Стеклянные пчелы

Так он завел нас в дикую глушь. По совпадению вскоре в местном празднике стрелков участвовали индейцы. Их представлял в большой палатке их импресарио, звал их по имени и нахваливал изо всех сил их заслуги, особенно количество снятых скальпов.

– Черный мустанг, – вещал импресарио сдавленным голосом, как будто у него в горле застрял ком, – сын вождя племени, очень славный парень, скальпировал уже семерых белых.

Воины в боевой раскраске и с украшениями из перьев не удостаивали публику даже взглядом. Атье повел нас к ним. Это было совсем не похоже на школу верховой езды и дядюшку Биндзайля, хотя индейцы тоже лихие наездники. Мы любили обсудить, как индейцы верхом воюют с белыми и мексиканцами. Мы были убеждены, что эти долгие разговоры служат одной цели – подтвердить безусловное превосходство индейцев перед всеми прочими. В результате мы полностью сменили круг чтения.

После ужина мы собирались в чулане для хранения седел и сбруи в мансарде над конюшней, располагались на сложенных седлах и попонах, и это был лагерь Атье. Там он читал нам «Сына охотника на медведей»[28], была такая книга. Пахло лошадьми, сеном и кожей, а зимой грела железная печка, дров у надворного советника было в избытке. Атье с книгой восседал перед конюшенным фонарем, мы, замирая, слушали его. Нам открывался целый новый мир. Мы торчали в жарко натопленной комнатушке, полуголые, в одних коротких штанишках и ботфортах, и Атье время от времени в целях закаливания гонял нас пару кругов по замерзшему парку.

Летом мы пропадали на болотах. Мы знали теперь здесь каждый уголок, каждую торфяную кочку, каждую ямку. Мы научились разводить костер почти без дыма. В душные дни мы отваживались ловить болотных гадюк, это было одним из источников дохода для нашего предводителя. Уленхорстский староста платил по три гроша за штуку. Атье Ханебут заодно проверял себя и нас на храбрость.

Рептилии выползали к определенному времени и лежали, вытянувшись или свернувшись, на болотных насыпях. Нужен был натренированный глаз, чтобы их разглядеть. Сначала мы их сгоняли с места, потом придавливали к земле ивовой рогаткой и убивали ударами прутьев. Следующее испытание состояло в том, чтобы поймать гадюку еще живой и ухватить позади головы, пока Атье засунет ее в мешок. Этих покупали для террариумов. Платили за них больше. Наконец, третье испытание – поймать змею за хвост и держать ее на вытянутой руке. Это было неопасно. Гадюки способны подтянуться вверх только на треть своей длины. Пока мы держали их за кончик хвоста, Атье проводил экспертизу. Если это был экземпляр для террариума, то есть отличался размерами и цветом, его клали в мешок, прочих бросали на землю и казнили. Попадались совершенно черные особи, «адские гадюки», у которых зубчатый рисунок на чешуе сливался с фоном. Такие пользовались особым спросом.

Тот, кто долго участвовал в болотных походах, кого Атье счел достойным, допускался к самому большому испытанию на мужество. Атье знал то, что знают все змееловы: если змею опустить на ладонь, она расположится на ней, как на любой другой поверхности, главное, не спугнуть. Животное не воспринимает руку как нечто враждебное.

Нужно было взять гадюку, выбранную шефом, – а он выбирал только самых крупных особей, – и правой рукой положить ее себе на левую ладонь, где змея сворачивалась кольцами. Это чудо, что никого не укусили, хотя Атье и не всякого допускал до такой проверки. Он-то знал, на что каждый из нас способен.

Что до меня, то это одно из моих самых нелюбимых воспоминаний за всю мою богатую биографию, эти болотные твари были мне отвратительны, я видел их в своих ночных кошмарах. Желание уничтожить змею во что бы то ни стало пронзало меня, как лезвие, когда холодная треугольная голова касалась моей ладони. Но я замирал, как каменный. Так велико было мое желание заслужить похвалу шефа, вырасти в его глазах, получить от него хотя бы улыбку одобрения. После этого испытания нам разрешено было называть Атье его боевым именем, которое мы поклялись хранить в тайне от непосвященных, сами приобретали боевые клички и принадлежали отныне к «Неразлучным». Атье еще мальчиком умел привязывать к себе людей.

Ханебут унаследовал от предков разногласия с казаками. И те, и другие утверждали, что испокон веку, еще несколько поколений назад, в составе разных племен заселяли берега болота. Атье стал нашим предводителем, хотя вообще-то больше подошел бы для той стороны, путаницы из сросшихся вместе домиков, садоводств, огородов, мелких хозяйств, куда нам, гимназистам, путь был заказан, иначе нас ожидала драка. Но стоило казакам появиться у нас на Вайнштрассе, мы платили тем же. Они прозвали нас снегирями из-за наших красных шапок. Никто из враждующих сторон не отваживался появиться в стане врага в одиночку. Столкновения происходили в основном зимой на катке и ранней осенью, когда мы запускали наших воздушных змеев.

Атье Ханебут, когда возглавил нашу банду, провел реформы: ввел лесную разведку и новое оружие – рогатку с резиновой тетивой. Мы стреляли охотничьей дробью, она же «дробилка». Как всегда бывает при подобных нововведениях, рогатки тут же появились и у казаков, только те стреляли простым гравием. Это привело к непрерывной перестрелке.

Наши стычки заканчивались обычно каким-нибудь бесчинством и вмешательством властей. Так было и в тот раз. Однажды после полудня разлетелся слух, что одному младшекласснику, а именно Кламору Боддзику, который закопал в палисаднике украденный талер, по дороге в школу рогаткой вышибли глаз. Позже выяснилось, что ущерб не так тяжек, как сочли на первый взгляд, но в тот день все были чрезвычайно рассержены.

После обеда мы собрались у Атье и тут же снарядили карательную экспедицию. Был день рождения моей матери, давали фуршет с кофе, а на меня надели новый костюмчик. Но я пошел вместе со всеми, давясь последним куском пирога, даже не переодевшись, в неизменных ботфортах и с рогаткой в кармане. История с якобы выбитым глазом захватила меня без остатка. Для прочего не осталось места.

Когда банда собралась, мы покинули парк надворного советника через поврежденную живую изгородь, следуя за Атье. Жаркий был день, и мы пылали от гнева, Атье, пожалуй, менее всех.

Усадьба советника граничила с садом одного приват-доцента. В жаркие дни ученый обычно работал в оранжерее, выходящей в сад. Обе двери ее были открыты. Мы торопились, шли кратчайшим путем, и Атье вломился в кабинет ученого. Не успел возмущенный хозяин понять, что произошло, вскочить и поймать свои разлетевшиеся бумаги, Атье уже вылетел со свистом в другую дверь во главе дюжины пацанов в ботфортах. Мы проломили очередную живую изгородь, высыпали на луг, пересекли его и проникли на территорию к казакам.

Полуденный свет заливал дорожки и огороды. Мы находились на запрещенной земле. Войско разделилось. Я и еще трое-четверо последовали за Атье. За ближайшим поворотом наткнулись на одного из казаков. Это был школьник с ранцем за спиной. Сидеть бы лучше ему дома, не повезло ему в тот день.

Едва завидев нас, он бросился наутек. Мы бросились за ним. Он сбежал бы, если бы вторая партия наших не появилась из соседней улицы и ни перерезала ему путь. Он был окружен. Один из нас схватил его за ранец, другие подступили с двух сторон, и на парня посыпался град ударов.

Поначалу я счел эту атаку оправданной – мы мстили за подбитый глаз Кламора Боддзика. Парнишка был хиленький, едва защищался, уронил сперва ранец, потом кепку, кровь пошла из носа, хоть и не сильно. Между прочим, не я первый заметил эту кровь, а другой мальчик из нашей банды, который не выдержал и не желал проходить испытание на мужество и вообще примкнул к нам, скорее, случайно. Имя его было Вайганд, он носил очки и вообще мало имел к нам отношения. Вот этот Вайганд первым и заметил, что у побитого кровь пошла из носа, и закричал:

– У него уже кровь!

Я тоже обратил внимание, и тогда наша выходка стала мне отвратительна. Силы были слишком неравны. Я увидел, что наш предводитель приготовился к новому удару. Казачок прижался спиной к забору. Ему правда было уже довольно. Я повис у Атье на руке, повторяя: «У него кровь!»

Не то чтобы я вышел из повиновения, я просто думал, Атье не заметил, что у противника уже течет кровь, я хотел обратить на это внимание предводителя. Я не бросался между ним и противником, не пытался препятствовать ему нанести удар, я просто заметил то, что он, как я думал, проглядел по недоразумению. Вайганд заметил первым, я подхватил и сообщил шефу. Я был убежден, что дело принимает скверный оборот, что пора прекращать и что Атье, конечно, остановит драку.

Вот в этом-то я и ошибся. Атье стряхнул меня на землю в полном недоумении. Кровоточащий казачок был, очевидно, в порядке вещей. В следующую секунду он размахнулся и ударил меня в лицо с криком: «Бей его!» И тогда все разом набросились на меня. Это были мои лучшие друзья, которые знали меня гораздо дольше, нежели Ханебута, но одного его слова было достаточно, чтобы я превратился в их врага. Воздержался только Вайганд. Но и заступаться за меня он тоже не стал. Он просто испарился. А я остался расплачиваться за его либеральность.

Я был в ужасе и хоть и осознавал, что меня бьют, но даже боли не чувствовал. Хуже всего пришлось моему костюму. Но в таких делах одежду не уберечь.

Тем временем, пока компания занималась мной, поколоченный казачок подхватил свои ранец и кепку и был таков. Наконец, от меня отстали и смылись. А я остался, привалившись к забору, и сердце выпрыгивало у меня из груди. Солнце освещало сады. Мне казалось, то листва чернеет от солнечных лучей. Во рту была горечь.

Я долго простоял у забора, отдышался, собрался с силами и побрел на Вайнштрассе. Долго выбирался из лабиринта незнакомых садов и огородов и доковылял наконец до границы поселка.

В смятении я услышал, что они возвращаются. Услышал грохот сапог, подкованных железом, и воинственные выкрики.

– Вот он, этот снегирь, это он сделал!

И не успел я сообразить, что происходит, на меня налетела компания казаков, возмущенных нашим проникновением на их территорию. Они захватили меня врасплох. Я услышал голос их главного:

– Свиньи! Дюжиной на одного больного мальчика! Мы вам за это!

На этот раз я чувствовал и удары кулаком, и сапогом по ребрам, когда уже валялся на земле. Если и было в этой ситуации что-то положительное, так только то, что в запале они покалечили не только меня, но и друг друга.

Удивительно, до чего ясно мы в подобном положении запоминаем подробности. Так, я заметил, что одного из нападавших постоянно отпихивали назад, так что ему не удавалось до меня добраться. Один раз между ногами его товарищей мелькнуло его лицо. Это был парень, у которого пошла из носа кровь. Я его узнал. Он попытался несколько раз ткнуть в меня грифелем из своего ранца, но не дотянулся.

Дело кончилось бы печально, поскольку нападавшие были совершенно уверены в своей правоте. К ним спешили еще новые, уже с собаками. К счастью, в поселок въехала телега с пивными бочками, и из телеги вылезли два дюжих кучера в кожаных фартуках. Они втиснулись в толпу с длинными плетками в руках, плетки защелкали направо и налево. Так они с большим удовольствием навели порядок. Досталось и мне – плетка больно хлестнула меня по уху. Толпа разбежалась, а я полуживой поплелся домой.

Когда я пытался проскользнуть из передней на лестницу, из залы, где отмечали день рождения матери, вышел отец. Прием давно кончился. Я стоял перед ним в костюме, на котором живого места не осталось, целы были только ботфорты, с взъерошенными волосами и с лицом, запачканным до неузнаваемости. Отец предположил, что сегодня я снова провел день в свите кучерского сына, а что тут еще можно было подумать. Я не только испортил праздник матери, но и изничтожил новенький костюм. Кроме того, уже и приват-доцент успел нажаловаться.

Отец был человек спокойный, добрый. До сих пор ни разу не поднял на меня руку, хотя я и давал повод. Но на этот раз он вышел из себя, сделался пунцовым и отвесил мне две звонкие оплеухи.

И я снова не почувствовал боли, так был изумлен. Скорее, испугался и обиделся. Отец это сразу заметил и отправил меня спать без ужина.

Первый раз в ту ночь я чувствовал, что я совершенно один. Потом так было еще много раз. Словечко «один» приобрело для меня новый смысл. Наше время богато на опыт одиночества, нынче многие одни, хотя даже не могут сформулировать этого состояния.

Мой старик, должно быть, узнал о событиях прошедшего дня и попытался обернуть нашу ссору в шутку, процитировав стишок:

Под градом пуль он триждыБрал приступом гору.

Это были строчки из стихотворения, которое мы в школе учили наизусть, но давно уже забыли, как забыли и ту битву, которой оно посвящено, – штурм Шпихернских высот. Да уж, мне точно досталось трижды, если не считать плеток пивных кучеров.

Отношения у нас с отцом наладились, хотя, странное дело, такая пощечина никогда не забывается, как бы ни желали этого обе стороны. Телесная память – она все меняет. Ничего не поделаешь. Приходится с этим жить.

Я так подробно повествую об этом переживании, потому что это было больше, чем просто эпизод из детства. И он вернулся, как возвращаются в нашу жизнь женщина, враг или несчастье. Вернулся, хоть и в другом обличье, но все с теми же действующими лицами. Когда начались события в Астурии, мы знали, что на этот раз дело нешуточное, хотя уже ко многому привыкли. В первом городе, куда мы вошли, были разграблены все монастыри, вскрыты саркофаги, взломаны склепы и тела гротескными фигурами выставлены на улицу. И мы поняли, что здесь пощады не жди. В одной из мясных лавок на крюках висели трупы монахов под вывеской «hoy matado», что означает «свежезабитые». Я это видел своими глазами.

В тот день я впал в отчаяние. Я осознал, что нет больше на свете ничего святого, уважаемого, почитаемого. Понятия вроде «честь» и «достоинство» стали жалки и смешны. И снова по ночам меня одолевало это слово «один». Гнусность ранит в самое сердце, как будто гибнет целая планета. Я метался в лихорадке и думал о Монтероне. Что бы он сказал, войди он в такой город? Но времена Монтерона прошли, и таких людей, как он, больше нет и не будет. Они уходят с дороги, потому что «я не хочу, говорю это раз и навсегда, знать слишком много».

Тогда-то и повторился мой день «битвы при Шпихерне», почти с теми же действующими лицами, только предводитель, которого я схватил за руку, был не Ханебут. И речь шла не о разбитом носе, тут уже и до ушей добрались. Те, кому я попытался помочь, как тогда казачку, и не подумали меня поблагодарить, совсем напротив. Всплыл и очередной Вайганд, на этот раз – моралист, пишущий для одной из крупнейших в мире газет. Такой всегда лучше всех знает, что произошло и как надо при этом поступить, хотя сам первый сбежал с места событий, а то и вовсе там не бывал.

Кстати, того, первого Вайганда я потом спросил во дворе нашей школы, куда он делся, когда меня стали дубасить. Он вспомнил, что не написал домашнее сочинение, был ответ. И еще он добавил:

– Это было гадко, когда вы все набросились на него одного.

Из всего случившегося он выкроил именно тот фрагмент, который ему был более всего удобен. Così fan tutte[29]. Он наверняка до сих пор только это и помнит.

19

Мне вспомнилось все это, когда я обнаружил отвратительную находку и мне сделалось дурно. Тошнота, сколько я с ней ни сражался, не отпускала. Наверняка, опять повторится то же, что мне пришлось выстрадать, когда я схватил за руку Атье Ханебута. Но от Дзаппарони я так легко не отделаюсь. Я стал уговаривать себя, как ребенка, вроде того, что «отрезанные уши валяются на любом шоссе», или «ты такого в жизни насмотрелся, подумаешь, отрезанные уши, пустяк. Лучше давай руки в ноги и смывайся».

Потом я стал вспоминать эпизоды из «Иудейской войны» Иосифа Флавия, моего любимейшего историка. Там было иначе. С каким самосознанием, с какой уверенностью в высшем предназначении и с какой неуязвимой совестью выступают противники – римляне, иудеи, их союзники, единомышленники, соратники, как до последнего вздоха защищают и мужчины, и женщины свои осажденные города и крепости. Никакой декадентской демагогии, как спустя сто лет у Тертуллиана. Повеления Тита были жестоки, но с каким высшим спокойствием изрекал он их, как если бы сама судьба вещала его устами. В истории повторяются эпизоды, когда действия и сознание правоты всех действующих сторон и партий, как и их настрой, абсолютно совпадают. Может быть, Дзаппарони сейчас как раз в такой фазе. Надо следовать плану, а жертвы не в счет. Чем ближе к цели, тем незначительнее жертвы. В этом плане задействованы миллионы людей, или думают, что задействованы, и эти люди приходят и уходят, согласно плану, под ликование масс. Отставной кавалерист, который пускал в ход оружие только на войне против вооруженного противника, на фоне таких эпохальных катаклизмов – призрак. Пора с этим заканчивать. Самое время и морально тоже спрятаться в танке.

Кстати, у меня в кармане еще остались фунты от Твиннингса. Поведу сегодня вечером Терезу в ресторан «Старая Швеция» и буду за ней ухаживать. Из-за моих невзгод я стал пренебрегать женой. Ей скажу, что с Дзаппарони ничего не получилось, но есть кое-что получше. Пойду завтра утром к Твиннингсу и поговорю с ним о той должности, что он еще не упоминал, потому что сомневается, сгожусь ли я для нее. Устроюсь вышибалой в игорный дом. Там что ни вечер, то скандал, из которого, чтобы выпутаться, приходится быть скользким, как угорь. Там щедрые чаевые. Старые товарищи из бывших кавалеристов, кто еще хаживает играть, сначала удивятся, а потом вручат мне чек на круглую сумму или вовсе поделятся выигрышем, когда им повезет. Я же знаю, для кого я это делаю. И делаю охотно, и чего бы еще ни сделал. Терезе совру, что устроился на работу в какую-нибудь контору.

20

Так я метался, не зная, за что уцепиться. Мою лодку изрядно качало до самой верхушки мачты. Мысли путались и все возвращались к болоту, а смотреть туда я себе настрого запретил и все еще так и сидел, положив голову на руки. Дымчатый держался от меня на почтительном расстоянии.

Разумеется, все было заранее подстроено. Вот и хозяин не показывается, это тоже специально. Ждет, очевидно, чем дело кончится. Пусть ждет. А чем тут может кончиться? Тем, что я не уйду живым из этого парка. Встать и вернуться к террасе? Вести себя так, будто ничего не произошло? Не получится, я уже повел себя слишком явно, когда обнаружил уши в болоте.

Если же ситуация заранее сконструирована как тупиковая, исход зависит от того, насколько я угадал режиссерский замысел. Исходя из этого, и надо выстраивать линию поведения.

Можно, конечно, отрицать, ничего я, мол, не видел, но, возможно, лучше поддаться на провокацию, от меня ведь этого и ждут. А что сейчас задумался и промедлил, не повредит, потому что и сама страшная находка, и ужас, ею вызванный, тоже были частью сценария. Мне нужно было еще раз напрячь мозги и все продумать.

Вероятность, что я наткнулся на гнездо хищных лемуров, как я подумал в первый момент смятения, я исключил, это точно не оно. Для Дзаппарони невозможна подобная забывчивость, он бы никогда не допустил такую режиссерскую ошибку. У него все строго по плану, и даже при виде беспорядка в его владениях кажется, что здесь каждая молекула под контролем. Я это сразу ощутил, когда вышел в парк. Кто бы допустил, чтобы у него под окнами валялись отрезанные уши?

Скорее всего, меня намеренно решили напугать, приготовили этот спектакль к моему приходу, включили меня, как заранее спланированный каприз, в парад роботов. Великие властители во все времена любили внушать страх и восхищение. Это все срежиссировано. А кто позаботился о реквизите?

Вряд ли на заводах Дзаппарони хранится запас ушей, хотя у него даже самое невероятное возможно. Там, где происходят такие вещи, их трудно держать в тайне, слухи просачиваются. По секрету всему свету – вот что получается. Ни одна знаменитость этого не может избежать.

Кто-то прознал, что творится у доброго папаши Дзаппарони за кулисами, о чем никто не догадывается, как об исчезновении Каретти. Не может быть, чтобы происходящее в этом саду было обычной историей. Это не в стиле Дзаппарони. Это просто я в шоке. Кто я такой, чтобы в мою честь дюжинами резали уши? На такое ни у кого не хватило бы фантазии. А если это шутка, то вполне во вкусе султана Дагомеи[30]. Я видел лицо Дзаппарони, его руки, его оборудование. Я, верно, ошибся, стал жертвой иллюзии. В этом саду чертовски душно, а еще эта возня стеклянных автоматов.

Я снова поднес бинокль к глазам и оглядел болото. Солнце перемещалось к западу, и все желтые и красные тона стали резче и ярче. Учитывая качество бинокля и близость объекта, сомнений быть не могло: человеческие уши.

Может, ненастоящие? Что, если муляж, виртуозная фальсификация? Весьма вероятно. Затраты минимальны, а эффект настоящий и проверка тоже. Масоны, я слышал, во время обряда посвящения подсовывали испытуемому восковой труп, который по приказанию уже посвященных при неверном свете должен был вонзить нож в грудь.

Да, возможно, мне подложили муляж. Если у них тут пчелы из стекла, то почему бы не быть ушам из воска? Мгновение ужаса – и далее радостный вздох облегчения, почти избавление. Превосходный ход, пусть и за мой счет, вероятно, намек на то, что в будущем я буду иметь дело с шельмами и мошенниками.

Ладно, притворюсь дураком, подыграю, как будто не разгадал эту ловушку. Я снова закрыл лицо руками, но только чтобы скрыть радость. И еще раз взял в руки бинокль. Чертовски мастерские муляжи, надо сказать, более реальные, чем сама действительность. Но меня не проведешь. Я знаю, чего ждать от Дзаппарони.

Я снова увидел то, отчего давеча оторопел, и снова меня затошнило. На один из муляжей присела большая синяя муха, вроде тех, что прежде осаждали мясные лавки. Но как бы естественно это ни выглядело, я был непоколебим в моей уверенности. Если я правильно оценил Дзаппарони – а я думал, что правильно, хотя теперь после этого визита готов был бы принять на его счет даже самое невероятное пари, – по-другому и быть не могло. Голова или герб[31]: Дзаппарони или король Дагомеи.

Мы цепляемся за наши теории и подгоняем под нужный нам ответ то, что видим. Муха только доказывала, что восковые уши – произведение искусства, способное обмануть не только мои глаза, но даже и насекомое. Как известно, птицы пытались клевать нарисованный виноград Зевксиса[32]. А я однажды наблюдал, как цветочная муха пытается сесть на искусственную фиалку у меня в бутоньерке.

Кроме того, кто бы мог поручиться, что в этом парке настоящее, а что искусственное? Пройди мимо меня сейчас человек или влюбленно воркующая парочка, я бы не взял на себя смелость утверждать, что они настоящие, из плоти и крови. Только недавно я любовался на экране Ромео и Джульеттой и убедился, что роботы Дзаппарони открывают новую прекраснейшую эпоху актерского искусства. Публика устала от однообразных ходульных особей, которые от одного десятилетия к другому все больше выходят в тираж, так что им уже не к лицу ни их экранные подвиги, ни тексты из классической прозы, ни тем более стихи. Представление о том, что такое тело, страсть, голос, сохранилось разве что у чернокожих племен в Конго. А манекены Дзаппарони были иного рода. Им не нужен был грим, они ни с кем не соревновались в красоте, не измеряли объем груди, талии и бедер. Они были сработаны по индивидуальным меркам.

Не стану утверждать, будто они превзошли людей, это было бы абсурдным утверждением, особенно после всего, что я рассказал о лошадях и всадниках. Напротив, эти манекены представили новое измерение человека. Когда-то живопись и скульптура влияли не только на моду, но и на сознание людей. Я убежден, что Боттичелли создал новую расу, а греческие трагедии возвысили человеческий дух. Дзаппарони со своими роботами пытался совершить нечто подобное, он творил, как художник, но использовал при этом новые средства, выходящие за пределы одной только техники.

Для его лабораторий и мастерских чудес муха была мелочью. Если стеклянные пчелы и искусственные уши стали обычным инвентарем, что говорить об искусственной мухе. Поэтому я решил, что зрелище на болоте, как бы ни было отвратительно, не должно меня пугать своей чрезмерной реалистичностью.

Я вообще уже не в состоянии был отличить искусственное от настоящего. На любой объект я смотрел теперь скептически, а что касается восприятия в целом, то я не мог быть уверен, где заканчивается настоящий пейзаж, где начинается воображаемый, граница была теперь слишком размыта, одно наслаивалось на другое, перетекало, смешивалось по смыслу и содержанию.

После пережитого это было даже приятно. Я радовался, что выяснилась история с ушами. Зря я волновался. Они были, естественно, искусственные или искусственно натуральны, и манекены боли не чувствуют. Мрачная шутка, конечно, жутковатая. Не страшно, если мы оторвали конечность у кожаной куклы или прицелились в негра из папье-маше. Мы любим играть на человекоподобии.

Но здесь мир манекенов-марионеток, своя мощная, но очень тонкая и продуманная игра. Этот мир стал человекообразным и зажил своей жизнью. Здесь возможны эмоции, шутки, капризы, о которых мы редко задумываемся. И никакого пораженчества. Я узрел вход в мир без боли. Кто войдет в него, над тем время не властно. Тому неведом страх. Так Тит вошел в разрушенный храм, перешагнув через прежние святыни, что сгорели дотла. Теперь время назначает ему свою награду, свои лавры.

21

В таком случае, полагаю, мне могла бы быть уготована у Дзаппарони великая карьера. Тогда я должен дать понять, что это блюдо мне по вкусу и только разжигает мой аппетит. Я склонен расценить это как символ господства, как атрибут власти римского консула. В любом случае, если мне удастся преодолеть себя и победить мое пораженчество, тогда мне не придется сопровождать Дзаппарони в качестве мелкого ликтора[33]. Тогда я и с Филлмором смогу возобновить знакомство.

Я часто думал об этом, когда меня терзали мои неудачи. Я тратил свое время, пребывая, как теперь, в скорбном положении, когда меня подкашивала какая-нибудь очередная жестокость, а они сегодня происходят на каждом шагу. Вот и теперь я сижу и мечтаю, как я стану великим государственным деятелем, а сам даже не способен дотронуться до одного из этих отрезанных ушей, будь они искусственные или натуральные. Смешно, ей-богу.

Что подумает Дзаппарони, если я потрогаю одно ухо? Он предостерегал меня только от пчел. Может быть, он ищет именно того, кто дерзнул бы взять в руки такое ухо. Я снял с крючка сачок и подошел к болотцу, выбрал одно ухо и выловил его. Большое было ухо, красивое, такие уши у взрослых мужчин, скопировано идеально. Я пожалел, что у меня не было с собой лупы, хотя у меня и глаза достаточно зоркие.

Я положил мой трофей на садовый столик и потрогал пальцами. Превосходная работа, ничего не скажешь. Натурализм доведен до того, что в ухе есть даже волоски, какие растут в ушах у мужчин солидного возраста, обычно их сбривают бритвой. Был заметен даже маленький шрам, весьма романтично. Да уж, у Дзаппарони работают не только ради денег. У него творят настоящие художники-гиперреалисты.

Дымчатый снова подлетел совсем близко и застыл в воздухе со своими выпущенными улиточьими рожками, слегка подрагивая время от времени. Я не обратил на него внимания, сосредоточенный на моем объекте наблюдения. Ухо резко выделялось на зеленой поверхности столика.

Еще в школе учат, что если долго созерцать какой-либо предмет, а потом отвести глаза, то этот предмет будет являться нам, как видение. Мы будем видеть его на стене, стоит нам взглянуть на стену, или он возникнет перед внутренним взглядом, если закрыть глаза. Он будет четко и ярко вырисовываться перед нами в деталях и мелочах, которые мы будем воспринимать бессознательно. Если мы представим его себе с закрытыми глазами, он может поменять цвет или осветиться ярким светом. Вот так и мне померещилось, что ухо сделалось ярко-зеленым на кроваво-красной поверхности стола.

Так возникает воображаемый оттиск предмета, привлекшего наше внимание, интуитивное отображение из нашего подсознательного восприятия, которое мы пытались в себе подавить. Всякий раз, когда мы воспринимаем какой-то образ, мы подавляем впечатление о нем. Восприятие означает, что в нашем сознании освобождается место.

Я рассматривал ухо с одним желанием: чтобы это оказался призрак, произведение искусства, кукольное ухо, никогда не знавшее боли. Но оно превратилось в собственное отражение из моего подсознания, которое я с самого начала и всегда, как только увидел, воспринимал как средоточие этого сада и при виде которого в моем сознании сформировалось слово «слышу». В Астурии, когда мертвые тела выбрасывали из гробов, скомпрометирован был сам род человеческий. Мы знали, что после такого начала дальше будет только одно зло, ибо мы вошли во врата ада.

Теперь же я наблюдал творение интеллекта, отрицающего свободный и нетронутый человеческий облик. Этот интеллект измыслил каверзу. Он исчислял свое творение человеческими силами, как мы привыкли исчислять лошадиными. Он возжелал разъять человека на части, равные и измеримые. Для этого человека приходится уничтожить, как до этого была уничтожена лошадь. Над входом в этот парк должен вспыхивать такой предупреждающий знак. И кто с ним согласен, кто признает его, тот здесь найдет себе применение.

22

Позорный знак, волчий билет. Так сутенер, заманивая человека в дурное место, всучивает ему в руки развратную картинку. Мой демон меня предупреждал.

Когда я осознал эту западню, меня охватила слепая ярость. Старый вояка, кавалерист, ученик Монтерона дожидается милости у порога пошлой лавки, где его пугают отрезанными ушами, хихикая за занавеской. До сих пор я сражался честно, с открытым забралом, и ушел в отставку до того, как эти стервятники стали оставлять за собой выжженную землю. Здесь готовят новые фокусы и чудеса в лилипутском стиле. Первым делом – эффектный занавес, потом он открывается – а там сюрприз. У них не будет недостатка в полицейском надзоре. Есть на свете страны, где каждый следит за каждым и сам на себя доносит, если понадобится. Это дело не для меня. Я довольно насмотрелся в жизни, по мне, так лучше уж в игорный дом.

Я опрокинул столик и отшвырнул ухо ногой прочь. Дымчатый заерзал, задергался вверх и вниз, как шпион, чтобы разглядеть происходящее под разным углом. Я метнулся к сумке для игры в гольф и выхватил железную клюшку помощнее и замахнулся. Прозвучал короткий предупреждающий сигнал, вроде того, что слышны в бомбоубежище. Но я не стал сомневаться, я развернулся как следует и врезал дымчатому клюшкой, да так, что раздробил его на куски. Из живота у него выскочила спираль. Потом он вспыхнул и загорелся в нескольких местах, как петарда, и из него повалил красно-бурый дым. «Закрыть глаза!» – скомандовал голос. Брызги разлетелись во все стороны и прожгли дыру в рукаве моего пиджака. Голос напомнил, что в павильоне имеется мазь от ожогов. Я нашел тюбик в своего рода сумке для противовоздушной обороны, которую я уже видел тут в беседке. Никаких видимых повреждений на руке не было. Взрыв, видимо, был не сильный.

Голос звучал синтетически, как из механического словаря, и подействовал на меня отрезвляюще, словно дорожный знак. Опять я не в ладах с собственной головой, вот – вышел из себя, взбесился. Это моя старая ошибка, вечно поддаюсь на провокации. Надо остыть. В игорном доме, например, я планировал даже обиды скрывать. Ничего, справлюсь. Вопрос только в том, как мне отсюда выбраться, потому что после такого никто меня, конечно, тут на работу не примет, это очевидно.

Я потерял всякое желание вникать в интимные подробности жизни Дзаппарони. Хватит с меня, насмотрелся.

23

Солнце уже клонилось к горизонту, но все еще согревало парк, совершенно спокойный и мирный. Пчелы все еще жужжали среди цветов, настоящие пчелы, в то время как роботы-призраки скрылись. Предполагаю, что у стеклянных пчел сегодня был большой день, день великих маневров.

День был долгий и жаркий. Я растерянно стоял в кустах и таращился на тропинку. Из-за поворота показался Дзаппарони. С чего вдруг мне стало жутко при его приближении? Я не тот страх имел в виду, что внушают власть имущие, когда видишь их рядом с собой. Скорее, это было неопределенное чувство вины, укор совести. Вот так же я стоял тогда с измазанным лицом и в разодранном в клочья костюме, когда в переднюю вышел отец. И зачем я попытался запихнуть ногой отрезанное ухо под опрокинутый столик в надежде, что Дзаппарони не заметит? Я сделал это не столько, чтобы скрыть мое любопытство, сколько из ощущения, что на него это не произведет никакого впечатления.

Он медленно подошел ко мне, остановился и посмотрел на меня своими янтарными глазами. Теперь они были глубокие темно-коричневые с искрами. Его молчание меня угнетало. Наконец, он заговорил:

– Я ведь вас предупреждал: остерегайтесь пчел.

Он взял в руки клюшку для гольфа и посмотрел на раскаленное железо. Оно все еще кипело. Его взгляд скользнул по дымчатым осколкам и зацепился за мой рукав. От него ничего не скрыть. Он произнес:

– Вы попали в одну из безвредных.

Это прозвучало беззлобно. У меня не было никакого представления о стоимости этих роботов. Возможно, один такой стоил больше жалованья, на которое я мог бы претендовать, прежде всего, потому что это был модельный образец, наверняка, начиненный разными аппаратами.

– Вы легкомысленны. Такие устройства – не мячи для гольфа.

И это прозвучало вполне доброжелательно, как будто он одобрял мой удар. Я бы теперь уже не мог поручиться, что дымчатый прибор действовал во зло. У меня сдали нервы, так сказать. Меня достало это телепание, пока я рассматривал ухо. Но вообще-то виноваты во всем именно уши. От такого зрелища любой утрачивает свое чувство юмора. Но я не оправдываюсь. Лучше бы ему вообще этого не видеть.

Но он как раз увидел. Потрогал ухо клюшкой для гольфа, перевернул носком домашней туфли и покачал головой. Лицо его приняло выражение озадаченного попугая. Глаза засветились желтым без вкраплений.

– Вот вам пример общества, которым я наказан. Хорошо, что их иногда хотя бы можно запереть в сумасшедшем доме.

История с ушами продолжилась, когда я поставил на место стол и сел рядом. Я должен был проникнуться этой историей. Уши действительно были отрезаны, но без боли, и мое присутствие здесь имело отношение к этому увечью.