Программист в Сикстинской Капелле

— Привет, Алессандро Фосфоринелли! — нехотя поприветствовали меня почти десять высоких голосов. Мне стало страшно.

На меня набросили белый балахон, как у остальных, и дали в руки ноты.

— Надеюсь, ты знаешь мессу? — раздраженно поинтересовался сопранист с колючим взглядом.

— Я знаю ноты. Думаю, этого будет достаточно, чтобы исполнить всё как положено, — невозмутимо ответил я, в душе содрогаясь от ужаса.

— Прекрасно. Вот ноты твоего соло.

Как соло?! Меня чуть удар не хватил, шутка ли! Оказаться посреди ночи в Италии, без загранпаспорта, да не то, что в Италии, в самом её сердце — в Ватикане! А тут ещё тебе суют в руки ноты и требуют, чтобы ты спел соло! Ну Иваныч, ну шутник старый! С него всякое станется, но вот самому отправить трудоголика-программиста в страну, по которой тот грезил — это же что, это идеальный тимлид, однозначно! Только почему без моего ведома?

Очень тихо, чтобы окружающие не услышали и не разорвали меня на части, я обратился к маэстро Фьори:

— Послушайте, я достаточно давно занимаюсь музыкой и даже пел в детстве в церковном хоре, но… Я ни разу в жизни не пел соло!

— Опять это всё ваше консерваторское жеманство и кокетство! А у нас здесь Рим! Хочешь, не хочешь — пой, коли честь такую оказали. А коль не пел ещё соло, так… Когда-то нужно и начинать, — резко оборвал меня Фьори.

Я вспомнил вчерашние слова своего тимлида. Ну не может же он быть прав! Когда это он был прав?

— Что ж, надеюсь, этот день не станет для меня последним, — я нервно сглотнул, мое воображение рисовало виселицу, но не из одноимённой игры, которую я писал когда-то в детстве, а настоящую, трёхмерную, как в старых фильмах о пиратах.

Зажёгся свет от тысячи подсвечников, и многочисленный хор грянул торжественное песнопение.

Надо сказать, при первой же ноте у меня душа ушла в пятки. Вы когда-нибудь слышали хор мальчиков, к которому применили фильтры, усиливающие громкость, высокую форманту и подавляющие шум дыхания? Так вот: я сейчас всё это услышал.

Через несколько минут, с трудом адаптировавшись к этому выносящему мозг «музыкальному двадцатипроцессорному суперкомпьютеру», я всё же начал что-то подпевать по нотам.

Наконец подошла моя «очередь с приоритетом». Меня трясло, как старый железнодорожный вагон на Балтийском вокзале, и я, едва ли осознавая происходящее, начал петь своё злосчастное соло. К счастью, это оказалось известное мне произведение некоего Альджебри[8], которое я когда-то пытался воспроизвести по аудиозаписи.

Допев последнюю ноту, я, чувствуя как горят мои щёки и кружится голова, в холодном поту опустился на пол.

Я так и просидел на полу до конца мессы, горько сожалея о том, что позволил в бессознательном состоянии посадить себя в самолёт и отправить сюда.

— С тобой всё в порядке? — услышал я тихое контральто теплого тембра и почувствовал на своём мокром от пота плече мягкое прикосновение. Обернувшись, я увидел юношу среднего роста, с длинными рыжими волосами и огромными серыми глазами. Про себя я также отметил, что у незнакомца мягкие, но при этом аристократичные черты лица, делающие его похожим на античную богиню, Афину или Артемиду, с полотен известных итальянских художников. Он не был похож ни на кого из присутствующих «виртуозов», но единственный из всех выглядел живым и даже вызвал у меня симпатию, что случалось редко по отношению к людям.

— Я Доменико Мария Кассини, ведущий альт Капеллы.

— Алессандро Фосфоринелли, — угрюмо буркнул я. — Знаю, мое соло было ужасно.

— Ты прав, Алессандро, так петь нельзя, — с улыбкой ответил Доменико. — Сквозь зубы и совсем без эмоций. У кого ты учился?

— Я самоучка, — то ли с гордостью, то ли с горестью ответил я.

— Но у тебя прекрасный тембр, я бы с радостью взялся обучать тебя пению.

— Буду невероятно признателен вам за неоценимую помощь, — как можно более церемонно ответил я.

Доменико снял свой балахон, и я увидел его настоящий костюм — светло-голубой (кажется, этот цвет обозначается кодом #E0FFFF) камзол и такого же цвета панталоны. Признаюсь, костюм сидел на нём идеально, подчеркивая одновременно силу и изящество певца. Его фигура напоминала песочные часы: крепкие плечи и хорошо развитая грудная клетка переходили в тонкую талию, которая, в свою очередь, переходила в немного расширяющуюся линию бёдер. В какой-то момент мне даже почудилось, будто передо мной не virtuoso, а красивая девушка.

Что ж. Я последовал его примеру. Певец с интересом разглядывал мой «странный» костюм, да и самого меня, отчего я почувствовал себя неловко.

— Откуда ты, Алессандро?

— Из Санкт-Петербурга.

— А разве там есть «виртуозы»? — удивлённо вопросил Доменико, по-прежнему с нескрываемым интересом изучая меня.

— Чего там только нет, — с усмешкой ответил я. — Даже сбежавшие от хозяев носы, — я сам не понимал, зачем все это говорю.

Раньше из меня слова было клещами не выдернуть, а теперь сам с увлечением рассказывал новому знакомому всякий бред. Всё же меня не покидало смутное беспокойство.

Каким образом вдруг в Сикстинской Капелле оказались i virtuosi? Ведь, насколько я знал, последний известный нам «виртуоз» (тоже мой тёзка) умер в начале прошлого века. Мысль, показавшаяся вначале бредовой, после дедуктивного анализа оказалась единственным здравым аргументом.

— Могу я, в свою очередь, задать, возможно, дурацкий вопрос? Какой сейчас год?

— Тысяча семьсот двадцать шестой год от Рождества Христова, — непринуждённо ответил Доменико, и причём это было сказано с такою неподдельной искренностью, что я без малейшего сомнения поверил в этот абсурд.

Я со стоном сел на скамью. Нет, я всего мог ожидать и от себя, и от своего тимлида, который, как я думал, отправил меня, пьяного, в командировку. Но, миллион необработанных исключений мне в код! В восемнадцатый век?!

Я сидел на скамье, закрыв лицо руками и безуспешно пытаясь проснуться. Бедолага программист, один, в дремучем столетии без компьютеров и интернета, да ещё в окружении таких же инвалидов, как он сам!

— Надеюсь, ты не собираешься сидеть до ночи в Капелле? — мягкий голос Доменико вернул меня в эту безумную действительность. — Идём, я покажу тебе город, хоть и не обязан этого делать. но я хочу, чтобы ты проникся красотою утреннего Рима.

Глава 2. Сын капельмейстера

Мы вышли из Капеллы и отправились бродить по городу. Но перед этим мне пришлось набросить старый пыльный плащ и шляпу-треуголку, которые Доменико нашёл в сундуке на хорах.

— Это нужно для конспирации, — объяснил он мне. — Не обижайся, но твой костюм и причёска, как бы это сказать… Не совсем «из этой оперы».

Он был прав. Да и никто не будет слушать рассказ о путешествии во времени, сколь бы правдивым он ни был. Шутка ли, ведь в худшем случае меня могли казнить, как колдуна или еретика. Я вынужден был согласиться.

— Вам не кажется подозрительным мой внешний вид? Ведь здесь никто больше так не выглядит.

— Я не удивляюсь. Лет пять назад я пел в Венеции, во дворце Великого дожа. Среди его гостей был купец из твоей страны. Так тот вообще был в шубе и с длинной бородой.

Надо же, остались ещё на Руси нормальные люди (хоть и в восемнадцатом веке), а я раньше думал, что всех до единого «обновил до новой версии» «верховный админ» Пётр Первый, не предоставив беднягам право на выбор.

— Послушайте, синьор Кассини, — наконец собрался я с духом. — Вы очень удивитесь, когда узнаете, что я не только из России, но и, к тому же, из двадцать первого века?

— России… — при этих словах я обнаружил в глазах Доменико какую-то странную искру. — Знаешь, Алессандро, — без намёка на шутку ответил Доменико. — После многих лет пребывания в хоре Капеллы я уже ничему не удивляюсь.

— Но это невозможно с точки зрения науки, — пытался возразить я. — И нарушает свойства пространства и времени.

— Смотря какого пространства и смотря какого времени, — задумчиво ответил певец, но я тогда не уделил должного внимания этим словам, хотя и следовало бы.

— Но уж точно не евклидова, — попробовал пошутить я.

— А теперь я буду серьёзен, — в тёплом голосе Доменико появились ледяные ноты. — Откуда бы ты ни явился, будь осторожен в словах. Особенно здесь, в Капелле. Тебя могут услышать и донести кому следует.

— Я, всё-таки, не такая уж большая шишка, чтобы кому-то до меня было дело, — махнул рукой я. — Да и кому может понадобиться на меня доносить? Этим ребятам, которые вместо приветствия начали с порога меня оскорблять?

— Антонино и Энрико ангелы по сравнению с теми, кто по-настоящему здесь мутит воду. С твоего позволения, я воздержусь от дальнейшего разговора на эту тему.

* * *

Бродя по городу, я внимательно разглядывал окрестности. Узкие, словно железнодорожные тоннели в метро, римские улочки произвели на меня двойственное впечатление: старинные, живописные дома, как правило, блёклого желтовато-оранжевого или тёмно-рыжего цвета, словно впитавшие в себя лучи палящего южного солнца, контрастировали с мостовой, залитой лужами помоев и заваленной мусором, а где-то под окнами валялись сломанные стулья и табуретки.

Всё это вызвало у меня тоску, напомнив некоторые старинные дворы на Петроградской стороне, где я родился и прожил всё раннее детство, дворы, пронизанные сыростью и погрязшие в помоях. Вдоль улиц росли раскидистые платаны с серебристыми стволами и изящные пальмы, а кое-где возвышались набла-образные и напоминающие треугольники Серпинского кроны массивных хвойных деревьев. Наверное, те самые знаменитые «пинии Рима», подумал я, вспомнив название симфонической поэмы Отторино Респиги.

Несмотря на холодное время года, было относительно тепло, как поздней весной или ранней осенью; город буквально залит солнечным светом, что несколько непривычно для человека, привыкшего к серому, пасмурному небу и частым дождям. Воздух здесь тоже сильно отличался от питерского: он был настолько сухим, что я с непривычки задыхался, сильный ветер поднимал облака пыли. На ветру колыхались наши чёрные плащи, а длинные рыжие волосы Доменико развевались словно алые паруса.

Доменико отлично знал родной город и по пути рассказывал мне о местных достопримечательностях и потаённых уголках города, о которых я даже не слышал ни в одной передаче о путешествиях. И, конечно же, я не запомнил ни одного слова, заслушавшись этим сводящим с ума мягким контральто.

Довольно длительное время я шёл молча, созерцая красоту и безобразие великого города и наслаждаясь голосом своего проводника. Наконец я осмелился спросить:

— Как давно вы занимаетесь музыкой?

— С шести лет. Мой дед, органист, как-то раз взял меня с собой, чтобы я слушал и учился играть, как он. Маэстро Кассини сыграл первый аккорд, а меня вдруг что-то дёрнуло запеть. Мой голос услышал проходивший мимо кардинал Фраголини. Дальнейшая судьба маленького мальчика была решена. Точно так же поступили и с моим лучшим другом Алессандро, бывшим солистом…

Певец на минуту замолчал. В чистых, серо-зеленых глазах промелькнула едва заметная печаль. И ещё что-то, непонятное даже мне.

— Соболезную, — как можно более участливым тоном нарушил тишину я. — Но, простите за нескромный вопрос, почему ваш лучший друг покончил с собой?

— Он не смог смириться с уготованной ему судьбой. Он согласился на операцию лишь ради того, чтобы получить возможность петь в опере. Но увы, его голос оказался непригодным для сложных фиоритурных арий, а природная леность и невнимательность окончательно поставили крест на театральной карьере. Неблагодарный… ему ещё повезло, что по милости отца его приняли в Капеллу, он не осознавал своего счастья, которого оказываются лишены многие. Да, Алессандро. Горькая правда в том, что кастрат обречён либо на успех, либо на провал. Среднего не дано. Нож, который коснулся каждого из «виртуозов», либо делает сильнее, либо убивает.

Страшные слова Доменико, произнесённые спокойным, даже равнодушным тоном, заставили меня вспомнить события десятилетней давности.

Это состояние было ни с чем не сравнить. Выдергивание какого-то дурацкого зуба у доброго стоматолога после этого казалось мне ерундой. Шестнадцать уколов, шестнадцать!

От боли я терял сознание, и перед глазами у меня мелькали то ужасные шприцы, то белые халаты, то Фаринелли в костюме Люка Скайуокера, то молекулы альдегидов и кетонов, то распадающиеся ядра урана, и ещё много непонятного.

После местного наркоза, который решили применить из-за какой-то там непереносимости общего, я перестал чувствовать нижнюю половину тела. Наверное, то же самое испытывают парализованные в результате инсульта люди. Я ничего не чувствовал, медсестра хотела закрыть мне глаза повязкой, как в старые времена завязывали глаза перед казнью. Но я оттолкнул её руку. Настоящие герои смотрят в лицо своему врагу, коим для меня тогда был хирург, пожилой еврей с дергающимся глазом.

Вскоре всё было кончено. В меня влили пузырёк глюкозы и дали таблетку снотворного. Я проснулся на следующий день, к вечеру, и моим единственным желанием было заснуть навсегда. До меня, дурака, наконец, дошло, что со мной сделали… Но было уже поздно.

— Алессандро! — я очнулся от того, что меня назвали по имени.

— Да, — рассеянно произнёс я, до конца ещё не отойдя от внезапного воспоминания.

— Тебе кошмар приснился посреди дня, — покачал головой Доменико. — Но тебе не о чем беспокоиться: твой голос в хорошем состоянии. Благодари Господа за этот дар и обращайся с ним бережно, дабы не уподобиться несчастному Алессандро Прести.

Почти четырёхчасовая прогулка несколько нас измотала, пора бы расходиться по домам. Доменико жил в соседнем квартале, недалеко от Ватикана, вот только куда пойду я?

Впервые за свои никчёмные двадцать три года я понял, кто такие бомжи. У меня по понятным причинам не было в Риме того столетия знакомых, у кого можно остановиться, денег тоже не было, банковская карта превратилась здесь в бесполезный кусок пластика, и ею я не мог расплатиться за жильё. Единственное, что могло представлять хоть какую-то ценность, это мои дорогие механические часы с кварцевым механизмом и корпусом из чёрной пластмассы, да разрядившийся смартфон Samsung Galaxy, который теперь мог применяться разве что в качестве мухобойки.

— Весьма признателен вам за столь интересную экскурсию по городу, — вежливо поблагодарил я своего нечаянного спасителя и прекрасного экскурсовода Доменико. — Но мне необходимо вернуться домой. Может быть, вы посоветуете, каким образом я могу это сделать?

— В Санкт-Петербург? И в двадцать первый век… Увы, здесь я не могу ничем помочь, — ответил Доменико, аккуратно приобнимая меня за плечи, отчего я немного смутился. — Но пока что ты можешь остаться у меня.

Подобные слова, в любом другом состоянии, должны были вызвать у меня некоторые подозрения, но на тот момент я был настолько туп и беззащитен, что хватался за любую палочку какой бы то ни было помощи.

— Боюсь, я не смогу принять ваше предложение, — ответил я. — Все мои сбережения остались… там.

— Вернешь, когда получишь гонорар за спектакль, — усмехнулся Доменико, в его взгляде промелькнуло что-то неуловимое, что-то лисье.

— Какой спектакль? — в очередной раз я был в недоумении.

— Маэстро Альджебри, весьма талантливый композитор, ставит оперу в апреле. Причём, скажу по секрету, несколько вставных арий для неё написал я.

«Очень напоминает нашу коллективную разработку, — подумал я. — Каждый пишет свой модуль и тестирует его, независимо от прочих». Доменико продолжал:

— Думаю, ты неплохо смотрелся бы в роли Филомелы.

Что?! Играть женщину? Нет, это уже слишком! Кто-нибудь, разбудите меня!

Увидев мой явный испуг, Доменико лишь улыбнулся:

— Все «виртуозы» дебютируют в женских ролях. Если ты хочешь стать великим певцом, ты должен пройти через это.

«Ну конечно, а также через диван и объятия какого-нибудь старого сморчка?» — мгновенно домыслил я, премного наслышанный о всех «прелестях» театральной жизни, а также до колик напуганный ужасными вещами, описанными в одном историческом романе о «виртуозах».

— Я старый! — пытался придумать отговорку я.

— Ничуть, мы тебя загримируем, и будешь как новый, — поспешил заверить меня Доменико.

— Послушайте, я, конечно, вам премного благодарен, — наконец я решил высказать то, что меня поистине беспокоило. — Но вам-то я на что сдался?

Доменико с минуту помолчал. На его лице промелькнула едва заметная грусть.

— Знаешь, может это звучит странно. Ты похож на моего друга Алессандро. И я намерен сделать из тебя оперного «виртуоза».

Что поделать, по-видимому, засел я здесь надолго, и выбраться в своё время не представлялось возможным. Сидеть в чужом городе без денег тоже не вариант, потому что, как говорил Хлестаков, «мне тоже есть надо, я так совсем отощать могу!». По профессии я, понятное дело, здесь работать не мог — не на чем. Но, в самом деле, не просить же милостыню на ступенях собора Сан-Пьетро? Скрепя сердце, я принял не самое приятное, но оптимальное в данном случае решение.

— Делать нечего, я согласен играть в этом спектакле, — вздохнул я, подумав, что лучше ему не перечить, а то ещё передумает насчёт своего первого предложения.

— Браво, Алессандро! — воскликнул Доменико и вновь осторожно коснулся моего плеча.

— Но имейте в виду, я это делаю не по доброй воле, а от отчаяния, — буркнул в ответ я, не желая показать, будто бы сдаюсь. Ещё чего!

— Разве не для этого тебя вызвали в Рим, чтобы строить карьеру оперного «виртуоза»? — картинно удивился Доменико.

— Кто вызвал? Голос из космоса? Я сам не понял, как здесь очутился, — с горечью отозвался я. — Я сначала думал, что это мой начальник посадил меня в нетрезвом состоянии в… в карету, и отправил сюда.

— Значит, ты случайно оказался в Капелле? — в глазах Доменико прочиталось беспокойство. — И не помнишь, каким образом попал сюда?