Помоги проекту - поделись книгой:
– Отсталость, если подумать.
Светловолосый мальчишка на скамейке расхохотался во все горло, и веснушчатый следом за ним. Они едва не сцепились, не выпуская из рук блокнотов, эмоции вьются у обоих над головами распаленным пчелиным роем. Общие эмоции. Мне так странно это видеть, только пока не могу сообразить почему.
Ала вздрагивает.
– Это не Валюс там? – Она морщит лоб. – Валюс Металл Бой.
Ала впервые видит его живьем, но имя вспоминает. У Алы потрясающая память. Валюс Металл Бой – наверное, один из нескольких десятков Валюсов в списке ее друзей. Ала оживляется.
– Новости читала? – спрашивает она. – Новые факты насчет дисперсии.
– Нет еще.
Ала хочет что-то сказать, но спохватывается.
– Сейчас кину тебе ссылку. – Ее пальцы мечутся, как лазерные лучи в операционной; со своим блокнотом она снова становится бойкой и уверенной – настоящая прежняя Ала.
Я все еще сжимаю в руках этот клочок бумаги. Неожиданно нападает желание признаться. Знаю, что рискую, но мне все равно.
– Я, – говорю, – хочу побегать.
– Здесь? – не понимает Ала.
– Наверное.
– Но ты же не одета.
Ала имеет в виду, что я не в обуви для бега и без защиты.
– Ну и что.
У Алы на лбу собираются складки, я сотни раз видела их на экране.
– А у тебя потом температура не повышается? – говорит она маминым тоном, может, даже более угрожающим.
– Не знаю.
– А ты измерь. Если повышается – сама понимаешь.
Понимаю. Если температура повышается – значит, я не адаптируюсь.
Все еще сжимаю листок. Ала это замечает.
– Лучше выбрось его, – советует она.
У меня из головы все не идут те подростки на скамейке в парке. Рассказываю про них маме. Она вздыхает, но, спохватившись, начинает смеяться:
– Теперь сама видишь, общаться через блокноты намного проще.
Как мама иногда запросто расставляет все по местам. Те двое на скамейке едва не поссорились, глядя друг на дружку, а блокноты взяли – и мигом все уладили.
Обуваюсь в кроссовки. Я в парке не побегала. Правду сказать, и мы с Алой едва не поссорились. Наверное, это последняя наша встреча. Общение катастрофически не удалось. Мама никогда не упоминала, что после того, как она долго не виделась с подругами, общаться было трудно.
– Вижу, ты не прочитала новейшие рекомендации, – говорит мама.
Не прочитала. Не прочитала. В последнее время подумываю не читать всего. Но легче решить, чем сделать. Когда долго не читаешь, охватывает беспокойство и перестаешь понимать, где ты и что делаешь. Хорошо Ининым ровесникам. Золотой возраст. Когда половину времени можешь не читать. Обуваюсь и чувствую, как кроссовки облегают ногу.
– Эй, – говорит мама. – Почему не прочла?
– А это важно?
– Как посмотреть. Там кое-что новое насчет дисперсного мышления. Тебе бы это помогло.
Голос у мамы спокойный, ей можно медаль выдать за безмятежность. Она вообще совершенство, если не считать этих вздохов.
– Попозже, – говорю ей.
Позже прочитаю. До самого вечера буду читать. Я ведь постоянно читаю, всю свою жизнь. Глаза – это два органа, которые в моей жизни больше всего занимаются спортом. Хорошо еще, что они не портятся, все и сделано для того, чтобы не портились. Многократными лазерными процедурами. Теперь не увидишь человека в очках. Когда мама рассказывает о прошлом, кажется, будто слушаешь про маскарад. Каждый четвертый – очкарик, каждому третьему ребенку ограничивали книжную нагрузку. Как бы нам приходилось жить с глазами, которые портятся, и с ограничением нагрузки – не представляю. Теперь это немыслимо.
Проверяю, нет ли чего в блокноте. Совсем не проверять не могу. Не могу совсем отключиться.
А вдруг Ала захочет мне что-нибудь сказать?
Сегодня удается побегать. Еще тогда, когда там, в парке, ждала Алу, суставы просили движения. Уже на первом круге начинает рассеиваться туман, который обычно зависает над мыслями. Этого тумана не замечаешь, потому что мысли постоянно работают в разных направлениях. Туман, наверное, воображаемый, однако каждый раз он рассеивается.
На втором круге думаю о подростках в парке. И, хотя они смеялись не переставая, мне не кажется, что им было так уж весело. Еще раз процеживаю через мозги то, что увидела: два дружка сжимают в руках блокноты, не поднимая от них головы. Какое уж тут веселье.
Мое внимание привлекает парень.
Со стороны он выглядит просто как субъект, который вышел из дома и движется в выбранном направлении. Пробегаю мимо, стараясь на него не пялиться, другими словами, пытаюсь справиться со своим недостатком – желанием разглядывать живых людей. Когда сделаю еще один круг, парня уже не будет. Выйдя на улицу, все идут в определенном направлении, никто на одном месте не топчется – это был бы еще один способ напрасно тратить время.
Делаю еще круг. Парень стоит на том же месте, и это непривычно. Бегу дальше – мне-то что. Когда выхожу на следующий круг, ум у меня работает совсем по-другому. Резко оборачиваюсь и понимаю: парень уже некоторое время смотрит на меня. Он в спортивной обуви, но не в полной экипировке, точнее, только в шортах и в майке. Что он здесь делает? Тоже круги наматывал? Чего он на меня смотрит? Чего хочет? Мы все равно друг с другом не заговорим, так не делается. Мы же не договаривались заранее.
Так и есть, он со мной не заговаривает, знает рекомендации. Но стоит и никуда не уходит. И меня охватывает странная эйфория. Избыток эндорфинов, думаю я, и принимаюсь разглядывать ворон, голубей и несколько деревьев вдоль дорожки. Вот на это я вчера лазила.
Мне приходит в голову, что с этим парнем что-то не так. Дело не в том, что он никуда не идет, а торчит на одном месте. Что-то неладно у него с ногами, только не пойму что. Наверное, впервые такое вижу! Не могу поверить. Сердце начинает биться чаще.
Почему он так странно выглядит? Может, если долго здесь бегать, со временем ноги становятся такими? А может, он вообще не бегал, может, лазил на дерево, может, делал еще что-то, только что – непонятно, поскольку больше на улице делать нечего.
Оставшиеся три круга не бегу, хватит с меня. Когда выхожу со стадиона, вижу, как он мне машет, вернее, поднимает руку, повернув ее в мою сторону. Это такое странное движение – потому что новое. Поищу его в системе, вдруг найдется.
Возвращаюсь домой, и Ала меня встречает девятью улыбками. Ала, прежняя Ала. Она изменяет по степеням сравнения английские прилагательные:
– Не злишься? – спрашиваю.
– А чего злиться-то? – Ала, наверное, уже все позабыла, это в ее стиле. – Видела, учительница тебе письмо прислала?
– Нет, – говорю.
– Вон же оно, читай скорее.
Педантка. Контролерша.
Когда захочу, тогда и прочитаю. Вот так. А только я знаю, что так не будет. Учительница и все остальные видят, когда письмо открывают. Так уж оно устроено. Не могу показать, что я не слушаюсь.
– Чем занимаешься? – спрашиваю, хотя и сама вижу.
– Историю учим с Гретой.
– А, – говорю я.
Очень хочется прибавить «тогда не буду тебе мешать», но Але помешать невозможно. Так у нас, и у Алы в том числе, мозги работают. Она одновременно играет в баскетбол, учит историю и болтает со мной. Еще выдувает пузыри из мятной жвачки и слушает музыку, которую слышно и мне.
Так работают мозги почти у всех. Только не у меня. С моими мозгами что-то неладно. В последнее время они работают не так хорошо, как следовало бы, – например, я ловлю себя на том, что слишком углубляюсь в один предмет. Скажем, в запах, который Ина приносит с собой на ладони, когда ей не удается его уничтожить агрессивным мылом.
А сейчас я бы очень хотела углубиться в другой предмет – сосредоточиться на том парне, которого видела сегодня, когда бегала.
Мне мешает лицо Алы. Когда я на нее смотрю, лицо того парня тускнеет. Но я не могу сказать Але, что она мне мешает. Не могу и отключиться как ни в чем не бывало. Придумала. На место кудрявой Алиной головы прилепляю голову того парня, убрав изо рта мятную резинку, а вместо глаз горчичного цвета вставляю два черных глаза, которые видела в парке.
Долго-долго думаю о нем и ни о чем больше.
Вижу не только лицо – вижу его целиком. Весь его профиль, потом отдельные части, особенно ноги. Мускулистые, но еще не такие, как у взрослого мужчины. На голенях темные волоски, кое-где синие жилки. На правой голени сбоку царапина. Там вижу землю, смешанную с… в каком фильме ужасов я это видела? Может, фильм был скорее неприличный, а не ужастик?
Дольше думать не могу – влезает мама:
– Почему не прочитала?
– Мама…
– Учительница не может с тобой связаться. Ты понимаешь, что должна быть подключена?
– Я подключена.
– Не для всех.
– Чего она хочет?
– Я не могу знать, чего хочет она.
Но меня занимает кое-что другое.
– Мама, я тебе что-то скажу.
– Подожди. Ты температуру померила?
– Нет. Но чувствую, что она на полградуса поднялась.
– Всего на полградуса?
– Я старалась бежать не очень быстро и
Почти так и было.
– Вот как.
– Мама, я видела мальчика. Он бегал без оболочки. Понимаешь, что это значит?
Я сама себя обманывала, делая вид, будто не знаю, о чем говорится в письме. Стала читать – и нисколько не удивилась. Я почти угадала: вечером меня ждет встреча с учительницей. Наша учительница чуть постарше моей мамы. Она почти всегда веселая, а в ее голову, наверное, вмонтированы семь мощнейших процессоров. Она транслирует нам информацию с невероятной скоростью, как если бы сама была компьютерной системой. Но это никого не удивляет. Только меня, у которой мозги работают слишком медленно. Информация принадлежит всем: едва подключаешься к системе – уже не надо ворочать мозгами, пытаясь вспомнить то или другое. А предкам приходилось заучивать все наизусть, и потому я им очень сочувствую. Такая трата времени.
Учительница озабочена моим поведением. Вернее, ее беспокоят мои приоритеты. Она припоминает живую еду, бег и…
– Грита, ты мало общаешься.
– Я стараюсь, – говорю.
– И список друзей у тебя маленький. У тебя все хорошо?
– Я постоянно его увеличиваю.
– Знаешь, ты очень способная.
Она судит по тому, как я выполняю задания. Значит, я получила плюс.
– Эти пробежки отнимают время, так ведь?
– Я не часто бегаю. Раз в неделю.
– Грита, это чаще, чем позволяет твое здоровье. Сама понимаешь.
Понимаю.
Немного помолчав, учительница улыбается и гладит меня по голове.
– Переходный период. Сама знаешь. Потом будет легче.
Ага.
– Больше разговаривай. Шути. Высказывай мнения. Участвуй. Живи. Ты почти ни во что не играешь.
Вздыхаю.
Поделиться книгой: