На растительной пище

-- Василий Андреич, я затоплю. камин! -- прибавил он более спокойным тоном.

-- Я сам затоплю! -- суетливо возразил Веревцов, принимаясь разгребать загнету.

-- Нет, я! Сидите, сидите!.. -- настойчиво повторил Алексеев.

Не обращая внимания на протесты хозяина, он проворно открыл камин, поставил в него охапку поленьев и раздул горящие угли. Он был ловок на всякую ручную работу, и домашние хлопоты отнимали у него только минимум необходимого времени.

-- Как хорошо! -- сказал он, когда дрова разгорелись ясным пламенем. -- У вас и дрова добрые, -- прибавил он, с благодарностью взглянув на Василия Андреича. -- А мои злые, тонкие такие, длинные!.. Трещат, брызжутся углями прямо в лицо. А я у вас останусь! -- прибавил он, помешивая палкой в камине. -- Можно?

-- Милости просим! -- сказал Веревцов, радостно оживляясь.

Собственно говоря, он так привык к одиночеству, что всякое сожительство тяготило его, но теперь ему казалось, что Алексеев для него самый подходящий товарищ.

-- Я сейчас от Горского, -- начал рассказывать Алексеев, подвигая свой чурбан поближе к пламени. -- Знаете, он меня ночью задушить хотел, -- пояснил он мимоходом. -- Уж я же ему и напел. "Днём, -- говорю, -- ты товарищ, а ночью ты вампир... Тебя, -- говорю, -- на костре бы сжечь следовало"...

-- Какой вампир, какой костёр? -- с неудовольствием сказал Василий Андреич. -- Ерунда это всё... Вот, скажите, пожалуйста, вы запираете двери на ночь?..

-- Конечно, запираю! -- с живостью подтвердил Алексеев. -- Засовы изнутри сделал железные...

-- Ну, как же живой человек может пройти сквозь запертые двери?..

-- А рентгеновские лучи проходят! -- возразил Алексеев, дико и лукаво усмехаясь. -- Ну, и эти так же!..

-- Как же мы с вами будем жить? -- спросил Алексеев через минуту.

-- Вот я вам тут кровать поставлю! А верстак вытащим вон! -- сказал Веревцов, указывая на переднее место.

-- А это окно можно открыть? -- спросил Алексеев, указывая на один из травяных матов, покрытый белой ледяной инкрустацией. -- Здесь слишком темно!.. Я люблю свет!..

-- Не знаю! -- сомнительным тоном сказал Веревцов. -- Холодно будет!..

-- Мы будем топить! -- уверял Алексеев. -- Вот увидите.

-- Я открою! -- просительно сказал он.

-- Ну, как хотите! -- нерешительно согласился Веревцов.

Он посмотрел кругом себя, и ему действительно показалось, что в юрте очень темно.

Алексеев вооружился топором и принялся очень искусно отбивать ледяные наслоения на окне, стараясь не потревожить льдины, наложенной снаружи. Раздражительное состояние его заметно утихало.

-- Скажите, голубчик, -- сказал он, останавливаясь на минуту и поворачиваясь к Веревцову. -- Они ведь не ходят к вам ночью?..

-- Ночью все спят! -- возразил Веревцов. -- Никто не ходит!..

-- А если придут, так вы их не пустите? -- настаивал Алексеев. -- Не пустите, да?..

-- Никто не придёт ночью! -- повторил Василий Андреич. -- Ночью все спят...

-- Ну, так мы с вами заживём! -- заговорил Алексеев уже весело, опять принимаясь за топор. -- Вот увидите!.. Я буду вам помогать. Я умею работать!.. Вы что теперь работаете, Василий Андреич?

-- Хорошо! -- одобрительно сказал Веревцов. -- Вот, теплее станет, будем водопровод устраивать...

-- Водопровод!.. Чудесно! -- воскликнул Алексеев. -- Проведём домой воду, и не нужно будет ходить на реку...

В борьбе с призраками он перестал обращать внимание на действительность, и предприятие Веревцова, давно известное всему городу, представлялось ему как совершенно новое.

-- Не для этого, -- возразил Веревцов, -- а для того, чтобы огород поливать.

-- А, это ещё лучше! -- с искренним восхищением воскликнул Алексеев. -- Огород разведём, сад, цветники... Водопроводы собственные устроим. Пусть они увидят, как мы умеем жить!..

-- Знаете что, голубчик? -- прибавил он, управившись с окном и критическим взглядом окидывая убранство юрты. -- Надо бы здесь убрать немножко!..

-- Что убрать? -- удивился, в свою очередь, Веревцов.

Ему казалось, что чистота и порядок в юрте совершенно удовлетворительны.

-- Мало ли что? -- ответил Алексеев осторожно. -- Пол вымыть, стены выскоблить... Вот, этим вещам своё место найти!..

Он указал на кучку разрозненных столярных и слесарных инструментов, сложенных в полуизломанном деревянном ящике у изголовья кровати.

-- Вот, вы увидите! -- продолжал он.

-- Мы здесь зеркало повесим, -- указал он место на стене. -- У меня есть зеркало. А здесь -- календарь. У вас есть календарь, Василий Андреич?..

-- Вот календарь! -- указал Веревцов на маленький пакет грязных бумажек, прибитый над изголовьем постели. -- Только очень маленький.

-- Ничего! -- успокоительно сказал Алексеев. -- А какой сегодня день? Воскресенье?.. -- спросил он, приглядываясь к календарю.

-- Да, воскресенье! -- подтвердил Веревцов. -- День воскресный!..

-- А к вам не придут гости? -- спросил Алексеев, внезапно припоминая. -- Они к вам ходят, кажется, по воскресеньям... Сегодня тоже придут, да?..

-- Не знаю! -- правдиво возразил Веревцов. -- Может быть, и придут.

-- Зачем? -- заговорил Алексеев, снова приходя в возбуждённое состояние. -- Не нужно!..

-- Голубчик! -- прибавил он просительно, немного успокоившись. -- Пойдите к ним и скажите, пусть они не ходят. Нам их не нужно!.. Пожалуйста, пойдите!..

-- Как же я оставлю вас одного? -- нерешительно спросил Веревцов.

С самого утра он думал о том, что не успел поблагодарить Ястребова за его колоды.

-- Одного?.. -- повторил с удивлением Алексеев. -- Одному мне хорошо. Лишь бы те не приходили. Пойдите, голубчик, удержите их, пожалуйста!..

-- А я, пока вы ходите, приберу немного! -- прибавил он вкрадчиво. -- Увидите, как хорошо будет!.. Только вы пойдите...

Он сам подал шапку Веревцову и тихонько толкнул его к двери.

Дневная заря стала уже склоняться к западу, -- знак, что после полудня прошло два или три часа. Мороз был гораздо слабее вчерашнего; с западной стороны по небу стлались лёгкие облака, располагаясь венцом как лучи сияния. На реке помаленьку начинался ветер. Оттуда налетали первые слабые порывы, принося с собой струйки сухого снега, сорванные с отверделых сугробов и речных заструг.

Ястребов жил по другую сторону изгороди на так называемом "Голодном конце". Это была небольшая слободка париев, обособившаяся от города. В центре её стояла больница в виде безобразной юрты, наполовину вросшей в землю. Порядки этой больницы были ещё уродливее её наружности. В неё принимались только самые тяжкие больные, насквозь изъеденные дурной болезнью [сифилис] или проказой и брошенные родными на произвол судьбы. Избушки, окружавшие больницу, относились к ней как подготовительная ступень, но пока человек имел силу ходить на ногах и вылавливать немного рыбы на пропитание, он считался здоровым.

Веревцову пришлось проходить мимо больницы по дороге к Ястребову. Больничный служитель Ермолай -- с перекошенным лицом и глазами без ресниц -- разговаривал с человеческой головой, слегка высунувшейся из-за полуоткрытой двери. Голова была вся обмотана тряпками; только огромные глаза сверкали как из-под маски лихорадочно воспалённым блеском.

-- Скажи вахтёру, -- шипела голова чуть слышным, слегка клокочущим шёпотом, -- третий день не евши... С голоду помираем...

-- Вахтёр еду себе забрал! -- объяснял Ермолай с эпическим спокойствием. -- "Больным, -- говорит, -- подаяние носят... Будет с них!.."

Голос Ермолая был тонкий, дребезжащий и напоминал жужжание мухи в стеклянном стакане. Он составлял предмет постоянного любопытства для пропадинских ребятишек, и даже в эту самую минуту хоровод маленьких девочек, чёрных как галчата и одетых в рваные лохмотья, весело приплясывал за спиной Ермолая, под предводительством его собственной дочери Улитки, припевая известную на Пропаде песенку:

У Ермошки, у Ермошки

Гудят в носу мошки.

-- Кишь, проклятые! -- огрызнулся Ермолай.

-- "Подаянием, -- мол, -- живите!" -- прожужжал он ещё раз.

-- Мало! -- шипела голова. -- Двенадцать человек больных-то. Скажи вахтёру, пускай по рыбине пришлёт!.. Поползём, мотри, по городу, опять худо будет...

В прошлом году больные, побуждаемые голодом, в виде экстренной меры отправились из дома в дом просить милостыню. Необыкновенный кортеж подействовал даже на закалённые пропадинские нервы, но мера эта была обоюдоострая, ибо жители боялись проказы как огня и готовы были перестрелять всех больных, чтоб избежать соприкосновения с ними.

Ястребов жил на самом краю слободки в избушке, переделанной из старого амбара и с виду совершенно непригодной для человеческого жилья. Он завалил её землёй и снегом до самой кровли, и только одно маленькое оконце чернело как амбразура из-под белого снежного окопа. Вместо льдины окно было затянуто тряпкой. Маленькая дверь, толсто обшитая обрывками шкур, походила скорее на тюфяк. Иногда она так плотно примерзала к косякам, что открыть её можно было только при помощи топора.

Подойдя к этому своеобразному жилищу, Веревцов нерешительно остановился. Дверь была плотно закрыта и раздулась как от водянки, но из каменной трубы поднималась тонкая струя дрожащего воздуха в знак того, что топка давно окончена, и последнее тепло улетает наружу.

"Дома, должно быть!" -- подумал Василий Андреич и постучался сперва деликатно, потом довольно громко, но так же безрезультатно. Он постоял ещё несколько секунд, поглядел на струйку тепла, трепетавшую над трубой, и, внезапно схватившись за ручку двери, изо всех сил потянул её к себе. Члены пропадинской колонии сторожили друг друга и недоверчиво относились к запертым дверям, не подававшим голоса.

Дверь щёлкнула как из пистолета и распахнулась настежь. В глубине избушки обрисовалась крупная фигура Ястребова, сидевшая поперёк кровати. Опасаясь окончательно остудить избу, Веревцов протиснулся внутрь и закрыл за собою дверь.

Внутри было темно как в погребе. Свет проходил только сверху, сквозь отверстие трубы, ибо тряпичное окно совершенно заросло инеем. Ястребов сидел, опустив ноги на пол и опираясь руками в колени, так как кровать была слишком низка; глаза его были устремлены на противоположную стену. При входе Веревцова он даже не пошевельнулся.

-- Что вы делаете? -- сказал Веревцов не совсем уверенным тоном.

Никогда нельзя было знать, чего можно ожидать от Ястребова даже в его лучшие минуты.

Ответа, однако, не было. Только широкая седая борода Ястребова внезапно дрогнула и как-то ещё больше расширилась.

-- Пойдёмте в гости! -- настаивал Веревцов, не желая отступить.

Ястребов опять не ответил. Время от времени на него находило странное состояние, похожее на столбняк, и он просиживал целые дни на одном и том же месте, не делая движений и не говоря ни слова. Сознание, однако, его не покидало, и в сущности это был не столбняк, а скорее преддверие нирваны, в виде непобедимого равнодушия ко всем внешним и внутренним проявлениям жизни.

-- Ну же, вставайте! -- не унимался Веревцов.

Он даже взял Ястребова за руку и сделал попытку стащить его с места.

Седобородый охотник вдруг поднялся на ноги и, отодвинув Веревцова в сторону, вышел из избы. Василий Андреевич с удивлением заметил, что на поясе его ещё болтаются вчерашние куропатки. Несколько штук было разбросано по постели, и одна оказалась совершенно сплющенной. Столбняк, очевидно, нашёл на Ястребова ещё вчера, тотчас же по возвращении из лесу, и он просидел на кровати целые сутки.

-- Съешьте что-нибудь! -- воскликнул Веревцов, выскакивая вслед за приятелем.

Он соображал, что Ястребов не принимал пищи со вчерашнего дня, и в то же время опасался, что он опять уйдёт в лес.

Ястребов даже не обернулся. Он уходил крупными шагами по дороге, которая вела на другую сторону речки в лучшую часть города. Веревцову ничего не оставалось, как последовать сзади.

Охотник перешёл через мост и, пройдя несколько десятков шагов, свернул к большой избе, в окнах которой, несмотря на ранний час, уже светился огонь.

К новому удивлению Веревцова, это был именно тот дом, который и он собирался посетить. Однако, вместо того, чтобы тотчас же зайти, он медленно прошёл до самого конца улицы и так же медленно вернулся, как будто делая прогулку. Ему почему-то хотелось, чтобы Ястребов прежде обсиделся и пришёл в более нормальное состояние.

Обширная изба выглядела сравнительно с жалкими логовищами Веревцова или Ястребова как настоящий дворец. Гладко оструганные стены были даже украшены олеографиями "Нивы" в простых деревянных рамках. В левом углу стоял верстак, и весь угол был обвешан столярными инструментами. Посредине стоял большой деревянный стол, на котором кипел самовар, и горели две сальные свечи.

Огромные льдины окон весело играли, отражая лучи этого света. Широкая кровать скрывалась за ситцевой занавесью, а в глубине комнаты, в красном углу, стоял ещё стол. У этого стола сидел Ястребов и, как ни в чём не бывало, пил чай. За столом хозяйничала молодая и очень миловидная женщина, с быстрыми и чёрными глазами и нежным румянцем на смуглых щеках цвета дозревающей сливы. Тонкие брови её были слегка приподняты наружным углом. Руки были малы и красивы, просторная ситцевая блуза не скрывала крепких и стройных форм. Когда она разливала чай и разносила его гостям, каждое движение её было исполнено свободы и грации.

Рядом с ней сидел ещё молодой человек с меланхолически задумчивым лицом и каштановыми кудрями, ниспадавшими до плеч. Он сидел, несколько пригнувшись к столу, и с сосредоточенным вниманием пилил большим подпилком какую-то железную штучку, закреплённую в столовой доске. Подпилок оглушительно визжал; но никто не обращал на это внимания, и гости так непринуждённо разговаривали, как будто в комнате царила полная тишина.

Молодой человек с подпилком некогда изучал филологические науки в специальном заведении и даже избрал было своей специальностью латинский язык. Быть может, поэтому, в настоящее время в силу закона противоположностей он был лучшим и, можно сказать, универсальным ремесленником в Пропадинске. Разнообразие его занятий совершенно не поддавалось описанию; он обжигал кирпичи и чистил стенные часы, запаивал старые чайники и делал выкройки для дамских платьев. Спрос на его работу был неслыханный, местные обыватели считали его всезнающим и не давали ему покоя, да он и сам не хотел иметь покоя и даже за обедом не выпускал из рук подпилка или стамески. Плату он получал по преимуществу продуктами, и в его квартире было нечто вроде постоянного бесплатного табльдота для всех желающих.

Он женился почти тотчас же по приезде на Пропаду, во время случайной поездки по округу, и необыкновенно счастливо, хотя его будущая жена знала только тайгу и тундру и до замужества даже никогда не была в Пропадинске. Но молодая якутка так быстро научилась говорить по-русски и освоилась со своим новым положением, что уже через шесть месяцев могла сделать свой дом притягательным пунктом для всех членов колонии. Из неё, между прочим, вышла хорошая хозяйка, и она научилась даже удачно приготовлять невиданные русские блюда, насколько хватало припасов на Пропаде.

Рядом с нею с обеих сторон стола сидели две пары гостей, так что два человека, сидевшие друг против друга, составляли пару. Эти пары, видимо, обособились и даже раздвинулись, насколько позволяло место. Первая пара играла в дураки, перебрасывая через стол ужасные карты, закруглённые как эллипс. Справа сидел Полозов, огромный человек, с волосатыми руками и большой круглой головой, крепкой как голова тарана. Верхняя часть его фигуры, возвышавшаяся над столом, имела в себе что-то слоновье. Когда, увлекаясь игрой, он перемещался на стуле и, чтобы сделать свою позу удобнее, поднимал и ставил ногу на новое место, из-под стола раздавался стук каблука, подбитого железной подковой, широкого и крепкого как копыто.

Партнёр, сидевший слева, был, напротив, так мал, что голова его насилу поднималась над столом. Это была тоже большая голова с растрёпанными чёрными волосами, маленькими чёрными глазами, подозрительно глядевшими из-под косматых бровей, и длинной бородой, конец которой уходил под стол. Она заслужила своему обладателю имя Черномора, которое пристало так крепко, что многие приятели совсем забыли его настоящее имя. Туземцы сделали из этого имени фамилию и называли маленького человека с большой бородой Черноморов. Ему не везло, и он горячился и с азартом бросал карты на стол, каждый раз высоко приподнимая руки, чтобы не стукнуться локтем.

-- Ходи, ходи, Семён! -- нетерпеливо покрикивал он на своего огромного противника, который, действительно, как-то мешковато справлялся с картами.

По-видимому, для того, чтобы приводить в действие такую тяжёлую машину, каждый раз требовалось несколько лишних секунд против обыкновенного.

Вторая пара гостей вела теоретический спор и так погрузилась в него, что не обращала никакого внимания не только на присутствующих, но даже и на совершенно остывший чай, стоявший перед ними на столе. Они судили умирающий девятнадцатый век и тщательно разбирали его подвиги и преступления, чтобы произнести окончательное решение. Банерман, маленький, бойкий, с задорными серыми глазками и клочковатой мочальной бородкой, был обвинителем и перечислял завоевательные войны и междоусобные распри. При каждом новом факте он весь подскакивал на скамье и размахивал рукой, как будто бросая в противника метательное оружие.

Калнышевский, с красивым, но усталым лицом, большими бледно-голубыми глазами и окладистой русой бородой, защищал обвиняемый век на статистической почве. Статистика была его страстью. Он запоминал целые груды цифр, даже самых ненужных, по преимуществу из календарей, так как другие статистические издания не доходили до Пропадинска. Спорить с ним было трудно, так как он быстро переводил вопрос на почву подсчётов и забрасывал противника числовыми данными. Он мог сообщить точные размеры земледелия и промышленных производств даже в вассальных княжествах Индии и в мелких султанствах Борнео. Он заставил Банермана перебрать государство за государством и уже успел оттеснить его в Испанию на крайний юго-запад Европы, но Банерман ни за что не хотел сдаваться.

-- Что такое Испания?.. -- настаивал он. -- У неё даже колоний почти не осталось, -- только Куба и Филиппинские калачи!..

-- Какие калачи? -- с любопытством спросил Черномор, сдававший карты. -- Филипповские?

Он не слушал спора, но долетевшие слова невольно привлекли его внимание.

-- Филиппинские острова! -- поправился Банерман со сконфуженным лицом.

Он страдал припадками афазии, в особенности неожиданные ассоциации идей заставляли его произносить совсем не те слова.

-- Го-го-го! -- пустил Полозов густо и громко. -- Опять банерманизм!.. Это ещё лучше сегодняшней бороны!..

Полозов жил в одной избе с Банерманом, и не дальше как сегодня утром Банерман, желая попросить гребёнку, чтобы расчесать бороду, попросил у него кратко "борону".