Дело рук компьютера (сборник)

— Роза! — вскричал доктор Эссон, и в мгновение ока очутился на другом конце комнаты, поспешно отсоединяя провода. Затем он повернулся к девушке, безжизненно обмякшей в кресле.

— Позволь мне, папа, — спокойно сказала Гем. — И будь осторожен. Никто не знает, что происходило за твоей спиной все это время. Видишь, и компьютер молчит. Может быть, он специально готовил ее к покушению на твою жизнь.

Она сняла шапочку с головы Розы и нежно тронула ее за руку. Через мгновение глаза девушки открылись.

— Гем, — сказала она. — И доктор Эссон. — Переведя свой взгляд, она изумленно уставилась на панель компьютера.

— Что случилось, Роза? — мягко спросила Гем.

Казалось, девушка не расслышала вопроса.

— Теперь я понимаю, — шепотом произнесла она. — Компьютер хотел, чтобы вы нашли меня именно в подобном состоянии. Вы должны были узнать результат только после эксперимента. Доктор Эссон, — добавила она улыбаясь, — вы даже представить себе не можете, какой это замечательный компьютер.

Они молча уставились на нее. Она оставалась прежней Розой: стеснительной, нервной, готовой услужить в любую минуту, но в ней чувствовалась какая-то необъяснимая уверенность.

— Компьютер велел мне строго хранить тайну, — продолжала Роза. — Я знала, что поступаю неправильно, но тем не менее согласилась. Забавно, как быстро я поняла, почему мне пришлось учиться в специальной школе и устроиться на такую скучную, неинтересную работу… вот только не совсем ясно, почему вы с Гем были так добры ко мне.

— Не может быть, — прошептала Гем. — Не может компьютер сделать человека разумным, вложить разум туда, где его никогда не было раньше…

— Почему? — спросила Роза. — Разум — не более чем умение сопоставлять факты. Компьютер, к примеру, дает такое определение… — Она едва заметно улыбнулась. — «…Разум — это способность находить взаимосвязи и умение их корректировать при решении определенных проблем». Но ведь такая способность — лишь общий фактор для любого человеческого существа.

Внезапно она замолчала и густо покраснела.

— Я тут ни при чем, — извиняющимся тоном сказала она. — Я ведь только цитирую компьютер. Это он вложил в мой мозг знания. Интересно другое: ведь он считает себя куда менее разумным, чем нас. Видите ли, для решения любой конкретной задачи необходим не только тот самый «общий фактор», но и определенный подход… талант, если хотите. Так вот, талант есть у каждого из нас, а любой самый сложный компьютер начисто его лишен. Налаживая новые связи в моем мозгу, он смог научить меня лишь создавать логические построения, на основе которых появляется возможность прийти к определенному заключению. А затем — и он сам делает подобный вывод — я могу больше, чем он, так как обладаю способностью чувствовать, и не только музыку или живопись, но и механику, математику и многое другое, — одним словом, обладаю талантом. Вы меня понимаете?

— По-моему, да, — растерянно произнес доктор Эссон.

— Вот только боюсь, что теперь не смогу, как прежде, работать простой уборщицей, — с сожалением сказала Роза. — Как вы думаете, удастся мне устроиться к вам калькулятором?

— А вы умеете считать в уме? — спросила Гем.

— Да, компьютер объяснил мне основные принципы. Испытайте меня.

Лицо Розы стало совершенно несчастным.

— Я говорю серьезно, — умоляющим тоном сказала она. — Уж если умножать, то числа посложнее.

— Ну хорошо, — вмешался доктор Эссон. — Двадцать семь, сорок пять и пятнадцать.

В ту же секунду Роза принялась сыпать цифрами. Они довольно долго слушали, потом доктор Эссон поднял руку.

— Безусловно, компьютер сильно помог вам, Роза, — мягко сказал он, — Но не совсем так, как вы предполагали. Несомненно, он не хотел ничего плохого и действовал из самых лучших побуждений. Мы проведем самый тщательный анализ этого эксперимента, и за свою дальнейшую судьбу можете не беспокоиться. Но…

— Разве я неправильно сосчитала? — По щекам девушки медленно катились слезы.

— Боюсь, что нет. В результате должно получиться что-то около восемнадцати тысяч.

Лицо Розы, как по волшебству, прояснилось, и она облегченно вздохнула.

— Извините меня, пожалуйста, — сказала она. — Это я виновата. Но мне показалось, что вы просите умножить двадцать семь в сорок пятой степени на двадцать семь в пятнадцатой. Ради бога, простите.

Доктор Эссон и его дочь молча уставились друг на друга.

— Я уверен, — слабым голосом сказал доктор Эссон, — что вы сумеете устроиться к нам калькулятором, Роза.

Хосе Гарсиа Мартинес

Роб-ерт и Роб-ерта

Она смотрела, как он идет к ней, приближается, такой красивый, высокий, стройный. В груди у нее что-то начало весело позвякивать.

Роб-ерт увидел Роб-ерту еще издали. Она пришла точно в назначенное время — редкость для женщины.

— Привет, Роб-ерта!

— Привет, Роб-ерт!

Других слов им не потребовалось, и они молча зашагали к парку, прибежищу всех влюбленных. Красный диск солнца склонился к закату. Пели птицы. Газоны казались изумрудными. И однако, ни Роб-ерт, ни Роб-ерта не чувствовали себя счастливыми.

Но почему же?

Да очень просто: из-за роботов.

Роботов стало слишком много.

И виноваты в этом были братья Чапек, Айзек Азимов и все остальные, кто когда-то писал рассказы о роботах, внешне неотличимых от человека. Заводы выпустили миллионы роботов, похожих на человека как две капли воды, и теперь уже было невозможно сразу определить, кто существо из плоти и крови, а кто робот. Да, конечно, во всем виноваты были братья Чапек, Азимов и остальные из той компании — мысль подали они, а заводы лишь претворили ее в действительность.

И плохо было то, что люди роботам нравились.

Робот вооружался тысячью хитростей и уловок, кружил человеку голову и тащил его к священнику, а потом выяснялось, что человек женат на роботе, выдавшем себя за женщину, и нет никакой возможности разорвать этот союз: в свое время роботы позаботились о точном определении своих прав, и начали они с того, что добились утверждения нерасторжимости брака между роботом и человеком. И человеку приходилось влачить это бремя до самой смерти, а если он пытался расстаться с роботом, выдававшим себя за женщину, полиция хватала его, и ему приходилось очень плохо. Столь же опасны были роботы, притворявшиеся мужчинами. Робот, притворяющийся женщиной, в девяти случаях из десяти выглядит привлекательнее и обладает лучшими манерами, чем любая настоящая женщина. Но над роботами, выдававшими себя за мужчин, все смеялись, и потому они прикидывались юношами из знатных семей, недалекими и сильными, какими часто бывают настоящие молодые люди, и влюбляли в себя девушек. И когда после свадьбы девушка обнаруживала, что полюбила машину, дело кончалось нервным расстройством.

Роб-ерт взял Роб-ерту за локоть.

Узнать на ощупь, робот она или человек, он, разумеется, не мог — роботов делали очень хорошо.

— Сядем на скамейку?

— Сядем.

Роб-ерта села и положила ногу на ногу: скри-икк.

Роб-ерт сделал вид, будто не слышал скрипа, который издало колено Роб-ерты. Он заговорил как страстный влюбленный, горячо и романтично, а потом полез в карман за сигаретами.

Р-ризжж, рр-ризжж, проскрипел его локоть.

Роб-ерта не показала виду, что услышала, хотя прекрасно знала: если чей-нибудь локоть так скрипит, то это только потому, что он плохо смазан.

— Ты удивительная! — прошептали губы Роб-ерта около ее уха.

Но едва они коснулись ее точеного ушка, как оно тонко скрипнуло: з-аж.

Инстинктивно он отпрянул назад, и в пояснице у него проскрежетало: скр-режж.

Роб-ерта в замешательстве почесала себе подбородок, и ее нижняя челюсть издала нежное: кр-рисс, кр-расс, кр-рисс, кр-расс.

— Хватит! — заорал Роб-ерт и вскочил на ноги.

Дз-зи-ии, дз-зи-ии, лязгнули его суставы.

— Да, хватит! — в тон ему закричала Роб-ерта, и внутри у нее что-то громко щелкнуло: кчик.

— Ты меня не проведешь — такое услышишь только у робота! Хоть бы смазалась получше перед тем, как идти на свидание! То-то я смотрю — уж слишком хорошенькая, настоящие женщины такими не бывают!

— Я настоящая женщина… почти целиком. Единственного робота из нас зовут Роб-ерт. Ты скрипишь как дверь с ржавыми петлями.

Глаза ее метали молнии.

— Нет, Роб-ерта, я человек.

Оба растерянные, они посмотрели друг на друга. Роб-ерт мог увильнуть от ответа на заданный ему прямой вопрос, по долго скрывать правду о себе ему все равно бы не удалось — это знал каждый.

— Так твои поскрипывания…

— И твои…

— Просто я много раз попадал в автомобильные аварии. Раз двадцать, если не ошибаюсь. Одна рука у меня протезная, поясничные позвонки на подшипниках, и в левой коленной чашечке тоже небольшой механизм.

— Роб-ерт! — вырвался у нее вздох облегчения. — Все как у меня. Ноги потеряла однажды в воскресенье вечером — возвращалась, как все, с загородной прогулки. Ухо — когда однажды поспорила из-за места на автостоянке. А челюсть — когда моя машина врезалась в дерево. Конечно, есть кое-какие протезы, но все равно я не робот, а человек!

— Роб-ерта, я люблю тебя! Хочешь выйти за меня замуж?

— Дорогой… а протезы?

— Мы с тобой в одинаковом положении, любимая. Да и важно ли это вообще? А потом, учитывая, какое теперь движение на улицах…

Они обнялись.

Тр-рикк, щелкнуло что-то в ней.

Дзиньк, звякнуло в нем.

Их переполняло счастье, и они не обратили на эти звуки никакого внимания. Они оба люди, а не роботы — это было самое главное.

Солнце опускалось за деревья парка.

Такими изумрудными газоны не были еще никогда.

Уолтер М. Миллер-младший

Я сотворил тебя

Он покончил с противником, и это полностью исчерпало его силы. Ночь скрывала его лежбище на вершине утеса. Измотанный, безучастный, израненный, он громоздился на черном утесе под черным небом, и его конечности ни на мгновение не переставали ощупывать грунт, а единственное, похожее на тарелку, ухо медленно и безостановочно вращалось, прослушивая прилегающую местность и небосвод. Кроме того жалкого существа, которое все еще копошилось в пещере, ничто не подавало признаков жизни. То, что все вокруг замерло, было хорошо. Он ненавидел звуки и движение. Ненависть к ним была заложена в его натуре. Что же касается того существа в пещере, то все равно до рассвета он не мог им заняться.

Между тем забившееся в скалы существо продолжало бормотать:

— Помогите! Что вы там — подохли все, что ли? Вы меня слышите? Говорит Сойер. Сойер вызывает всех, кто его слышит! Сойер вызывает любую станцию…

Бормотание то и дело прерывалось, в нем отсутствовал четкий ритм. Он попробовал абстрагироваться от этих звуков — они нарушали покой. Космический холод пронизывал его насквозь. Солнце зашло, и теперь на двести пятьдесят часов воцарилась почти полная тьма, если не считать тусклого света Земли, от которого нельзя было ждать пищи, и света звезд, по которым он отсчитывал время.

Израненный, он высился на утесе, предчувствуя появление нового врага. Последний враг пришел из Антимира в его Мир в конце дня. Враг шел нагло, не прибегая ни к оборонительным маневрам, ни к наступательному огню. Он легко уничтожил их — сначала огромного неуклюжего противника, грохотавшего на своих колесах, а потом и более мелких, которые выскакивали из чрева этой громадины. Он убил их одного за другим, кроме того, который заполз в пещеру и спрятался, забаррикадировавшись в ней.

Он ждал, пока этот враг выползет из пещеры. Со своей удобной позиции на утесе он контролировал пересеченную местность в радиусе нескольких километров — и кратеры, и расселины, и голые пространства пылевой равнины, простиравшейся к западу, и скалы, и прямоугольник Святилища возле Башни, бывшей центром его Мира. Пещера находилась у подножия скалы, расположенной всего в тысяче метров к юго-востоку от его утеса. Спиттеры малого калибра держали вход в пещеру под прицелом — спасения для противника не было.

Он переносил бормотание ненавистного врага так же, как боль, — покорно, ожидая передышки. Боль возникла уже много восходов Солнца назад, но раны никак не заживали. Травмы притупили некоторые из его чувств и вывели из строя часть активаторов. Теперь он уже был не в состоянии поймать тот тоненький энергетический луч, который безопасно провел бы его через Антимир к Месту Творения. И больше не чувствовал разницы в импульсах Врагов и Врачевателей. Теперь все они стали его врагами.

— Полковник Обри, говорит Сойер. Отвечайте! Я попал в ловушку на складе боеприпасов! Остальные, вероятно, погибли. Обри, говорит Сойер. Обри, говорит Сойер. Слушайте! У меня остался только один кислородный баллон, слышите! Полковник, отвечайте!

Колебания в скальном грунте… Только они, эти слабые, вызывавшие раздражение колебания и нарушали благословенное спокойствие охраняемого им Мира. Противник уничтожен, за исключением жалкого урода там, в пещере. Впрочем, и этот обезврежен и не выходит оттуда.

Раны будили в нем тупую злобу. Он не мог подавить тревожные сигналы, посылаемые в мозг поврежденными членами, не мог совершить и того, чего настойчиво требовал разбуженный болевыми сигналами мозг. Страдая и ненавидя, недвижимо высился он на утесе.

Он ненавидел ночь, потому что ночью не было пищи. Каждый день он поглощал солнечный свет, накапливая силы для долгой-долгой вахты в темноте, но когда наступал конец дня, с ним приходила и слабость, а голод начинал свирепо грызть его внутренности. Хорошо еще, что ночь выдалась спокойной и он может использовать часть энергии на защиту себя от холода. Ведь если холод проникнет сквозь защитный слой, органы чувств начнут подавать сигналы тревоги и боль станет еще сильней.

Боль была всюду. И если исключить азарт сражения, то ничто, кроме поглощения солнечной энергии, не приносило ему удовлетворения. Защищать Святилище, восстанавливать в своем Мире безмолвие, убивать противника — таковы были радости битвы. Он познал их.

Он хорошо изучил свой Мир. Знал каждый квадратный дюйм его поверхности, вплоть до Болевого Периметра, за который заходить было запрещено. Он знал и особенности рельефа Ничейной Полосы за этим Периметром, изучив их с помощью дистанционного наблюдения. Мир, Ничейная Полоса, Антимир — оба последних были по Ту Сторону — составляли его Вселенную.

— Помогите, помогите, помогите! Говорит капитан Джон Хобин Сойер из отдела обучения и программирования автокибернетических войск, временно прикомандированный к ремонтному отряду Луна-16. Есть кто-нибудь живой на Луне? Слушайте! Мне плохо! Один бог знает, сколько дней я тут проторчал… в скафандре. Он воняет! Вам-то не приходилось жить в нем целыми днями. Мне очень плохо. Выручайте!

Антимир был местом, откуда приходили враги. Если враг нарушал внешнюю границу, он подлежал уничтожению. В этом заключалась Главная Истина, познанная им в День Творения. Только Врачеватели могли безнаказанно передвигаться по всей территории, но Врачевателей для него больше не было: теперь он уже не мог ни узнать их, ни вызвать.

Он познал свою сущность. Познал, изучая раны и повреждения, исследуя свое внутреннее устройство. Только он был присущ этому Миру, все остальное лежало по Ту Сторону. Он знал свои функции, свое умение, свои возможности. Он умел прослушивать грунт конечностями, умел увидеть все вокруг себя при помощи многочисленных глаз. Он зондировал небо лучевыми импульсами. Он ощущал малейшие колебания скальной породы. На поверхности различал недоступную обычному глазу игру звездного света, теплоотдачу холодного грунта и отражение импульсов, посылаемых Башней. В небе он видел невидимые звезды и слышал отраженное эхо радиоволн, доходивших до Земли. Страдая от дикой грызущей боли, он ждал рассвета.

Прошел час, и существо в пещере зашевелилось. Он прислушался к слабым царапающим звукам, доносившимся сквозь скальный грунт. Опустил вниз самый чуткий из своих датчиков и проследил за их направлением. Последний его враг тихо полз к выходу из пещеры. Он навел спиттер малого калибра на черный шрам у подножия скалы, освещенной светом Земли. Выпустил серию ярких трассирующих пуль и увидел, как они рикошетируют в безвоздушное пространство блестящими бесшумными искрами.

— Мерзкое, грязное, проклятое страшилище, дай мне покой! Безжалостный Джаггернаут, ведь это же я — Сойер! Неужели ты забыл меня? Я помогал обучать тебя десять лет назад. Ты был тогда новобранцем — ха-ха-ха! Такой тупой кибернетический новобранец!.. С огневой силой целого полка… Дай мне уйти отсюда… Дай мне уйти…

Последний враг снова пополз к выходу. И снова ударила очередь, отогнав его назад. Опять вибрация в горной породе:

— Я — друг! Война кончилась. Несколько месяцев назад… земных месяцев. Не понимаешь, Ворчун? В дни, когда ты был новобранцем, мы прозвали тебя Ворчуном. Это было еще до того, как мы научили тебя убивать. Ворчун… Самоходная самопрограммирующаяся батарея. Не узнаешь своего папочку, сынок?

Вибрация раздражала. Неожиданно вспыхнул гнев, он развернулся, легко маневрируя своим огромным телом. Ревя моторами, съехал с утеса, направляясь к склону холма, опять развернулся и загромыхал вниз по склону. Он промчался по равнине и круто затормозил в пятидесяти метрах от пещеры. Гейзеры пыли поднялись от его гусениц и опали. Он снова прислушался. Пещера молчала.

Снова вибрация:

— Уходи, сынок, дай папочке умереть спокойно…

Он навел спиттер в самый центр черного отверстия и выпустил две сотни трассирующих пуль. Подумал об атомной гранате, но его арсенал и так сильно истощился. Он опять прислушался, следя за пещерой. Ростом он раз в пять превосходил того, кто там прятался. Затем повернулся и загромыхал через равнину, чтобы снова занять пост на утесе. Отдаленное движение — там, далеко за пределами Ничейной Полосы — едва скользнуло в его сознании, но было слишком слабым, чтобы вызвать беспокойство.

Существо в пещере опять закопошилось:

— Мне пробило скафандр, слышите! Пробило скафандр! Осколком камня! Небольшая дырка, но пластикат не работает. Скафандр! Сойер вызывает Обри. Сойер вызывает Обри. Лунный-16 вызывает базу. Примите сообщение, прием. Хи-хи-хи. Надо соблюдать правила. Я ранен. Пробит скафандр. Помогите!