau marquis m-r de Voltaire, s’accoutume-t-il aux façons de Tver? Et son confrère m-r Marmontel aussi? Je leur souhaiterai la barbe…[9]
В Париже ныне мущины убираются в две пукли в ряд над ухом, а третья, как женщины носят, висячую за ухом. Это постоянные, а щёголи — по восьми на стороне…
Нынешнее число срок векселя Елизаветы Абрамовны: прежде Ганнибалы хотели к ней писать, а нынче они и все разъехались, большой — к своей команде, а Осип Абрамович — в отставку, теперь поехал в Суйду…
Из Устреки на сих днях приходил Данила Дмитриев и принёс оброку 37 рублей 10 копеек. К Яковлеву пригнана целая лодка крестьян на продажу…
Я разъезжаю в карете и сыплю деньги полными руками… Голова моя вскружена на том, чтоб быть стихотворцем, но лень. Лень учиться и чувствовать. Должно ли истратить чувствительность, прилепляясь к минутным ощущениям? Из пути нашей жизни выбирать единые терния и проходить розы, не насладясь ими? Добродетели, вера, философия, природа, дружество, науки — сколько утешений!..
Вы изволите мне оказать своё удовольствие, что я по-итальянски морокую, а я того к вам не писал, что я купил Тасса и дал две монеты…
Сказывают, что государыня пожаловала 50 тысяч рублей Григорию Григорьевичу Орлову… Недавно видел я стихи г. Рубана к Семёну Гавриловичу Зоричу, за которые получил от государыни золотую табакерку с пятьюстами червонных. Не можно вообразить подлее лести и глупее стихов его. Со всякого стиха надобно разорваться от смеху и негодования…
Вчера был и братец Иван Матвеевич, и дядюшка Матвей Артамонович, и Захар Матвеевич, так Муравьёвых был целый муравейник…
Имею честь поздравить с общею радостью нашего отечества, с рождением сына Александра великому князю позавчера 12 декабря в три четверти одиннадцатого поутру.
Уверьтесь, батюшка и сестрица, что я счастлив вашим спокойствием и удовольствием… Я здоров, спокоен и празден…»
Пачки и тетради писем! Весёлые годы, счастливые дни, 1776, 1777-й…
Больше 20-ти лет пройдёт, прежде чем беззаботный гвардии сержант и сочинитель Михайла Никитич Муравьёв станет отцом декабристов Никиты (позже — и Александра), а юной тверской сестрице Федосье Никитичне (Фешиньке) ещё 10 лет не быть матерью Михаила Сергеевича Лунина. Совсем ещё зелёные кузены Иван Матвеевич и Захар Матвеевич скоро выйдут в офицеры, и не скоро, но в своё время, «для батюшек царей народят богатырей».
Всё будет, но ничего этого и никого из этих ещё нет. И пока ещё Яковлевы, предки Герцена, пригоняют лодку крестьян для продажи, Иван Петрович Чаадаев и Николай Михайлович Лунин не подозревают, сколь примечательные они дяди, а Осип Абрамович Ганнибал отнюдь не ощущает себя знаменитейшим из дедов…
Вольтер и «ступай, скотина», Торквато Тассо и «хари», 37 рублей оброку и «академия с диоптрикой», просвещение и старина соединяются, разъединяются, сталкиваются и отталкиваются, образуя пёстрые ситуации, характеры, стиль…
Постепенно, не торопясь сходят со сцены деды Михаила Муравьёва, которые про Торквато Тассо ещё слабо «морокали» и диоптрику изучали из-под петровской дубинки.
Екатерине служат способнейшие. Её орлам прощаются все пороки, кроме одного — бездарности. Отсюда победы и блеск… Михаил Никитич Муравьёв «разрывается от смеху», читая панегирик Зоричу, очередному фавориту царицы, но сам служит этой царице охотно и хорошо, а через несколько лет займёт высокие должности. Когда батюшку Никиту Артамоновича сделают сенатором и тайным советником, сын поздравит: «Будучи сенатором, Вы будете тем наслаждаться, что более получите способов нам добро делать». Дяди Лунина только что отличились при подавлении Пугачёва. Вельможа-поэт Державин восхищён: ему «и знать, и мыслить позволяют!..».
Но когда пройдёт век Екатерины и «дней Александровых прекрасное начало», тогда
Будущие михаилы никитичи со своей просвещённой чувствительностью либо в деревнях отсидятся, либо запротестуют; а в министры и сенаторы пойдёт сосед, обладающий всеми достоинствами, кроме таланта.
Разумеется, без Гараски за спиной и оброка из Устреки не смотрел бы гвардии сержант, как выступает журавлем дансер Лефевр. Допетровская «толстобрюхая старина», понятно, обходилась мужикам дешевле, чем «пукли над ухом» и «три султанши», так же как боярин с бородою был понятнее барина в парике.
Но история забавляется противоположностями, и без Муравьёвых, которые просвещаются, никогда бы не явились Муравьёвы, «которых вешают».
Но продолжаем перелистывать двухсотлетние письма.
«Матушка сестрица! Я было позабыл сказать „здравствуй“: письма без
У нас какой-то Лолли, славный музыкант, изображающий на скрипке всякую всячину. Прощай, Ванька не хочет прежде чаю дать, покуда письма не кончу…
Когда я увижу свою Фешиньку? Увижу большую и дай бог увидеть такую.
Нет ничего лучше, как ездить, а особливо в гости, а пуще к кому хочешь…
Я, слава богу, здоров и весел, а особливо потому, что <актёр> Дмитревский хвалил мою трагедию…»
В Тверь из столицы отправляются «зеркала, баночка с анчоусами, и посуда, и бочки с сахаром, и железная кровать».
Сержант же Михаил Никитич едет в Москву — послушать лекции в университете; бурно восхищается знаменитыми писателями: Сумароков! Херасков!
Привыкший к прямым петербургским проспектам, он жалуется на улицы и переулки «с кривулинами»; притом — пытается пристроить и перевод, сделанный сестрою: «Будь весела и не столько чувствительна. Или будь. Я не должен тебя учить».
А затем — большой, на несколько лет, перерыв в письмах: брат и сестра оказались в одном городе, Петербурге, ибо папашу, Никиту Артамоновича, перевели в столицу. Они в одном городе — и незачем переписываться.
Постоянная переписка возобновляется только 10 лет спустя.
На этот раз из Петербурга — в Тамбовскую губернию.
«1788 года сентября 25.
Мы нетерпеливо желаем слышать о благополучном приезде вашем во своясы… На вашем месте я бы имел случай наслаждаться спокойствием и сном и возвратился бы в город гораздо толще, чем поехал…
Поцелуем мысленно наших сельских дворянина и дворянку, их Алексашу и Мишу, пожелаем им здоровья, веселья, тёплых хором, мягкой постели, добросердечного товарища, наварных щей и полные житницы».
Михаил Никитич за десять лет из сержантов вышел в капитаны, из вольного слушателя и читателя — в одного из воспитателей царицыных внуков, Александра и Константина. Фешинька же стала Федосьей Никитичной Луниной, родила Сашеньку (вскоре умершего) и Мишеньку. Осенью 1788-го Лунины пустились в двухнедельный путь из столицы к тамбовским имениям. Отец и брат беспокоятся за «помещицу Лунину», она опять на сносях, и 30 марта 1789-го уж поздравляют «с Никитушкой».
Мы возвращаемся к тем временам, с которых началась эта глава.
«Я разделял отсюда ваши сельские забавы, путешествие в Земляное, обед на крыльце у почтенного старосты и радостные труды земледелия, которыми забавлялся помещик… Воображаю — маленькие на подушках или по полу, или по софе. Мишенька что-нибудь лепечет: сладкие слова, папенька и маменька. Никитушка учится ходить, валяется. У Серёжи в голове ищут, Фешинька speaks English[10].
Все мои надежды на мисс Жефрис, и я опасаюсь, чтоб Мишенька не стал говорить прежде матушки и прежде дядюшки, который довольно косноязычен… Читаются ли английские книги, мучат ли вас „th“ и стечения согласных, выговаривает ли Мишенька „God bless you“[11]. Английские книги (Стерн, Филдинг etc.) идут к вам в Тамбов очень долго. Неужто тамбовские клячи не хотят быть обременяемы английскою литературою из национальной гордости?
О вашем Мишеньке я давно просил уже Николая Ивановича <Салтыкова>, и он обещал. Я надеюсь скоро прислать к вам паспорт… <Речь идёт о зачислении в гвардейский полк. Однако больше об этом в письмах ничего нет, и заочные чины юному Лунину не пошли.>
Александра Фёдоровича Муравьёва убили крестьяне…
Город теперь занят удивительной переменою, происходящей во Франции. 7 июля там было восстание[12] целого вооружённого мещанства при приближении войск, которыми король или Совет его хотели воспрепятствовать установлению вольности. Бастилия срыта. Король на ратуше должен был всё подписать, что требовалось народным собранием…
В Царском Селе праздники по случаю побед над шведом. Наши знамёна взвиваются на струях дунайских, Василию Яковлевичу Чичагову пожалованы голубая лента[13] и 1400 душ. Теперь владычество морей принадлежит России, как мне владычество сна и чепухи… Мы видим победителей и градобрателей, и они воздыхают по счастливому преимуществу ничего не делать…
Поделиться книгой: