На растительной пище

Тан-Богораз Владимир Германович

На растительной пище

Владимир Германович Богораз

На растительной пище

Полдневная зимняя заря разгоралась на южной стороне неба, медленно передвигаясь направо. Пропадинск, казалось, оцепенел от жестокого мороза, заставлявшего дыхание выходить из груди с шероховатым свистом и окутывавшего серым паром каждое живое существо, осмелившееся появиться под открытым небом.

Впрочем, на единственной улице города было пустынно и тихо. Изредка человеческая фигура, смутно мелькнув в сумеречном свете полярного полудня, выскакивала из дверей и, подхватив ношу мелко нарубленных дров, сложенных у порога, торопливо скрывалась обратно. Даже выносливые полярные собаки забились в конуры и другие укромные места и неподвижно лежали, свернувшись калачиком и покрыв голову пушистым хвостом как одеялом.

Лес начинался среди города прямо от церкви. Там было тихо как на кладбище. Широкие ветви лиственниц, отягощённые белыми хлопьями, простирались в стороны как неподвижные руки мертвецов, окутанные складками белого савана. Ни одна талинка не смела шевельнуться, чтоб стряхнуть густой белый пух, обильно осевший на её тонкие побеги. Снег, покрывавший землю до половины человеческого роста, пышный и пушистый, защищённый деревьями от беспокойного ветра, тоже как будто спал, изнемогая под бременем холода, плотного и тяжёлого как свинец.

Белая куропатка, сидевшая на нижней ветви тальничного куста и тоже похожая на ком снега, вздрогнула и перепорхнула на сажень подальше. С противоположной стороны послышались шаги, медленно и неровно сменявшие друг друга. Шедший человек, очевидно, проваливался в снег и каждый раз с усилием выдёргивал то левую, то правую ногу, хватаясь руками за ветви для лучшей опоры. Он был совсем близко, если даже куропатка, эта почти домашняя птица северного леса, решилась побеспокоиться ради его прихода. Действительно, через минуту кусты раздвинулись, и человек показался на небольшой полянке, где несколько крупных лиственниц были довольно давно срублены на постройку. Куропатка, сидя на новой ветке, принялась лениво рассматривать его своими красными глазками. Это был, конечно, чужестранец, ибо вместо оленьего меха, плотно облегающего тело туземцев, его высокая фигура была закутана совсем в другую одежду. Сермяжный халат, надетый сверх короткого полушубка и подпоясанный кушаком, беспомощно оттопыривался на груди, открывая холоду совершенно свободный проход; на руках были жёлтые кожаные рукавицы с варегами, столь же малопригодные для этого холода и этого леса. Неуклюжие валенные сапоги, подшитые кожей и широкие как лыжи, на каждом шагу проваливались в снег и оставляли странные дыры, круглые и глубокие как устье лисьей норы. За поясом у человека был заткнут плотничий топор с короткой ручкой, а на спине был привязан сукосер, т. е. носилки особой формы, похожие на скамейку каменщиков и употребляемые на севере преимущественно для переноски дров.

Серый суконный шлык странного, очевидно, самодельного покроя всё сползал на затылок, открывая густые белокурые волосы, соединявшиеся внизу с такой же белокурой бородой. Светлые волосы бороды были перевиты белыми нитями, где иней соперничал с сединой, но лицо человека горело от мороза и ходьбы. Он уже давно ковылял в снегу как большая нерпа, вышедшая на тинистый берег, и, несмотря на 50 градусов ниже нуля, ему было скорее жарко, чем холодно.

Сделав ещё несколько дыр в снегу, человек приблизился к первому сухому пню и, вытащив из-за пояса топор, принялся отщепливать одно за другим мелкие поленья. Нельзя сказать, чтобы дело подвигалось у него особенно успешно. Ручка топора была коротка, а лезвие слишком широко и тонко для этой работы. Топор попеременно то выскакивал из рук, то вонзался так глубоко в узловатое дерево, что вытащить его можно было только с большими усилиями и с риском переломить железо пополам. Но человек не унывал и продолжал тюкать как дятел, складывая на свои носилки каждый, даже самый маленький, деревянный осколок. От одного пня он перешёл к другому, потом к третьему, и через два часа этого каторжного труда ноша была готова. Взвалив её с усилием на плечи и подтянув поперёк пояса нижние ремни, человек пустился в обратный путь.

Теперь идти ему было труднее, и он спотыкался ещё чаще прежнего, напрасно стараясь попадать ногами в старые следы. Ноша, опутанная со всех сторон верёвками, застревала в тальнике и угрожала развалиться; суконный шлык съезжал на глаза в самые неудобные минуты, рукавицы спадали с рук, и он доставал их, приседая в снегу как заяц и изо всех сил балансируя спиной, чтобы ноша не свалилась через голову. Несмотря на мороз, пот катился с него градом и залеплял ему глаза, борода и волосы окончательно побелели, и даже на бровях и ресницах повисли ледяные сосульки. Дыхание с шумом и усилием вырывалось из его груди и немедленно замерзало, обращаясь в мелкий иней. Усталость, быстро приходящая при движении на сильном морозе, наклоняла его спину и дрожала мелкой дрожью в боках, подымавшихся и опускавшихся как у загнанной лошади, но он не унывал и упорно подвигался вперёд, стараясь выбраться на твёрдую дорогу, натоптанную ногами пропадинских вдов и нищих старух, которые, не имея собак, тоже должны были отправляться в лес пешком, с носилками за спиной.

Наконец, на опушке леса забелелась поляна, где приютилась одинокая юрта, отбившаяся от других домов на самый край узкой и обрывистой речки Сосновки, которая теперь промёрзла до дна и была завалена снегом до верхней межи своих крутых берегов.

Небольшая квадратная дверь, обитая рваной оленьей шкурой и лежавшая как опускной люк на сильно скошенной стене, не была ничем припёрта. Человек в валенках открыл дверь и сбросил дрова в избу прямо через голову, потом с усилием протиснул в узкое отверстие своё длинное тело. В юрте было грязно и темно как в логовище зверя. Косые стены из тонких брёвен, прислонённых стоймя к бревенчатой раме вверху и ничем не скреплённых между собой, были хуже стен любого ярмарочного балагана, сколоченного на скорую руку. Для тепла хозяин обил их травяными матами собственной работы, но эти грубые травяные ковры примёрзли к дереву и почти совершенно исчезли под толстым слоем льда, налипшего снаружи. Все углы были наполнены толстыми ледяными сталактитами, подпиравшими крышу как колонны. Каждая щель на потолке была опушена изморозью, вплоть до неуклюжего камелька, наклонившего вперёд своё разверстое устье. Из трёх окон юрты два были заглушены для тепла и наполнены связками травы, тоже оледеневшими и сросшимися вместе. В третьем окне тускло поблёскивала льдина, заменявшая стекло и запорошенная снаружи снегом. В общем это был настоящий ледяной дом, и казалось, что деревянная оболочка его совершенно не нужна и могла бы отвалиться долой без всякого ущерба для крепости и тепла, если бы доски и жерди не вросли так крепко в лёд.

Впрочем, хозяин юрты слишком привык к её внутреннему виду и убранству, чтобы обращать на него внимание. Он поспешно поставил дров в камин и принялся растапливать огонь. Потом он отряхнул снег с одежды, сложил остальные дрова в тёмном углу за камином и по пути вымел пол. Когда он в последний раз заглянул в угол, по лицу его пробежало выражение удовлетворения. Трудное это было дело, таскать каждый день дрова из лесу, но он исполнял его неукоснительно, не обращая внимания на холод и непогоду. Пришельцы в Пропадинске, не имея собственных собак, покупали дрова у туземцев, но он не считал возможным покупать за деньги чужой труд при каких бы то ни было обстоятельствах и проводил своё убеждение в жизнь с непоколебимым упорством, не взирая на морозы и грубые мозоли, набегавшие на его тонких ладонях.

Растопив огонь, он принялся за приготовление обеда. Если бы какой-нибудь туземец мог видеть продукты, которыми он обходился, то удивление, которое они питали к этому странному человеку, усилилось бы вдвое. Среди бесхлебной страны, питающейся исключительно мясом убитых тварей, на этом одном столе не было ни мяса, ни рыбы. Хозяин юрты издавна был вегетарианцем и был так же неспособен изменить свои взгляды и вкусы и начать питаться мясом, как неспособны на это лебедь или лань. В первый месяц после своего приезда, под влиянием уныния, возбуждённого рассказами старожилов, он сделал одну или две попытки над животной пищей, но мысль о том, что для его существования уничтожена жизнь, привела его в ужас, и после первого обеда он слёг в постель, поплатившись лихорадкой и расстройством пищеварения.

Самый воздух на Пропаде был пропитан убийством. Куропаток стреляли у порога, оленей закалывали на льду реки, коров глушили обухом прямо на улице. Но Веревцов с детства не мог выносить вида и запаха крови и теперь, окружённый этой охотничьей атмосферой, чувствовал, что его отвращение к ней возросло в сто раз больше прежнего.

Тем не менее, после своей неудачной попытки ассимилироваться, он стал утверждать, что дело не в вегетарианских убеждениях, а просто его организм не выносит животной пищи. Другие пришельцы всецело приняли туземную пищу и обходились без дорогого хлеба, и ему казалось, что он оскорбит их, настаивая на своём вегетарианстве. Но про себя он не мог без дрожи вспомнить день своей несчастной попытки и даже до сих пор чувствовал на себе пятно от этого неудачного желания иметь свою долю в общей цепи истребления.

За отсутствием мясных продуктов, пища его отличалась спартанской простотой; он насыпал в горшок гречневой крупы и долил его водой. Потом принёс из амбара кусок замороженного теста, которое он умудрялся печь под горячими угольями в жестяной коробке, переделанной из керосиновой банки. Хлеб и каша почти исключительно составляли его пищу, ибо в этом заброшенном крае нельзя было найти хотя бы самых жалких овощей для пополнения этого скудного стола. Даже такая пища была втрое дороже животной, и бедному вегетарианцу удавалось сводить концы с концами только благодаря тому, что все другие траты он заменял своим трудом.

Нельзя сказать, чтобы при такой пище у Веревцова было много сил и здоровья. Руки его оставались слишком тонкими, плечи поднимались вверх острыми и узкими углами, но он скрипел да скрипел как ива, сгибаемая ветром, и до сих пор удачно справлялся с мелкими недугами, время от времени выпадавшими ему на долю.

Поставив на уголья горшок с кашей и чайник для кипятку, Веревцов уселся перед камином и стал смотреть в огонь. С раннего утра до поздней ночи весь день его был наполнен трудом. Он медленно справлялся со своими делами и подводил свой дневной баланс только после двенадцатичасового рабочего дня, но время, когда в камине разгорался огонь, составляло для него отдых. Среди этой мёртвой страны огонь был источником жизни и движения, туземцы обоготворяли его, и даже далёким русским пришельцам казалось, что в ярком шипящем и прыгающем пламени колышется и мелькает какое-то неукротимое, вечно беспокойное, то разрушительное, то творческое, начало. И Веревцову, когда он растапливал камин, казалось, что он не один в юрте, что яркий огонь заглядывает ему в глаза, и разговаривает с ним своим трескучим голосом, и кивает ему своей косматой багровой гривой. И эти разговоры огня настраивали его всегда в особом мечтательном, почти разнеженном тоне. Он садился на скамью против яркого друга своих зимних ночей и принимался вспоминать свою прошлую жизнь, и эти воспоминания, трагические и однообразные, были окружены ореолом как деревья чёрного леса, выступившие внезапно на ярком фоне багрового заката. Ещё чаще он мечтал, и мечты его были ясны и наивны как мечты первых христиан, духовным потомком которых он являлся в своём закалённом и мужественном беззлобии. Будущий золотой век представлялся ему так реально, как будто он сам собирался в нём жить.

Мечи перекуют в орала, и пушки -- в земледельческие машины; все люди будут любить друг друга, угнетённые прозреют, и угнетатели станут их братьями, и рабы, и господа будут трудиться на одной ниве. И наука покорит болезнь и старость, рождение и самую смерть. Тогда царство небесное настанет на земле...

Длинная чёрная головешка, перегорев посредине, упала прямо в горшок. Вода забурлила и перелилась через край. Василий Андреич очнулся от своих мечтаний и, достав из-за камелька короткий полуобгоревший ожиг, принялся перемешивать дрова. Он тщательно околотил все крупные головни и, действуя ожигом как рычагом, установил их рядом в глубине очага; целую груду крупных углей, пылавших струйчатым ярко-малиновым жаром, он выгреб вперёд на край шестка, чтобы они отдали своё тепло плохо нагревавшейся юрте. Отдельные угли падали на пол, он подбирал их руками и торопливо бросал назад, обдувая себе пальцы, если горячий уголь успел прохватить кожу. Он умудрился также задеть себя по лицу обгорелым концом ожига, и на его правой щеке легла чёрная полоса, протянувшаяся и через нос. Наконец, головешки перегорели. Василий Андреич сгрёб угли в кучу, присыпал их золою из корыта, стоявшего в углу, и, поставив латку с тестом на обычное место в углублении шестка, поспешил закрыть трубу, хотя в углях ещё перебегали последние синие огоньки угара. Но юрта была так холодна, что никакой угар не мог держаться в её промёрзлых стенках. Однако, жар, струившийся из широкого жерла камина, отогрел, наконец, эту мёрзлую берлогу. Иней, густо насевший на льдине единственного окна, растаял и скатился вниз лёгкими и мелкими слезами, и она яснела теперь как толстое зеркальное стекло. В переднем углу капля за каплей стал сочиться один из ледяных сталактитов, и в воздухе приятно запахло печёным хлебом. Это был промежуток в ледниковом периоде, который царил здесь всю зиму, каждую ночь достигая апогея.

Василий Андреич испытующим взором посмотрел на горшок и, закрыв его листком покоробленной жести, подвинул поближе к огню. Ему не на шутку хотелось есть, но голод странным образом всегда повышал его работоспособность, и никогда ему так не работалось как в последние полчаса, когда поспевала его еда.

Он постоял немного в раздумье, потом, оттащив от кровати длинное и толстое бревно, выкатил его на середину избы. Бревно во всю длину было полое, выдолбленное в виде трубы, как колода, из которой поят лошадей. Василий Андреич уселся на бревно верхом и при помощи тяпки и крепкого ножа принялся углублять и выравнивать круглую вырезку. Он точил дерево как червяк, отрывая его щепками и маленькими кусочками, и занятие это было похоже даже не на работу, а на какую-то тихую непонятную игру, -- но стенки колоды становились тоньше и тоньше, а вся колода -- легче и поместительнее.

Наконец, когда деревянные стенки колоды стали звенеть под ударами, и долбить дальше было уже опасно, Василий Андреич схватил колоду за тонкий конец и потащил к выходу. В юрте было тесно, и на смену готовому бревну должно было поступить другое, новое, для того, чтобы тоже быть вырубленным и выстроганным изнутри. Василий Андреич складывал готовые колоды на плоскую крышу сеней юрты, так как амбара у него не было, и он держал свои припасы в деревянном ларе, в глубине холодного угла за камином. Но когда, приподняв широкий конец выдолбленного бревна, он готовился продвинуть его на крышу, сзади неожиданно раздался выстрел. Он вздрогнул, уронил колоду на землю и быстро обернулся.

Большая белая куропатка, беспечно сидевшая на одном из кустов опушки, наклонилась головой вперёд, несколько секунд как будто подумала, потом мягко упала на снег. Ноги её судорожно дёргались, крупная капля крови выступила из клюва.

С левой стороны, из-за грубой изгороди, защищавшей владения одного из местных купцов, показалась плотная фигура с широкой седой бородой и ружьём в руках. Новый пришлец был одет совсем не по сезону, в короткий открытый пиджак и круглую касторовую шапочку, сильно поношенную и пробитую спереди. Он прошёл мимо юрты, подняв убитую птицу, всё ещё трепетавшую в конвульсиях, и, скрутив ей головку, с улыбкой потряс ею в воздухе.

-- Зачем вы её убили, Ястребов? -- с упрёком сказал Василий Андреич.

-- Как зачем? -- переспросил Ястребов. -- Есть буду! Посмотрите, какая жирная!..

И он опять потряс птицей пред лицом собеседника.

Веревцов содрогнулся и отвернул голову, но не сказал ни слова. Длиннобородый Ястребов жил продуктами собственной охоты, главным образом куропатками и зайцами, которые не переводились около Пропадинска всю зиму. В противоположность Веревцову, он питался исключительно мясом, презирая растительную пищу, и даже хлеб целыми месяцами не являлся на его столе.

-- Заходите, Ястребов! -- приветливо пригласил Веревцов, оставив колоду в покое и приготовляясь открыть свою опускную дверь. -- Погреетесь.

-- Мне не холодно! -- возразил Ястребов басом.

Василий Андреич отличался гостеприимством, и, кажется, ничто не доставляло ему такого удовольствия как посещение его жилища приятелями. Он даже завёл у себя приёмы по воскресеньям, два раза в месяц, и к нему сходилось всё небольшое общество, случайно собранное в Пропадинске. Накануне такого дня он весь с головой уходил в приготовления, деятельно мыл и скрёб столы и горшки и приготовлял в камине разные экстренные, иногда совсем неожиданные блюда. Общее мнение считало эти приёмы очень приятными, благодаря радушию хозяина, и гости, наевшись и напившись вволю, приходили в хорошее настроение духа, занимались лёгким разговором и даже пели.

Но в обычные будничные дни, по общему молчаливому соглашению, к Веревцову заходили только за делом. Он был вечно занят, и жаль было отнимать у него время. Но и при каждом случайном посещении он немедленно поднимал гостеприимную суету, принимался топить камин и стряпать, вдобавок серьёзно обижаясь, если гость брался за топор, чтобы наколоть дров. Гостю приходилось сидеть на месте и с вытаращенными глазами ожидать "приёма".

-- Заходите! -- продолжал приглашать Василий Андреич. -- Пообедаем!..

-- Каша, небось!.. -- буркнул Ястребов. -- Слуга покорный!..

-- Хотите, куропаток изжарим? -- насмешливо прибавил он. -- Жирные!..

И он положил руку на связку белых птиц, привязанных к его поясу.

Василий Андреич смущённо заморгал глазами. Ему было трудно сказать: "Нет!" кому бы то ни было, тем более товарищу.

-- Или хотите, -- безжалостно продолжал Ястребов, -- я их оставлю вам для пирога воскресного?..

Для Ястребова не было ничего святого. Когда у Марьи Николаевны Головинской, составлявшей украшение пропадинского общества, родился первый сын, Ястребов, заменявший акушера, заявил, что ребёнок очень похож на обезьяну. Положим, Витька уже третий год мстил за оскорбление, вырывая при каждой встрече своими цепкими ручонками целые горсти волос из мохнатой бороды старого охотника, но репутация злого языка так прочно установилась за Ястребовым, что даже Ратинович, эсдек, человек, для которого тоже не было ничего святого, и который вообще рекомендовал старшим наслоениям пропадинской колонии проситься в богадельню, побаивался этого угрюмого старика и оставлял его в покое. Связаться с Ястребовым было тем более небезопасно, что он был охотник переводить шутки в дело и только с месяц тому назад наглухо заледенил единственный выход из квартиры доктора колонии Кранца, т. е. притащил ночью ушат воды и забросал дверь толстым слоем мокрого снега, который тотчас же отвердел как мрамор. Кранц принуждён был просидеть в плену почти до обеда, пока соседи заметили его беду и разрушили укрепление.

-- А это что? -- продолжал Ястребов. -- Опять дудка?..

Он подхватил колоду и одним широким взмахом забросил её высоко на крышу.

-- Которая это? -- спросил он более дружелюбным тоном.

-- Пятая! -- сказал Веревцов с невольным вздохом. -- Нужно ещё десять!..

Долбить колоды было так трудно, что он опасался, что не успеет приготовить достаточного количества к наступлению лета. Вдобавок лес для колод попался ему дурной; он собрал его в половодье на речке, протекавшей мимо его владений, но на верховьях её росли деревья с витыми стволами, твёрдыми как железо и склонными от высыхания раскалываться по спирали.

-- Слушайте! -- сказал вдруг Ястребов. -- Вон в той лощинке, -- и он указал рукой на неровный спуск дороги от юрты к речке, -- лежат колоды!..

-- Какие колоды? -- с удивлением спросил Веревцов. -- Я вечером ходил за льдом, там ничего не было!..

-- А теперь есть! -- спокойно возразил Ястребов. -- Я думаю, они вам пригодятся.

-- Кто же их принёс? -- недоумевал Веревцов.

-- Я почём знаю! -- проворчал Ястребов. -- Вы их посмотрите, они долблёные!..

Лицо Веревцова внезапно вспыхнуло от смущения. Даже белый лоб и маленькие уши покраснели. Он, наконец, догадался, кто принёс загадочные колоды.

-- Спа-па-сибо! -- сказал он, заикаясь от волнения. -- Но я мо-могу принять вашу по-помощь только с дележом... из по-половины!..

Несмотря на почтенный возраст и экстраординарный curriculum vitae [Ход жизни -- лат. Прим. ред. ], Веревцов сохранил способность смущаться как молодая девушка. Вдобавок долголетнее молчание так отразилось на его привычках, что в экстренных случаях он нередко совсем лишался употребления языка.

-- Хорошо! -- спокойно согласился Ястребов. -- Мы с вами поделимся как мужик с медведем: вам корешки, мне вершки.

Оба они были изобретатели и пытались изменить условия жизни в полярной пустыне и приспособить их к своим желаниям, но затеи Ястребова носили фантастический характер. Он захотел, напр., построить судно, не имея ни малейшего понятия о судостроении, и возился над ним целый год с нечеловеческим упорством. В конце концов, вышла круглая барка, по форме похожая на поповку, которая при первой же поездке безнадёжно села на мель в одном из протоков Пропады. Он изобрёл усовершенствованную уду, на которую не хотела клевать рыба, пробовал варить мыло из сала и древесной золы, дубил кожи тальничной корой, изменил собачью упряжь к великому ущербу для упряжных животных.

Новая затея Веревцова была, быть может, столь же мало исполнима как постройка фантастического корабля, но вытекала из насущной потребности.

Нуждаясь в растительной пище, он затеял развести вокруг юрты огород и устроить большой парник для более нежных овощей. Он научился огородничеству ещё в Шлиссельбурге в довольно необычных условиях, но всё-таки у него были и познания, и опыт, хотя и не для такого сурового климата. Семена он привёз с собою, даже держал всю дорогу картофель и лук за пазухою, чтобы сохранить их от мороза. Конечно, и того, и другого было мало, всего по несколько штук, но Робинзон Крузо, как известно, развёл из единственного зерна целое хлебное поле, и Веревцов тоже не терял бодрости со своими четырьмя картофелинами и шестью луковицами. Гораздо важнее было то, что он привёз с собою два больших ящика стёкол, хотя одному Богу было известно, почему они не разбились по дороге. Кстати сказать, на эти стёкла было много охотников, и самые видные из обитателей города предлагали за каждое стекло хорошую плату пищей или мехами, ибо в Пропадинске стёкол было мало, и они заменялись летом промасленной бумагой или тряпкой, а зимою попросту четырёхугольным куском светлой и толстой льдины. Но Веревцов крепился, и только Марье Николаевне подарил два стекла для окна её спальни. Марья Николаевна, впрочем, в тот же день отослала стёкла обратно.

"Мои окна обращены на юг и дают много света и без стёкол, -- писала она, -- было бы грешно уменьшать наш парник!.."

Но Веревцов остался твёрд и отправил ей стёкла во второй раз. Так они пересылались целый день без всякого определённого результата, пока Ястребов, завернувший посмотреть на Витьку, не погрозил Марье Николаевне, что возьмёт стёкла себе, и только после этого они водворились на предназначенном им месте.

Тем не менее устроить огород и парники в Пропадинске оказалось мудрёнее, чем можно было ожидать. Исправник и поп каждое лето пробовали разводить овощи, но картофель у них родился меньше лесного ореха, а капустные вилки даже не начинали завиваться. Поэтому на пропадинских званых обедах подавали варёный картофель, протёртый вместе с шелухой, а щи варили вроде коровьего пойла из зелёных капустных листьев, заквашенных пополам с мукой.

Из мёрзлой подпочвы даже летом струился вечный холод, и под гряды парника нужно было подстилать толстый слой удобрения даже в июне и июле, чтобы перегорание навоза спасало их от стужи. Скота было мало, и приходилось изо дня в день тщательно наблюдать за поведением лошадей и коров на подножном корму, чтоб собрать сколько-нибудь значительное количество навоза. Вдобавок удобные места для огородов были только на откосах холмов, ибо пониже лежало сплошное болото.

На холме перед юртой был недостаток в воде, которую приходилось таскать с реки вёдрами на собственных плечах по крутым и неудобным для ходьбы косогорам. Веревцов задумал устроить очеп вроде колодезного, который, поднимая воду бадьёй, разливал бы её по деревянным трубам на его владения. Именно для этой цели он так усердно долбил свои колоды, которые должны были соединиться в виде импровизированного водопровода.

Ещё в позапрошлое лето Веревцов засадил несколько гряд и устроил небольшой парник. Жатва его была невелика, но разнообразна, ибо он высеял на гряды и в горшки все свои семена, не исключая табака и горчицы. Другие члены колонии, заинтересованные опытом, помогали, чем могли, и после уборки Веревцов, отобрав семена на будущий год, взял да и устроил из всех овощей беспроигрышную лотерею для всех членов общества. Никакие отговорки не помогали, и Веревцов, после всех летних хлопот, остался на гречневой каше на всю зиму. Положим, что это был первый опыт, и Веревцов надеялся его расширить, но теперь добровольные помощники уже не были так настойчивы. Семян всё ещё было мало, и, несмотря на всю заманчивость свежих овощей, никто не желал ещё раз отнять у Веревцова его "корешки или вершки". Только упрямый Ястребов был совершенно чужд этой деликатности и продолжал вмешиваться в работы по устройству будущего огорода. Овощи, впрочем, он презирал от всего сердца и во время вышеупомянутой лотереи, после короткой, но настойчивой попытки вернуть свою долю Веревцову, он вынес её на двор и раскрошил на куропаточьей тропе птицам.

-- Чтобы они были пожирнее! -- пояснил он.

Он был убеждён, что после этого даже Веревцов не будет так настоятельно навязывать ему этот "свиной корм", как он презрительно называл про себя огородные продукты. В эту зиму он решил приготовить колоды для водопровода и в одну неделю выдолбил десяток длинных брёвен, ибо работа топором давалась ему гораздо лучше, чем Василию Андреичу. Ему помогали, впрочем, многие из досужих молодых людей, которые были рады укрыться под эгидой широкой бороды Ястребова от уравнительного распределения, которое пытался осуществить Василий Андреич. Однако, идея перенести готовые колоды в ложбину около юрты и потом сообщить о них Веревцову, принадлежала собственно Ястребову, и он стоял теперь перед дверью юрты, по своему наслаждаясь смущением её хозяина.

На другой день было воскресенье, и Веревцов рано проснулся, чтобы поскорее освободиться от обычных домашних работ и иметь хоть полдня свободных. Он был ревностным поклонником воскресного отдыха и никогда не позволял себе в этот день заниматься каким-нибудь посторонним делом, кроме хозяйства. Даже дрова и воду он приготовлял с вечера, чтобы поменьше возиться поутру. Воскресное время он старался проводить по праздничному, ложился спать после обеда или брался за книгу, методически отыскивая место, заложенное ещё с прошлого воскресенья. Чаще всего, особенно, если погода была благоприятная, он отправлялся визитировать и, обойдя одну за другою все квартиры колонии, возвращался домой уже поздно вечером с сознанием весело и счастливо проведённого дня. Угощения он не признавал, ибо не потреблял обычной пищи пропадинского стола; в спорах различных пропадинских партий он тоже не участвовал, но спокойно сидел где-нибудь в стороне и с видом большой любознательности выслушивал все pro и contra [все "за" и "против" -- лат.], но когда его просили высказать своё мнение, он конфузился по своей неизменной привычке и заявлял, что у него слишком мало материалов для суждения, так что он всё ещё не может составить себе определённого мнения об этом предмете.

Наконец, камин истопился, и такой же немудрёный обед или, если угодно, завтрак, что и вчера, поспел и был съеден. Но, когда Василий Андреич готов был взяться за шапку, в сенях послышался шорох.

-- П-шёл! -- крикнул Веревцов, думая, что это собаки.

Вороватые пропадинские собаки осаждали юрту летом и зимою, ибо раньше в ней жил Ястребов, постоянно выбрасывавший на двор заячьи и птичьи кости. У Веревцова, разумеется, во всём жилище не было ни единой косточки, но собаки не отставали и неутомимо подрывались под стену, очевидно, не желая верить вегетарианству нового хозяина. Кроме того, по ночам они устраивали собрания на плоской крыше юрты и нередко даже давали там свои оглушительные зимние концерты.

На этот раз, однако, шорох происходил не от собак.

-- Это я! -- послышалось из двери, и нетерпеливая рука стала возиться с ремнём, заменявшим ручку.

Для того, чтобы поднять люк, нужна была некоторая сноровка. Наконец, струя белого густого холода хлынула с порога и застлала весь пол в знак того, что усилия нового гостя увенчались успехом.

Белая фигура торопливо перетащилась через несоразмерно высокий порог. Слишком рано отпущенная дверь тотчас же тяжело упала на место, дав пришельцу такого крепкого и неожиданного туза сзади, что он немедленно вылетел на средину комнаты.

-- Чёрт! -- крикнул гость, оборачиваясь назад и грозя кулаком двери.

Губы его перекосились и даже слегка приподнялись вверх, глаза сверкнули свирепым огнём.

-- Здравствуйте, Алексеев! -- спокойно сказал Веревцов, откладывая шапку в сторону. -- Откуда Бог несёт!?

-- Здравствуйте и вы! -- успокоился Алексеев так же быстро, как и рассердился.

Он был одет в длинную рубаху из грубого белого сукна, такие же штаны и белые меховые сапоги, и весь вид его напоминал беглеца из больницы или из сумасшедшего дома. Шапки на нём не было, но огромная грива каштановых, мелко-курчавых волос, свалявшихся в войлок, стояла дыбом как негритянская причёска. Глаза его были маленькие, живые, чрезвычайно быстрые. Они всё время бегали по сторонам, но когда Алексеев сердился, останавливались и загорались злостью.

-- Я сейчас заварю чай! -- засуетился Веревцов.

И, окончательно отложив шапку в сторону, он принялся хлопотать у камина.

-- Не надо мне чаю! -- сказал Алексеев угрюмо. -- Слушайте, Василий Андреич, я сяду, я устал!..

-- Конечно, садитесь! -- поспешно воскликнул Веревцов. -- Садитесь, пожалуйста! -- и он пододвинул ему гладкий обрубок дерева, игравший роль табурета. -- Извините, ради Бога! Я не заметил, что вы устали...

-- Они меня со свету сживают!.. -- с дрожью в голосе вдруг объявил Алексеев. -- Мочи моей нет!..

Глаза его опять остановились и сверкнули.

-- Полноте!.. -- возразил Веревцов очень просто и спокойно. -- Вот лучше я вам чаю налью...

-- Темно!.. Солнца нет!.. -- продолжал Алексеев с отчаянием в голосе. -- Когда будет весна?.. Я не могу жить без солнца!

-- Через две недели появится солнце! -- терпеливо утешал его Веревцов. -- Потерпите немного.

-- А они зачем по ночам ходят? -- настаивал Алексеев. -- Разве я не знаю?.. Любо им, что теперь солнца нет!.. Поговори-ка с ними днём, -- продолжал он сердито. -- Сладкие такие, медовые! Только свечку погашу, они уж опять тут...

-- Господи, что я им сделал? -- прибавил он почти со стоном.

Алексеев страдал манией преследования, которая состояла в том, что люди, которых он видел днём, представлялись ему по ночам в виде призраков агрессивного характера. Это было нечто вроде снов наяву. Жизнь была так усыпительно однообразна, что притуплённое воображение не в силах было создать никаких фантастических картин и только отражало окружающую действительность в уродливо искажённом виде как кривое зеркало. Ему представлялось обыкновенно, что товарищи, с которыми он днём разговаривал или работал вместе, подкрадываются к нему в темноте сзади и внезапно начинают его душить или кусать.

Болезнь началась кошмарами и тяжёлыми снами и развивалась довольно постепенно, но теперь Алексеев почти совсем утратил различие между призраками и действительностью и доставлял много огорчений и забот другим членам колонии. Хуже всего было то, что он постоянно жил один и упрямо отвергал всякие предложения сожительства, подозревая за ними коварные покушения на его свободу. Только к Веревцову, с самого его приезда, он относился доверчивее, чем к другим, и иногда в самом остром пароксизме раздражительности внезапно приносил ему целый ворох жалоб, как будто инстинктивно стремясь добыть себе хоть немного спокойствия под сенью этой широкой и непоколебимой доброты.

Василий Андреич держал себя с ним очень просто, нередко даже сердился и принимался стыдить его за подозрительность, но даже выговоры из его уст действовали успокаивающе на больного.

-- Когда придёт солнце? -- болезненно повторил Алексеев. -- Темно, холодно!..