Стеклянные пчелы

Мне следует знать, объяснил Дзаппарони, что эти человекоподобные манекены, которыми я любовался, как Ромео с Джульеттой, производят такое удивительное впечатление как раз не из-за своего фантастического сходства с людьми, но из-за продуманного несовпадения с оригиналом. Что касается лица, то уши играют едва ли не большую роль, чем глаза, глаза легче подделать и по форме, и по движению, а уж цвет-то и вовсе не проблема. Уши у благородных пород меньше, им придают изящную форму, цвет и покрытие, украшают, сообщают им особенный набор движений, чтобы усилить мимику. У животных уши так двигаются сами, от природы, у приматов – так себе, у людей, испорченных цивилизацией, уши вовсе утрачивают свою мимику. Кроме того, уши не должны быть совершенно симметричными, они должны немного отличаться друг от друга. Для художника одно ухо никогда не является полной копией второго. Публику необходимо воспитывать, преподать ей высшую анатомию. Это требует времени и усилий. Десятилетий не хватит.

Ну, не будем отклоняться. Все вышеупомянутые детали и еще многие другие разрабатывал для манекенов синьор Дамико, непревзойденный ушных дел мастер. Родом из Неаполя.

Конечно, такие уши не просто так штампуются и не вырезаются прямо из цельного куска вместе с изделием, как это делают резчики по дереву, скульпторы или изготовители восковых фигур. Скорее, эти уши приращиваются к телу каким-то органическим образом, это один из секретов нового стиля изготовления манекенов.

Работать с роботами-манекенами становится еще труднее, когда над одним произведением трудится много умов и рук. Начинаются склоки, споры, ревность между творцами, которым невыносима работа в коллективе. Таким образом синьор Дамико поссорился со всеми остальными, в основном, из-за сплетен, которые и повторять-то не стоит. В общем, он не пожелал больше иметь ни с кем дела. А поскольку эти создатели не могли извлечь для себя никакой выгоды из своих созданий, он всем манекенам, над которыми трудился коллектив, острой бритвой отрезал уши. После чего он ушел, и велика опасность, что он продолжит заниматься своим искусством где-то еще. После успеха новых фильмов пытались и другие производить человекоподобных роботов-марионеток.

Что тут поделаешь? Подать на него в суд – он будет апеллировать к авторскому праву. Смешно, ей-богу. Алчную прессу до такого жирного куска сплетен допускать нельзя. А манекену такого класса прирастить отрезанное ухо чуть ли не труднее, чем пришить настоящее – живому человеку.

В этом инциденте Дзаппарони снова обнаружил свою неприятную зависимость от своих наемных гениев. Если бы синьор Дамико вернулся, хозяин бы его простил. Этот человек был незаменим, потому что не всякий способен с такой легкостью производить уши, как будто рожать детей. Скандал доказал, что надзор на производстве оставлял желать лучшего. Это и побудило Дзаппарони обратиться к Твиннингсу, а тот послал к фабриканту меня.

Впрочем, Дзаппарони действительно специально для меня велел усеять болото отрезанными ушами и наблюдать за мной. Это была идеальная проверка. И я ее не прошел, не выдержал, я не годился на предлагаемую должность, о которой мне больше ничего не было сказано. Это была должность для тех, кто никогда не теряет голову, что бы ни случилось, и не сдается до конца. То есть не складывает оружие. Я должен был сразу понять, что уши – это игрушка, их красный оттенок выдавал их искусственность. Каретти тоже не годился и очутился в Швеции в сумасшедшем доме. И ему оттуда не выйти. Врачи принимают его слова за бред сумасшедшего, за фантазии смертельно напуганного человека, ну и пусть принимают.

Я мог идти домой. И подумать. У меня камень упал с души, хотя Тереза, конечно, расстроится.

Однако мне пришлось еще раз сесть. Дзаппарони приготовил для меня еще один сюрприз. Кажется, мнение, которое он составил обо мне в библиотеке, было все же достаточно благоприятно, пусть даже я не вполне соответствовал его требованиям. Он решил, что я честный малый, умею держать равновесие, разбираюсь, из каких частей состоит целое, и, вероятно, у меня в гороскопе, кроме Сириуса, еще присутствует созвездие Весов. Еще он знал, что за годы работы в танковой инспекции у меня появилось чутье на изобретения, хотя меня там и внесли в черный список.

На его-то заводах что ни день, то новое изобретение, выпуск улучшенных и упрощенных моделей. Рабочие, конечно, народ сложный, жалобщики, склочники, скандалисты, но они у этого неаполитанца все сплошь гении, и с их слабостями приходится мириться, оборотная сторона медали. Могу себе представить, что при таком двояком раскладе не было недостатка ни в новых проектах, ни в скандалах и спорах, как это водится среди создателей. Каждый считает свое изобретение самым лучшим, а себя – самым талантливым. Но в суд-то не подашь. Нужен свой арбитр, мировой судья. Нужен человек, чтобы разбирался в технике и умел убеждать, а это редкость. Он может быть даже несколько старомоден в своем мировоззрении.

– Ротмистр Рихард, вы принимаете мое предложение? Хорошо, тогда вы приняты. Полагаю, аванс вас не обидит.

Таким образом, Твиннигсу достались его комиссионные, по крайней мере, от Дзаппарони, а старого товарища он облагодетельствовал, получается, задаром.

24

Я мог бы на этом завершить мою историю, как роман, чей сюжет пробился к счастливому концу.

Но здесь действуют другие принципы. Сегодня выживает тот, кто больше не верит ни в какой счастливый конец, кто сознательно от него отказывается. Не бывает целого счастливого века, но бывает счастливый миг, мгновение счастья и свободы. Даже Лоренц, когда висел в пустоте, одно мгновение был совершенно свободен. И мог изменить мир. Говорят, когда вот так падаешь, вся жизнь проносится разом перед глазами. Это одна из тайн времени. Мгновение сопрягается с вечностью.

Может быть, я сразу же возьмусь описывать, что представляла собой эта должность арбитра и с чем мне довелось столкнуться во владениях Дзаппарони. В этот раз я ведь не заходил дальше сада. Зажжется ли теперь моя счастливая звезда, погаснет ли – пусть гадает тот, кто не верит в силу судьбы. Мы не способны выбиться из-под ее власти, мы заключены в ее глубины. Поэтому и не меняемся. Мы, конечно, блуждаем, но блуждаем в своих границах, внутри очерченного круга.

У Дзаппарони не будет недостатка в сюрпризах, это было ясно. Загадочный он был человек, мастер менять маски, вышедший из первобытного леса. Когда он приблизился ко мне в саду, меня охватило даже почтение к нему, как будто перед ним шли его ликторы. Он не оставлял следов. Я ощутил, на какую глубину он уходил своими основами. Сегодня над всеми властвуют деньги. А для него это просто игра. Он покорил детей. Они видят его во сне. За фейерверком пропаганды, за похвалами проплаченных авторов стоит что-то другое. Он велик даже как шарлатан. Всем известны такие уроженцы южных стран, что появились на свет под счастливой звездой. Зачастую они меняют мир.

Не важно, какую цену заплатил я ему за мое образование. Пока он меня проверял и вразумлял, я его почти полюбил. Это здорово, когда кто-нибудь приходит к нам и говорит:

– Сыграем партию. Я все устрою.

И мы ему доверяем. Это решает множество наших проблем. Прекрасно, если некто, пусть даже недобрый, выступает в роли отца.

Там были покои, в которые я никогда еще не заглядывал, и великие искушения ожидают меня, пока наконец не взойдет и моя счастливая звезда. Пришло ли ее время? Это выяснится только в самом конце.

Но в тот вечер, когда я возвращался к проходной по подземной железной дороге, я твердо верил, что несчастливая звезда погасла. Один из автомобилей, которыми я восхищался накануне, отвез меня в город. Еще были открыты некоторые магазины, и я купил себе новый костюм. А Терезе – красивое новое летнее платье в красную полоску, напоминавшее то, в котором я увидел ее в первый раз. Подошло идеально, как на нее пошито. Я же знаю точно ее размеры. Она столько со мной пережила, мы столько вместе вынесли.

Мы пошли ужинать. Такие дни никогда не забываются. Вскоре все, что я увидел в саду у Дзаппарони, стало размываться. Техника во многом иллюзорна. Но я верно храню в памяти слова, что сказала мне Тереза, я сохранил ее улыбку. Эта улыбка сильнее любых автоматов, она самая настоящая.

Эпилог

Исторический семинар относился к одному из подразделов репетиторских курсов. Участники семинара заседали в покинутом монастыре, что тянулся вдоль реки и состоял из построек различного стиля. Общий распад уже несколько стер эту эклектику. Годы, словно гости, проходили по его ковру и понемногу стирали рисунок.

Явка и доклады были обязательны. Трижды в неделю в заседаниях участвовал и я. Начинали обычно вечером и засиживались за полночь. До сих пор иногда мне снится, как я плутаю и мечусь по этому запутанному жутковатому зданию, в потемках разбираю на дверях таблички с темами заседаний. Почерк едва читается, особенно в тот час, когда по коридорам уже шныряют летучие мыши. Я, бывало, ошибался дверью и попадал не в ту секцию.

На историческом семинаре тоже не было порядка. Декан, ректор курса, директор академии, которым и сказать-то было нечего, – все требовали к себе почтения, заявляли доклад на несколько тем, доклады их растягивались до бесконечности и заставляли аудиторию помирать со скуки. Подумать только, сколько вот таких вот сущностей кормятся подобным образом.

Однажды, в результате очередного цейтнота, я угодил на череду докладов таких мастеров. В последних лучах света я с трудом разобрал надпись:

Биографический отдел

Проблемы автоматизированного мира

Курс 12-й

Ротмистр Рихард:

Переход к совершенству

когда вверху, на часовой башне, пробило восемь вечера.

Коридоры и галереи отозвались ударами гонга. Смешно, ей-богу, до чего пристально среди всего этого упадка и запустения следят за временем и соблюдают пунктуальность. В последнюю минуту я шмыгнул в аудиторию и отметился как присутствующий. Теперь волей-неволей мне предстояло прозаседать здесь четыре-пять часов.

Вы, вероятно, полагаете, что биографический отдел был менее скучен, нежели прочие. Конечно, это же автобиографическая подача материала, доклад очевидца, участника, кому повезло либо оказаться в центре событий, либо сформулировать по этому поводу свои особенные соображения. Другими словами, можно было бы ожидать изложения фрагмента всеобщей истории через призму индивидуального темперамента.

Но никакого особенного оживления не ощущалось, напротив. Сама по себе история, череда событий, голый опыт не многому научат, если не подвергаются рассмотрению высшего качества. Вероятно, это мероприятие исподволь и должно было донести до слушателей именно такую точку зрения. Аудиторию мучили тягостными повторениями одного и того же, как будто призраки собрались на конференцию по поводу своей земной жизни на свалке истории.

Автобиографические доклады делали либо те, кто, так сказать, творил историю, либо те, по кому она проехалась своим колесом. Первые разрушали иллюзии, вместе с великими из рода Оксеншерна[34] разоблачая неразумность разных правительств. Вторые злоупотребляли сослагательным наклонением. Призраки, которым не удалось ничего существенного совершить, судили и рядили других. А между тем, сколько времени им ни дай, им и вечности бы не хватило, чтобы наверстать тот один самый главный момент, то самое «здесь и сейчас».

Пока я принужден был внимать этим надрывным ретроспекциям, во мне крепло убеждение, что в истории – и это всякий раз подтверждали облик и фигура докладчика – царствует необходимость. Необходимость свершается неумолимо, так в старые времена герольды безапелляционно провозглашали, который час пробили часы. Что теперь проку затыкать уши и закрывать глаза? Эти призраки задним числом пытаются доказать, что следовало бы поступить так, а не иначе, что так было бы лучше, умнее, справедливее, добрее, а что толку-то! Свершилось необходимое. С этим придется смириться. Наши глаза способны разглядеть далеко не все, а ведь в каждом историческом свершении содержится противоречие. Да разве бывает история без боли?

Долгие вечера доказали, что такие темы не постичь ни природой, ни искусством, ни философией. Любая муха-однодневка, всякая раковина-сердцевидка совершеннее и долговечнее, чем великий Вавилон. Над ними трудился сам Создатель. Каждая великая картина, каждое удачное стихотворение идеальнее и гармоничнее, чем беспорядочное историческое полотно целого столетия. Великие деяния отцов, ежели покажутся великими, будут воспеты в веках и запечатлены в искусстве. А то, что в конце концов все это не имеет никакого отношения к нравственности и что добро и зло легко меняются местами, знает даже ребенок.

Конечно, в истории нет недостатка в великих и бесстрашных поступках, но как же редко пробиваются они через тупое сопротивление серой массы, через ничтожную, злобную критику. Политика не порождает шедевров. Она работает с неблагодарным материалом. Несовершенное произведение ущербной сущности – таково впечатление, которое оставляет это возникновение и исчезновение. И даже в ретроспективе жгуче больно наблюдать, как роковые колеса подминают под себя здравый смысл. В этой секции как будто жгут огнем: чья-то автобиография, короткая острая боль, которая проходит вместе с жизнью докладчика.

Остается лишь утешать себя предположением, что в истории и над историей властвует смысл, который нам не дано постичь имеющимися у нас средствами. Нам неведомо и нельзя познать, что есть сама суть истории, ее абсолют, что есть там, по ту сторону времени. Мы предполагаем, но нам неизвестен приговор последнего суда. Вдруг там в конце – ослепительный свет, разрушающий любые преграды.

На историческом семинаре никто не предлагал никаких решений, а если и пытался, они не удовлетворяли. Мне нравились доклады ротмистра Рихарда, в которых еще так живо ощущались конфликты, еще не утихли страсти. Рихард не знал о потрясающих поворотах истории, которые лишали его доклады прежнего интереса, сопровождавшего его выступления много лет подряд. Ничто не меняется так осознанно, как то, что актуально, особенно если оно у всех на устах. Примите как закон.

Рихард обращался со своими темами не как с историческим материалом, который изучают в архивах и библиотеках. Пережитое было для него еще как неперебродившее вино. Это происходило от его непокоя, переходившего порой в возбуждение. Не стану его описывать, потому что, когда читаешь или слушаешь такие искренние доклады, возникает портрет, зачастую более личный и сокровенный, чем внешность, данная нам природой. Может быть, при случае я вернусь еще к нему и его опыту.

Что же касается текста, то он задумывался как устный доклад перед аудиторией. Я его сократил, особенно слишком уж спорные места, и, прочитав еще раз, снова сократил. Описание астурийского конфликта было слишком обширно. Я счел допустимым освободить текст от повторов и причуд, свойственных устному докладу. Насколько мне это удалось, судить читателю.

Послесловие

В 1957 году «Стеклянные пчелы» вышли в издательстве Эрнста Клетта – это была первая книга Эрнста Юнгера, опубликованная его новым издателем, – без обозначения жанра. Автор сделал это намеренно. Это, с одной стороны, вымышленный рассказ от первого лица, а с другой – текст изобилует эссеистическими пассажами и афоризмами, отчего меняется и манера повествования. Лишь когда книга была переиздана по лицензии в 1960-м в серии «Ророро»[35] тиражом 50 000 экземпляров, ей был присвоен жанр романа.

Юнгер больше это жанровое обозначение не использовал, и когда дважды выходили его собрания сочинений, «Стеклянные пчелы» были отнесены к то́му рассказов и повестей, что подчеркивало их статус «фикшн». История действительно вымышленная: это рассказ солдата по имени Рихард, который в Первую мировую войну сначала служил ротмистром в кавалерии, потом в танковой инспекции, а после войны оказался безработным и ищет себе новое занятие. При посредничестве своего ловкого друга Твиннингса, действующего в книге с первых строк, Рихард устраивается на работу к фабриканту Джакомо Дзаппарони, который с большим экономическим успехом производит автоматы и роботов, похожих на людей и животных, в том числе и роботов-лилипутов: «…целую лилипутскую империю, живую карликовую вселенную, посреди которой не только дети, но и взрослые в мечтах забывали о времени».

После первого разговора с Дзаппарони Рихард встречается с этими искусственными существами в парке в поместье фабриканта. Это пчелы из стекла, наблюдая за которыми Рихард обнаруживает в саду отрезанные человеческие уши, с виду совершенно как настоящие, но на самом деле они оказываются искусственными органами. С отвращением и ужасом Рихард клюшкой для гольфа разбивает так называемого «дымчатого» – стеклянную пчелу, способную брызгать ядом. Видимо, Рихард непригоден для той должности, на которую Дзаппарони ищет нового сотрудника, хотя о какой именно деятельности идет речь, пока не ясно. Однако фабрикант приглашает Рихарда улаживать споры между своими инженерами. Так бывший безработный узнает о существовании секретной техники, которая изменит мир.

Перед нами утопия, если судить по содержанию. Юнгер и в других своих произведениях использовал этот жанр. Но из-за технического прогресса в конце XX века утопия под пером Юнгера превращается в реалистическую историю: так в «Гелиополе» (1949) он описывает изобретение «фонофора» – предшественника мобильного телефона, «машинная регистратура» в «Доме писем» (1951) представляет собой гигантский электронный текстовый архив, а «люминар» в «Эвмесвиле» (1977) можно истолковать как Интернет для историков. Все это электронные медийные средства для хранения и передачи информации. В «Стеклянных пчелах» же речь идет о крошечных дронах для наблюдения и слежения. Рихард узнает, что ему хотят поручить организацию производства этих приборов, но с отвращением отказывается: «Есть на свете страны, где каждый следит за каждым и сам на себя доносит, если понадобится».

Вокруг довольно скупого повествования сгруппированы обширные автобиографические воспоминания и размышления, их средоточием является образ Рихарда: солдат Мировой войны, интеллектуал, интересующийся историей, рассказывает о прошлом и размышляет о настоящем и будущем. В «Эпилоге», опубликованном только в обновленном издании 1960-го, Юнгер подчеркивает автобиографичность своей книги. Появляется новый персонаж – сотрудник некоего «Исторического семинара» – и объясняет, что все вышеизданные тексты – это «доклады» Рихарда.

Через этого фиктивного издателя, с одной стороны, автор дистанцируется от своего вымышленного текста, с другой – главный герой, автор и издатель срастаются еще плотнее. «Доклады» формально и содержательно как череда пронумерованных кратких текстов определенной тематики и стиля соответствуют многим трудам Юнгера, который с самого первого своего произведения «Борьба как внутреннее переживание» (1922) связывал воедино вымысел, автобиографию, эссе и афоризм. Время и история – центральные темы творчества Юнгера и в 1950-е, например, в «Книге песочных часов» (1954) или в «У стены времени» (1959).

В «Стеклянных пчелах» философские размышления о времени и истории выражаются прежде всего в афоризмах, рассеянных по тексту, так что книга становится не только утопией и автобиографией, но и историческим текстом. В «Эпилоге» «издатель» подчеркивает: «Остается лишь утешать себя предположением, что в истории и над историей властвует смысл, который нам не дано постичь имеющимися у нас средствами. Нам неведомо и нельзя познать, что есть сама суть истории, ее абсолют, что есть там, по ту сторону времени». Вопреки этому скепсису, Юнгер снова и снова исследовал силы, движущие историю, чтобы рассуждать о будущем. Коммуникативная техника с ее возможностями, разрушительными для свободы индивидуума, играет здесь центральную роль. Поэтому «Стеклянные пчелы» – выдающийся образец не столько утопического рассказа, сколько эпического и эссеистического осмысления современности.

Детлев Шетткер